Прибой

Но сколько бы волна не уходила,

Луна её обратно возвращает,

Я встречу тебя утренним приливом,

Как будто бы у берега нет края. 

я знаю. волны возвращаются к берегу, когда в океане им становится неудержимо голодно и холодно, а берег — он всегда горячий, особенно днем, в полуденную жару. вверху припекает, но на глубине такая мутная мгла и такой пробирающий холод, что хочется поскорее к песку. русалочий жир позволяет хвостам не мерзнуть. зато руки, живот, шея и лопатки на определенной глубине ощущают себя тунцами, засунутыми в морозильную камеру. луна над нами хохочет. я знаю. «кафе у рикки» горит на телефоне не хуже солнца в тридцатиградусную жару с парниковым эффектом, отчего мои ладони потеют и я дважды пытаюсь смахнуть входящий вызов. не получается. — поставку фруктов задерживают сегодня. из-за шторма. рикки? слышу, как сотрудник шуршит миксером. — я учту. в такую жару только безумный захочет выходить из-под кондиционеров. адская австралия. чувствую себя пингвином. вода в паре метров от сандалий. пройтись, утопая пальцами в песке, не получится, не сосчитав в уме до 10. один. два. три… я снимаю сандалии. крючок скрипит о песок и царапает ноготь. нужно успеть, пока пляж пустой. камни ворочаются в клубке воды, я слышу пузырьки, всплывающие к солнцу — их всегда слышно даже с берега. никто, кроме меня, их не слышит. морские черепахи, быть может, тоже, но скорлупки их яиц давно высохли после приливного вылупления. я дышу легкими на пять. шесть… солнце уже запекло мою кожу на голове, и от неё теперь будет пахнуть, как от йодовой сетки. зейн скажет: «рикки, от тебя, как от засоленной рыбы, пахнет». придурок. мы расстались в конце июля. в сезон дождей. скелет недоползшей до воды черепашки белеет пластиковой оберткой от батончика. свиньи. столько чаек умирает от пластика! восемь. мы расстались в июле. сижу теперь с дочкой клео и льюиса. её нужно забрать из сада в шесть. зейн будет названивать. прячу сумку в песок под камни. зейн неплохой. наш с ним бизнес до сих пор процветает. девять. песок был недостаточно мокрым. я вхожу в воду. прилив встречает меня россыпью алмазов. водоросли, раковины и ракушки, кусочки кораллов и всё тот же песок — всё к моим ногам, будто дань отдает. вот теперь я точно в воде. секунда. две. три. вода облизывает лодыжки, режет тупым ножом эллипс, отделяя сухую кожу от мокрой. и солнце жарит ту, что не в воде, до красноты. я начинаю обгорать. четыре. пять. шесть. семь… шаркаю по дну, как будто мне 80. мне 36. клео вчера звонила из северной каролины. там был дождь со снегом. местная фауна атакует нашего биолога. говорит, что они с льюисом вернутся в начале осени. а у нас +30. десять. внутренности тяжелеют. в ногах шесть гирь. одна в пояснице, две в бедре, две в голенях и одна на кончике хвоста. хлоп. миллионы пузырьков. отец заболел пневмонией. летом! ему бы поближе к воде быть, но он упрямится и пьет горячий чай в стационаре с открытым видом на местные аттракционы. я хватаю руками пузырьки. они всю меня обволакивают, как личинки вольфартовых мух , но я не могу их разогнать полностью: они в ушах, в пупке, в каждой чешуйке, в каждой ресничке. глаза привыкают к подводному свету, и хвост становится легким, как рука. я хочу понять солнце. у него глаза цвета синей голубики. если лечь на живот, опустить руки и дать хвосту держать тебя, как спящую акулу, то солнце хватается за позвоночник косыми стрелами, и тогда я выплываю на поверхность. вода за сотни волн до берега — чистая и спокойная, как наевшейся зверь. я слышу ее желудок. она ворочает камнями. дышит животом. вдох — пузо надувается. выдох — вода заливается в пупок. я дышу носом. воздуха мало. надо мной солнце. и тут оно не жжет. оно смотрит на меня, а я смотрю на него. чешуя моя сверкает, каждая чешуйка как маленькое солнце. тысячи зеркал, в которые оно может смотреться. мне не страшно. я не боюсь воды. я знаю здесь каждый камень, как каждый островной закуток знает любопытный сторожил. иногда я беру со дна камни и оставляю их в других местах. дельфины тоже так делают. ракушки и камни — наши следы. я закрываю глаза. слышу, как волна приносит звук моего мобильного. зейн… я хлопаю руками по воде. дальше от берега. дальше. толстый хвост кувыркается, и я ныряю на дно. там только звук камней. там только звук бездны. спустя час я засыпаю. я засыпаю поближе к скалам — там нет акул и много рифов. рыба-хирург тычется в мои ребра. веки тяжелые. вода заливается в нос, выходит изо рта, и легкие надувают мой живот — там сотни пузырьков помогают мне не умереть. чешуя трется о риф. я игнорирую рыб. сны у русалок похожи на пленку от новорожденных телят — я вижу в них лица дельфинов и акул, а потом лица подруг: у эммы волосы короткие, до плеч, и она накачала их и грудь, как плавчиха настоящая. на ней поверх чешуи рубашка из льна. пузырьки в ней застревают. нет. не чешуя. кожа матовая, загорелая. я просыпаюсь, давясь водой. на меня находит икота. скалы пусты. две чайки чистят перья. — привет, рыбоглоты. — здороваюсь с ними, хотя и не понимаю их. будь я меньше, сожрали бы меня. с трудом забираюсь на камни, царапая чешую о сколы камней. рыбья кожа толстая, только жир течет. зеваю во весь рот. выставляю руки вперед, соревнуясь с солнцем по скорости. и оказываюсь быстрей. обсыхаю на 10. пять. шесть. хвост шипит — чайки думают, я шашлык, говорящий мангал. они хлопают крыльями и улетают. восемь. солнце горит как уголек. чешуя горит. я икаю. задерживаю дыхание. руки в кулаках потные. десять. на ноге кровоподтек. снова икаю. — да что же такое! дурацкие сны. эмма написала две недели назад, что приедет в этом месяце. родители давным-давно продали дом, но она поняла, что скучает. к тому же — она открыла тренировочный центр недалеко от золотого побережья. успешные спортсмены в каждом сезоне. вот что. пятнадцать. икота проходит. «она скучает». солнце меня всё-таки обожгло. оно не любит соревнований. на заднице следы от камней. кожа красная, обгоревшая. по скалам, через ущелье, потом 5 часов по берегу. к шести часам как раз заберу малышку бев из сада. я падаю на камни. горячо до безумия. на мне останется след, как от горящих спиц. слышу, как что-то падает в воду. тяжело и гладко соскальзывает. как масло с кожи. не думая, ныряю, хотя в действительности — собиралась переться пешком. секунда, в ногах пузырьки. вода залезает в лифчик, трусы, под кожу. четыре. задница тянет наверх, но я гребу руками. глаза жжет. ничего не видно. солнце дикое, нахохлившееся, как кока-кола, простоявшая на жаре. оно черное здесь, когда я человек. шесть, легкие набились водой. задерживаю дыхание. шевелю пальцами. вода между ними, как пиявки. в грудь будто набился бразильский орех, содержащий афлатоксины. десять. хвост не чувствует холода. солнце голубеет. синие голубичные глаза. ловлю книгу. дышу. выдыхаю. вдыхаю. свет. подмышки мерзнут. грублю самой себе: «твою мать, рикки, ты дура». читаю волнистый переплет — «невероятный путь бетани хэмилтон» . кто-то оставил книгу на скалах? я вспоминаю свой сон. эмму в льняной рубашке. эмма не убегает. это я… «я хочу уйти. родители забирают в путешествие. я скоро вернусь». ложь. мне за тридцать. эмме за тридцать. больше десяти лет никто из нас не уходил и никто не возвращался. мы — не волны. мы — берег. ночью на подушке сплю беспокойно, поэтому к утру она оказывается на полу. «хочу хлопья» — шепчет бев, стоя на цыпочках, потому что у неё аутизм, и она не сразу меня слышит, когда я говорю ей про диабет. «хочу хлопья» — дважды. и я сдаюсь, засыпая их в молоко с горкой. бев выкладывает ракушки в одну линию, как подводный состав. — в садике сегодня цирк. — бев, ты слышишь меня? — в садике сегодня цирк. в кафе тоже. посетителей битком. у меня волосы от пота на затылке влажные. 99% h2o. только бы не скатилась к шее. я встаю под кондиционер, проверяя таблицу с отчетами. сегодня — суббота. бев нужно искупать. покупателей — что рыбешек на рифовых пастбищах. я — беспомощный эмбрион. нужно навестить папу. — зейн не заходил? — нет, — у сотрудника глаза в одну точку. мой анабиоз давно кончился. я не кусок отколовшегося айсберга, которому нужно таять сотни дней под палящим солнцем, чтобы наконец оттаять. я — не нунатак сейчас лето. + 30. я пишу ему, что с выручкой к концу дня случится аневризма, и кафе зальет людской кровью. голые рыбешки без голов валялись этим утром в сетях — чайки выклевали им внутренности. пахнет соком ананаса. сцена натерта до блеска. эта ольфакторная пирамида состояла из аромата клея, жареного хлеба и газировки. запах микрофона тут же. я сушу свои ладони в тайне от всех. к трем часам берег становится бледным, как рыбья кость, и я прячусь под купол террасы. я купила себе дом четыре года назад, думая, что моя с зейном связь обрастет черепаховым панцирем с нежной плотью внутри, но наше па-де-де , увы, рухнуло беспомощным тюфяком. балет в моей жизни закончился в пять. мама ушла, хлопнув дверью. я выкинула пуанты в средней школе, потому что смотреть на них больше не было сил. я снова вошла в раковину, желая нарастить сколотый перламутр. нужно навестить отца. и забрать бев в шесть. берег спокойный. прилив почти незаметен. домик сух. половицы скрипят, как тальк. я отпиваю воду со льдом, обкусывая трубочку: привычка клео, которую я переняла, как маленькая. солнце блестит, как реликтовое излучение. сейчас всё взорвется, и вода с небом местами поменяются. стягиваю волосы в хвост, но не успеваю затянуть их резинкой. по берегу бежит эмма. это точно она, потому что я ударяюсь о пол террасы коленями, когда наспех, забыв в волосах руки, пытаюсь встать. грохот даже за милю слышно. у эммы наушники. точеный профиль. почти платиновое каре. я присматриваюсь и знаю — зрение русалки хуже её обоняния и шестого чувства. это точно. Эмма. Эмма. Эмма. так волны разбиваются о скалы. дельфины хлопают боками друг друга. камни ворочаются в глубине. давно она здесь? почему не написала? почему не позвонила? какого черта от зейна пять пропущенных, а от эммы — ни одного? прихожу в себя от лужи под ногами. стакан с водой укатился в песок. не заметила, как прилив дошел до меня водопроводной водой. сколько у меня секунд? зазывают ли сирены женщин? я спрыгиваю с сухих досок. бегу, утопая в песке. береговые колючки кусают подошвенную кожу — короткое замыкание. реликтовый свет. на бегу, оглядевшись по сторонам, срываю топ вместе с бюстгальтером, чувствуя себя такой важной дурой, будто океан меня сейчас поглотит, как осебергскую ладью . наверное, девять. ноги ударяются о тихую кромку. океан возмущен. он сегодня так приветлив. я же — груба, как панцирь моллюска. десять. ноги барахтаются, я пытаюсь зайти глубже, чтобы не пораниться о дно. одиннадцать. ступни хватают сотни мелких пузырьков. тяжелые рыбьи кости. сросшиеся конечности, как у младенца-уродца. эмма далеко убежала. нагоняю её у одной из бухт, недалеко от ручья таллебуджера, и подставляю чешую солнцу. от волнения едва могу дышать. хотя есть и легкие, и эти легкие сплошь в вспомогательных пузырьках. они не дают мне тонуть, но я все равно, как дохлая рыба, глотаю воду. у эммы ровный загар, широкие плечи и крепкие ноги. она страшно вытянулась, и похожа теперь на Ихи , искупавшуюся в белых песках. на её коже блестит вода — простой человеческий пот, как тысячи кристаллов на солнце. и ни одной рыбьей чешуи. спортсменка. эмма. солнце купается в бухте. эмма останавливается у группы камней, образующих тень. я тут же, не думая, показываю ряд рыжих плавников. воображаю, взглянет ли она на воду. увидит ли меня. у дельфинов ведь не бывает рыжих хвостов. погружаюсь на дно и сразу всплываю. совершить ли прыжок, больно ударившись о воду, так чтобы синяки остались на животе? камни шепчут мне гадко со дна: «дура, ты, рикки, она уже не русалка. если и увидит, то только блеск на воде, ручной, как ребенок». щеки горят. я всегда краснею, когда думаю, что на меня будут слишком пристально смотреть. я такая неловкая. — рикки?! волны приносят её окрик. я улыбаюсь, показывая обгоревшие плечи, смазанные русалочьим блеском, и белые волны волос. голубые глаза щурю. так больно. эмма на берегу разувается, снимает шорты, но остается в рубашке, кидая все остальное вместе с наушниками между камней. чайки позаботятся о ее приданом — надо же в песок закапывать. забыла, эмма? у эммы купальник черный. слитный. льняная рубашка сверху. я вдыхаю, и волна услужливо приносит запах бергамота и чего-то мускусного. я чувствую себя рыбой. у рыб ноздри ведут в слепо замкнутые мешки. через одну вода входит, через другую — выходит. половые феромоны выходят раньше феромонов тревоги. я ранила вчера чешую. пусть догоняет. мысль безумная и внезапная, и я вижу, как эмма открывает в удивлении рот, когда я бью хвостом о воду. она знает — этот жест у дельфинов означает игру: догони, а я буду подставляться. посмотрим, эмма гилберт, какая из тебя пловчиха. почему ты не звонила? яркой, ядовитой звездой, игольчатым акантастером ныряю в самую синь, оголенную солнцем до дна, и мягко покачиваю ластом хвоста. вниз-вверх, вниз-вверх. я — огромное магическое чудовище, женщина с хвостом рыбы. я могу иссушить мелководье до дна. ныряю еще глубже и оборачиваюсь, разводя руки в стороны, ловя пузырьки. плывет моя эмма. глаза под водой едва открыты, вижу как потоки океана пытаются заполнить её внутренности, как щупальца матери, которую предала родная дочь. она убьет её. убьет. но эмма плывет, быстро, будто тоже русалка. всё ещё. я раскрываю плавники: тот, что от поясницы до второй третьей бедра, острыми шипами прорезает воду: вжик, вжик — так трутся камни, когда падают со скал в воду. мини-парус на моем хвосте. я встречаю эмму оскалом-улыбкой в паре метров от нашего с ней соприкосновения и сразу же выкручиваюсь, уплывая. я играюсь. но это не ребячество. так сирены зазывают негодяев. и всё же я чувствую себя перфенопой . эмма вдыхает кислород, я вижу, как дрожит её диафрагма, когда осматриваю её в этот миг под водой. у меня огромный русалочий хвост. её же ноги под водой такие маленькие. у неё ни приманки с собой, ни наживки. ни воблеров, ни блесен. только две маленькие ноги — мне переломить их, что периостракум раковины изгрызть до нежной плоти, сокрытой от солнца. сырой, таящей сокровища. её сережки слепят меня: на поверхности в них попадает солнце, и свет преломляется внутрь. обжигает. голубичный цвет становится розовым грубым соском. я ужасаюсь. я хватаю эмму за ноги и тяну на дно. слышу, как она взвизгивает. мы часто с ней так делали раньше: кто быстрее проплывет, кто дольше задержит дыхание. она обожает соревнования. я отпускаю рельеф её мышц. руки — не плавники. они всё помнят. машу ей и уплываю. а она за мной. эмма просто отлично плавает. у скал и рифа она загоняет меня в тупик. в действительности же, я просто поддаюсь ей. выплываем обе немного зеленые от водорослей, я подставляю всё ещё раскрытый плавник под солнце и знаю, как выгляжу — как тюлень, греющий пузо. эмма хватается за камни, чтобы дать ногам отдохнуть. с носа, с ресниц стекает вода. она шмыгает. каре прилипло к шее. — почему не позвонила? — кружу возле неё, как голодная рыбешка. нарочно задеваю то хвостом, то кончиками волос. показываю, какая я красивая и свободная. хвастаюсь, как всегда. эмма смотрит на меня, не отрываясь. — рикки. — ну что, рикки? глаза мои её оценивают по-разному, будто зрение моё монокулярное, как у рыбы. вот её плечи — широкие, как у волны. вот её глаза — темнее моих. начинается дождь. жара ведь была. + 30. но я видела, пока мы плыли, как опускались на дно рыбы — предвестники непогоды. — я только вчера приехала. искала, где остановиться. пока отдохнула… я клео написала. ну, конечно. клео. гавань в бушующем шторме. пирс в зеленой стоячей воде. я бы тоже сперва ей написала. — а рикки написать? у рикки и дом есть. говорю о себе в третьем лице, потому что вся уже рассыпалась на тысячу мелководных рыбешек. подношение божеству. дождь бьет эмму по макушке. отомсти ей за меня. милый, дорогой дождь. тобой океаны питаются, слизывая кислород с боков. рыбы сейчас все на поверхности. надышаться не могут. тобой. мной. нами. — о, рикки. две руки хватают меня, и я забываю, что наполовину рыба во мне глотает воду, отчищая легкие. дыши океаном, вдыхай ветер. выдыхай тоску. отдавай её воде. — ты всегда будешь им пахнуть, — её, меня, скалы избивает дождь. избивает по моей же просьбе. — чем? — «спрайтом». газировкой этой. я улыбаюсь. люблю блеск для губ с этим запахом. он такой жирный. его ни одна волна не смывает. липкими руками обнимаю ей мокрые плечи, обнимаю лен рубашки, чувствуя застежки купальника. хвост мой ощущает её колени, сталкивающиеся с чешуей. я знаю, что от меня пахнет тревогой. но эмма не знает. она не русалка. больше пятнадцати лет уже. — тут так пахнет рыбой. не знаю, что ей на это ответить. ты помнишь, эмма, так пахнет дом? мне не с кем больше кружить по этим местам. я одна. дельфины смотрят на меня, как на изгнанницу в своей же колыбели. русалки не зовут меня в свои купальни. я всегда была нелюдима. как только с вами сдружилась? — в рифах ведь много рыбы, эмм… эмма не отпускает. ее руки как сети: я даже не трепыхаюсь. поймали, наконец-то. а я рада. как хорошо встретить тебя, эмма, когда уже ничего не ждешь. она отпускает меня, переживая, что тяжелая, и снова хватается за камни. камни ворочаются под водой, недовольные, что им нужно мою работу выполнять. мы с эммой молчим. она по самый подбородок в воде. дождь холодит кожу. я касаюсь её волос. — такие короткие. осветляла? — немного. я не знаю, как быть. между русалками в воде всегда было много прикосновений. это язык рыб — вода и прикосновения. я разговариваю с эммой на языке, который ей сейчас приходиться вспоминать. дергаю плавниками, погружаюсь в воду и снова появляюсь на поверхности, потому что, хоть и дождь, но коже без воды так больно. я касаюсь её руки своей, переплетая наши пальцы, как макроцистисы сцепляются друг с другом, чтобы спрятать рыб от акулы. всё скользит и соскальзывает. шея её напрягается. я глотаю воду. — у тебя начнется мигрень. — строгий голос эммы хватается за меня, пока ее рука сцепляется с моей. — ты снова заглатываешь пол-океана. я нагреваю воду, чтобы было нехолодно. горячие источники — океан не против. я только фыркаю. не хочу. все эти слова — сплошной крик чаек. эмма красива, как капля дождя, когда в ней отражается солнце. я знаю, что у рыб летом голову сносит от океанических приливов. я с ума схожу. я с ума схожу. я, как бев, сейчас просто глотаю комок слизи из мною же повторенных слов. — мама умерла полгода назад. отцу позвонили недавно. у неё остался пес. папа заболел, и за псом теперь, видимо, я поеду. — выдаю, когда она спрашивает про зейна. у эммы дыхание ровное. спортивное. я облизываю губы, провожу кончиком языка от одного уголка до другого, слизывая блеск с ароматом «спрайта». предлагаю дотащить эмму до бухты, потому что дождь только усиливается, а в шесть нужно забрать бев из садика. — как бев? — ест одни макароны и хлопья. знает все виды рыб, как и её мама. эмма хватается за мои плечи. мы и русалками так делали. я говорю ей обнять меня. мой позвоночник весь в её рубашке. она оплетает меня как рыба-прилипала. я тихо ударяю хвостом, оставляя горячие камни остывать после моих рук. риф быстро сменяется дождевым бельмом. вода такая красивая во время дождя, если смотреть под водой. сотни танцующих кристаллов, иногда разбиваемых солнцем. сжимаю плавники, чтобы не ранить эмму. чувствую её бедра, её пальцы, её дыхание. мне приходится узнать, что дышать полной грудью рыбы не могут, а с эммой на спине — я как буек. меня тянет всплыть и подышать. мне хочется спросить её, почему она не приехала раньше. почему не приехала позже. вот была бы новость: нам по восемьдесят, а она тут как тут. но я глотаю эту мысль вместе с волной, и она выходит из меня с привкусом «спрайта». чувствую, как эмма дрожит. — мой дом у самого берега. уже близко. — еле ворочаю языком. он и правда стал рыбьим. ни говорить, ни мычать не могу. на берегу не высыхаю быстрее обычного. напоминаю эмме, что нужно будет вернуться за ее вещами. секунда, две, три. эмма оглядывается, проверяет нет ли никого. бежит ко мне домой за дождевиком. пять, шесть, семь. всё заново. проклятый дождь не дает мне высохнуть. я, потеряв всякий энтузиазм, падаю на песок — труп акулы, выброшенный на берег. небо серое, с подгоревшей коркой облаков там, где прячется солнце. оно мигает мне золотом губ. никакой голубичной синевы. я не в воде. я часть песка, и от меня начинает вонять рыбой. — рикки, вставай. я протягиваю к ней ладони, и с помощью эммы уже через десять минут сижу под крышей террасы. — давно ты здесь живешь? — четыре года. — я копаюсь в стеклянной миске, выуживая оттуда пачку «скитлс». эмма косится на пачку сигарет, лежащую там же. — это старые. я бросила два года назад, — поясняю я на всякий случай мисс «здоровой образ жизни». «скитлс» хрустит на моих зубах, я запиваю его газировкой. здоровый образ жизни не соблюдаем ни я, ни бев. льюис будет распекать меня месяц, если его не съедят крабы на побережье северной каролины. ограничиваюсь океаническим воздухом и холодильником, забитым фруктами. у меня хороший доход. собираюсь вот собаку взять. мамину. мальтийскую болонку. эмма говорит, что хочет принять душ. я высыпаю «скитлс» себе горкой в рот и иду за ней. в ванную комнату. в ванной хочется отвесить комплимент по типу «классная задница», но я сижу на закрытой крышке унитаза, пялюсь без зазрения совести на мыльные разводы по спине и говорю эмме про то, как хожу мимо магазинчика «все для сёрфа» и жалею, что в воде у меня хвост, а не две ноги. говорю, что читаю про неё статьи в соцсетях, что я не писала ей, потому что не привыкла писать первой. но всё это чушь. она должна меня извинить. я её люблю. эмма намыливает лицо, втирает в волосы пену, и пена падает комьями ей в выемку на поясницу. кожа её дергается, как будто судорогой. едва заметно. — травма, — поясняет эмма. — зато взяла золото. — чемпионка, — я разливаюсь водой на раковине, на унитазе сижу в раскорячку. кислота на языке и по щекам щиплется. эмма выше держателя для душа. пар заползает мне в уши. я боюсь, что он превратится в капли воды, и сдираю с вешалки полотенце, обтирая лицо. и пропускаю самую интересную часть мытья. — мне нужно забрать бев. — приготовить вам ужин? я улыбаюсь, и эмма охает. смотрю в зеркало. сухие губы потрескались, я давно не растягивала их в улыбке, и вот — так остывшая нуга трескается, когда её вдруг потянешь в разные стороны. мажу их бальзамом. аромат «спрайта» возвращается. ударяюсь ступнями о пол, скрепя суставами, как старуха. эмма вытирает тело полотенцем, которым я вытирала румянец с лица. бев жалуется на песок в сандалиях, когда мы подходим к дому. несет из цирка конфету, размером с кита. волочит её по песку. я леплю ей на пальцы ног пластыри у спуска к берегу. — бев, у нас дома гостья. — мама? — нет. эмма. моя подруга и мамина. — папа? бев не понимает. стучит конфетой мне по плечу. я поправляю её платье. — нет, не папа. мне не 17. я теперь до тошноты терпеливая. из бунтарства во мне только целая пачка «скитлса». живот скручивает. светлые волосы льюиса. глаза клео. нянька из меня — никчемная. бев повторяет: «никчемная». — ну спасибо. это-то ты услышала. я переступаю порог своего дома, будто он теперь и не мой вовсе. ключи звенят о тумбу, о шкафчик, о стену, пока я пытаюсь отряхнуть свои кеды от песка. бев убегает наверх, мимо эммы, мимо запахов из кухни, мимо всего, что могло бы заинтересовать любого другого ребенка. говорят, нужно заводить животных. вот заберу маминого пса… — я рыбу приготовила. ты горошек ешь? — ну раз он у меня в доме. ем, получается. у эммы только лицо стало старше. повадки остались прежними. стоит ровно. нисколько не горбится. руки на груди сложила, будто отчитает сейчас за что-то. и я по привычке скукоживаюсь. ни уплыть, ни утонуть. — у тебя раковина забилась. какая? та, в которую я спряталась? я пожимаю плечами: откуда мне было знать? мы с бев обычно у клео ночуем. там и телек есть. и игры. и вообще всё-всё. у меня бедность в душе, а не в кошельке. здесь я чувствую себя отшельницей. эмма уходит после ужина, потому что нужно забрать вещи с пляжа и вернуться в съемную комнату. я удерживаю её шутками, но те с каждым словом всё злее становятся. в конце концов эмма выдает что-то вроде: «я держалась от тебя подальше, рикки, потому что ты гребаный морской конек». бев конючит, дергая меня за футболку. хочет макароны, а не рыбу. горошек весь выковыряла, разложив «паровозиком». дверь хлопает. «морской конек»? оставшийся вечер держу пульс на звонке клео. но никто не отвечает, и шутка про крабов становится зловещей и пугающей. под монотонное лепетание бев мою её в ванной. она устала. засыпает прямо в полотенце. к ночи разыгрывается шторм, и ставни террасы грохочут, как адские звери из глубин океана. вон он — вытянул шею, воняющий дном левиафан. кидаю вещи в стирку, чтобы окончательно свести себя с ума от звуков. под утро засыпаю, но снюсь себе я. и я обгладываю раковины моллюсков на дне бухты. жир на моем хвосте отпугивает акул. плавники застревают в по глупости распахнутых пастях рыб. я и сама — одна сплошная рыба с пустым пузом, напичканным жемчугом. чешуя золотится, на дно падает солнце. оно зеленого цвета. круг весь в морщинках. «отдавай силу». камни на дне сотрясаются. кровать моя на первом этаже — сотрясается. утро выдается «полуииздохшим». мы с бев собираем по берегу пластик, оставленный туристами и местными. бев находит трупик черепашки, который я приметила еще позавчера. — скелет. — тычет в него палкой. — его тоже уберем. бев берет черепашонка в руки, но вместо того, чтобы кинуть его в пакет, бежит к берегу и выбрасывает его в прилив. тот жадно принимает подачку и забирает себе скелетик. — он до него не дополз. думается мне, ему эта вода — что сухие ветки залитому водой костру. я киваю, а потом ругаюсь, когда бев едва не обтирает об меня свои мокрые перчатки. и плачет еще долго, потому что те не должны быть мокрыми, а должны быть сухими. я не берусь их сушить, чтобы не подпалить случайно. так что истерику слушаю с достоинством стража у ворот чистилища. к девяти бев отправляется в садик. в девять тридцать мне звонит льюис. «извини, рикки, вчера так устали, что рано уснули». «придурки». «у вас всё хорошо?». «твоя дочь ест что-то, кроме макарон?» «это не ко мне, это к клео». я не замечаю, как вновь оказываюсь у бухты. ноги сами туда ведут. там тихо. льюис шуршит в динамик — то ли бреется, то ли в кустах сидит. я выжидаю долгую паузу, а потом слышу плеск воды. бреется всё-таки — делаю тут же вывод. солнце стоит ясное, погода — + 25. ни одной живой души, кроме чаек. дохожу до камней, но вещей эммы уже не вижу. «льюис» «да, рикки» «что ты знаешь о морских коньках?» «морские коньки?» «ты глухой?» льюис извиняется. на фоне я слышу голос клео. она тоже с кем-то разговаривает. надеюсь, что не с эммой. неловко бы вышло… «из необычного — у них самцы беременеют» клео ворчит на фоне, что было бы неплохо, чтобы и у людей было так же. ветер обдувает моё лицо. ракушки под ногами розовеют внутренним перламутром, как неживые эмбрионы. «о, недавние исследования показали, что почти все коньки бисексуальны». «м-м». что тут скажешь. «спасибо, льюис». «да это и в интернете найти можно. а тебе зачем?» «эмма вам уже писала?» клео выхватывает у льюиса телефон, и я слышу её радостный голос. как рада она, что эмма вернулась. что они снова все будут вместе. только вот с каролиной нужно закончить. «она насовсем?» клео смеется, потому что на фоне что-то происходит. «ну да. у неё спортивный центр где-то недалеко. вы уже виделись?» «не-а». — я очень долго растягиваю тупую гласную, как будто лгать у меня не в крови. «я так хочу домой, рикки. в каролине ужасная погода». «я тоже скучаю по вам». звонки с ними короткие. они постоянно на работе. у прибрежных скал телефоны — просто тупой пластик. я закапываю свой в песок и снимаю шорты. шаркаю по теплому песку, не боясь ни колючек, ни острых сколов камней. ссадина на ноге всё еще щиплет, особенно, когда на неё попадают песчинки. солнце манит меня позолоченной рябью, как священная фреска на стенах древнего дворца. разложенные в неправильном порядке иероглифы. голова начинает кружиться. нужно сходить к отцу. нужно забрать пса. мальтийская болонка. белая. как моя мама. которая ушла. солнце касается меня лапами волн, целует знакомым эллипсом. секунда. два. три… все уходят. только волны возвращаются. я ныряю с разбега, потому что плечи уже напекло. и так хорошо становится, когда их обдает прохладой. шесть, семь… круговорот солнца застает меня пузырьковыми брызгами. восемь… тяжелый хвост хлещет волну. и я уплываю к гроту. без клео я туда не захожу, хотя раньше даже кичилась своим одиночеством. бев научила меня — одиночество нужно любить. «ты его ненавидишь, рикки». дельфинов нет, никто меня не встречает. только волны качаются туда-сюда, туда-сюда, и солнце танцует на макушке невидимым жаром. и выползаю на берег, раскидывая руки на песке. песочный ангел не поддается. чешуя моя острая. только себя раню. закрываю глаза. сегодня я с солнцем не соревнуюсь. я как та черепашка. глупая маленькая морская черепашка. а посреди океан. не море. выйди сейчас из анабиоза и позволь сожрать себя какой-нибудь чайке. эмма любила её? какая глупость. какая далекая мысль, что до нее грести и грести, через всю широту океана. она замерзнет, если будет так долго плыть. она не сказала эмме о зейне. эмма снова сбежит. тридцать три. хвост превращается в ноги. с креста снимают тело мужчины. женщины жертвуют своими телами с начала начал. ты опоздал, спаситель. маленькие морские черепашки не все будут крещены водой. но может быть… может быть… бедра горят. тело тяжелое. быть может, меня солнце проткнуло? — рикки! мокрая ткань ложится на живот и половину бедра. секунда. отточенный механизм. два, три, четыре… — рикки! я слышу, как ворочаются на дне камни. — очнись, рикки! сухие губы касаются моих губ, и легкие рыбины во мне надуваются, как парус. солнце впустило свой яд. ноги в прибое по щиколотку. семь. губы со вкусом пива. мне на лицо выливают его же. — что ты творишь?! — кричу эмме в лицо. Эмма? десять. снова русалочий хвост. играет чешуя на солнце. эмма злостно убирает с меня свою рубашку, натягивая её прям так, мокрую, себе на плечи. две длинные загорелые ноги смотрят на меня из-под этой рубашки, все в песке и моей чешуе. сдирала она её что ли с меня? я пахну пивом. волосы теперь липкие. лодка эммы в паре метров стоит на мели. на голове кепка. — эмма. — ты ненормальная? что случилось, рикки? я просто… прилегла на песок… я хочу скрыться в воде, но эмма наступает мне на хвост, не боясь, что я проткну её своим плавником, и мы кубарем летим в прилив. у нее вода на лице. у меня в яремной ямке. у эммы идеальный макияж. с иголочки. как с обложки. этот хайлайтер теперь и на моих губах тоже. такая у неё теперь чешуя. наша чешуя. — я хотела увидеть тебя в гроте. а ты тут жаришься. — я в отчаяние. эмма поджимает губы, и ровный срез её скул дышит мне в шею. — насколько? — как беременный морской конек. эмма улыбается, почти смеется, а я все еще в чешуе, я чувствую её всю, наступившую упавшую мне на хвост. — я, пожалуй, залезу в лодку. начало положено, думаю я, когда мой плавник показывается рядом с бортиком лодки. красный, как кровь в её теле. вся её лодка в моем русалочьем благословении. дно океана к ней поднимется. я выплываю к ней с раковиной, уже вспоротой моими ногтями. жемчуг внутри — вкрапления жертвенника. эмма стряхивает со своих коленей песок, высыпая крупинки в нежное лоно. и я закрывают раковину. пусть растит своих прикормышей дальше. глаза у меня к берегу уже шальные. эмма отпивает остатки пива и надевает на меня свою кепку. русалка в кепке. и женщина в лодке с пивом. нам бы по лимонаду, по холодному душу, иначе за бев придется возвращаться социальным работникам. про грот мы обе благополучно забываем. — давай сходим к твоему отцу? — эмма стряхивает на берегу волосы и ждет, пока я молюсь на солнце и силу в руках. мне так смешно. мне хочется кататься от смеха по песку. эмма меня любила. я смотрю на неё весело, как когда-то очень-очень давно, и вижу, как смешивается она вся, как удивляется, будто тучи рассеялись в разгар грозы. — я люблю тебя, Эмма. Эмма. Эмма. Эмма. она, видно, не знает, что сказать. больше пятнадцати лет прошло. эмма опускается ко мне в песок. я подтягиваю ноги к груди. я будто всю колошматит: — я не закончила университет и пять лет прожила в майями, начиная с серфинга. у меня была парочка отношений, и все — с девушками. я красила волосы, тренировала новобранцев. была три раза за границей. я не общаюсь с родителями уже десять лет, рикки. я думала, если вернусь, то вот такой — свободной и классной. как этот твой зейн. — зейн не свободный. у него график бешеный. и он названивает мне, как придурок, хотя я всегда отвечаю ему в общем рабочем чате. — рикки… — ты что-то бы хотела изменить? я касаюсь её волос, заправляя каре за ухо. местные ребята из серф-клуба возвращаются домой и свистят нам. я угрожающе кидаю в них эммину бутылку из-под пива. как хорошо, что я успела высушить хвост. успеваю нагреть ладони, чтобы влага от бутылки испарилась. эмма касается меня своим телом. плечами. лбом. — уже всё изменилось. я думаю о кафе, о зейне, о бев, об отце. и думать теперь о них легко. — ты говоришь, еще собаку забрать нужно? я хохочу. ответственная эмма. мне тебя не хватало. прилив у моих ног. Эмма.