Ясураги

— И что же, впрямь никого не было? — Коё слегка нахмурилась, перебирая в руках свои деревянные шпильки, прежде удерживающие копну волос.       Чуя явился в кабинет руководительницы отчитаться о выполнении поручения, прежде чем отправиться в свой новый дом. Если, конечно, его можно таковым назвать.       Ведь сам термин этого, столь загадочного для юноши, слова подразумевает под собой не только крышу над головой. Этой самой «крышей» может стать абсолютно что угодно, укрывающее слабое тело от проливного дождя, но согреет ли оно душу? — Нет, госпожа Коё. Мне не пришлось никого повстречать. — Накахара все ещё обращался к новой знакомой на «вы», хоть она и старалась перейти на менее официальную ступеньку взаимодействия.       Ронин кивнул, будто это действие придаст его же словам большую убедительность. Он решил не упоминать свои необыкновенные ощущения, что получил на территории святилища, как минимум потому, что они были... Странными? Необычными, в какой-то мере, а также совсем не поддавались описанию. Казаться обезумевшим в месте, где можно начать жизнь с чистого листа, не очень-то и хотелось. — Ладненько, — женщина хлопнула ладонями друг о дружку, и резкий звук раздался в тишине помещения. Она явно беспокоилась за того, кому непосредственно и отправила письмо, человека, по совместительству живущего в том самом храме. Однако почему-то очень не хотела, чтобы это волнение стало заметным. — На сегодня ты свободен, Чуя. До фестиваля остается несколько недель, поэтому мы не слишком торопимся. — Доброй вам ночи. — самурай не стал задавать лишних вопросов, хотя их все еще оставалось приличное количество. Они друг за другом наполняли голову рыжеволосого, кажется, ещё за некоторое время до самого прибытия в деревню... Вновь махнув головой, Накахара приоткрыл входную дверь. — Иттекимасу. — Иттерасшай! — Коё мягко улыбнулась, провожая уходящего взглядом.

***

      Повторяющиеся действия сменяли другие повторяющиеся действия, и Чуя быстро вошёл во вкус круговорота нестихаемых день за днем подготовлений к мероприятию. Простой труд наполнял голову приятной тяжестью, отвлекая от тревожащих прежде мыслей.       Накахара все глубже погружался в течение новой, спокойной, размеренной жизни, проживая дни в не особо отличающемся друг от друга ритме. Это было странное чувство. Самурай не ощущал себя чужаком, но точно понимал, что отречен от общественности.       Мирная жизнь была другой. Совсем другой, и Чуя сомневался в том, что когда-нибудь сможет её понять.       Сегодня, по поручению Озаки, ронин помогал владелице небольшой лавки, популярность которой заключалась в открытой кухне и вкуснейших моти.       Систематические действия успокаивали и накладывали некий медитативный эффект, несмотря на то, что Накахару постоянно отвлекали сторонние диалоги.       Не обращая должного внимания на позднее время, рядом с магазинчиком собралась группа детей, возглавлял которую отличающийся ото всех юнец лет шестнадцати на вид.       Стоит признать, самурай посчитал его одним из самых необыкновенных жителей. Парнишка имел белёсые волосы чуть ниже лопаток, обычно собранные в косу, окрашенные в совершенно отличные друг от друга цвета радужки глаз. Наверняка именно поэтому он заинтересовывал и привлекал столько внимания младших, да и не только из-за внешности — шкет являлся невероятно оживленным и активным настолько, что ощущался вездесущим.       Чуя периодически обращал внимание на его слова, однако улавливал лишь отдельные кусочки каких-то слухов или местных легенд, так как ходил туда-обратно, а в остальное же время ностальгически вспоминая о своем детстве, когда по ночам он с «братьями» травил подробные истории, дабы снять скуку и отвлечься от дел трепетанием нервов друг друга.       По-настоящему стал вслушиваться самурай лишь тогда, когда речь в компании зашла о том самом храме, в котором ему пришлось побывать днями ранее. Интерес к тому месту не угасал, возможно, то было обыкновенное человеческое любопытство, а может быть, разгорались в душе те самые неописуемые речью чувства, которые Накахара ощутил на территории святилища. —... Однажды неизвестный священнослужитель погиб в этих горах, и была его душа так обозлена на друга, не предупредившего о камнепадах, что обратилась в лиса-ёкая! — Николай активно жестикулировал, будучи явно заинтересованным в мифе, о котором сам же и повествует. — Кицунэ проживает в том скрытом от обычных людей храме уже тысячи лет, только вот сердце стучит уже не его — человек исчез, его больше нет, остался же лишь неупокоенный дух! И был он таким могущественным, что все другие ёкаи, духи и монстры признали его высшую власть, став преданными служителями! Говорят, что лис до сих пор обращается в прекрасного молодого мужчину, дабы обманывать заблудших странников. — А я где-то слышала, что он был никаким не священнослужителем, а ронином! — вмешалась в рассказ некая девочка, а за ней послышались и другие голоса, каждый из которых ведовал свою, «совершенно верную» версию легенды. — И тем более, его давно зачислили в мёбу!       Конечно, ничего подобного произойти в реальности никак не могло.             Чуя усмехнулся про себя, стыдливо признаваясь самому себе, что чуть ли не повелся на обыкновенный местный миф, которые существуют в абсолютно каждой деревне, созданные взрослыми, дабы незаметно управлять своими детьми и страшными историями ограждать их от лазания по заброшенным зданиям.       До чего же забавно наблюдать за тем, как многие из них пытаются спорить о несуществующей истине.       Однако в голове самурая все еще не укладывались мысли, касаемые своего же самого первого поручения. Судя по всем услышанным им историям, можно предположить, что в храме очень давно никого не бывало, да и оказаться там, что уж, найти храм изначально непросто, факт чего тоже получилось явно прочувствовать на своей шкуре. Зачем бы Коё отправляла письмо в необитаемое здание? Да и заброшенным оно в самом-то деле ни капли не выглядело...       Поставив на пол небольшой кухни последнюю из коробок, которые необходимо было всего-то перенести с улицы во внутрь, Чуя выдохнул и выплыл из раздумий. Вышел из помещения, оттянув вниз бамбуковую «шторку». Над головой уже вовсю сверкали тысячи комет и звезд, теряясь и перекликаясь между собой в бесконечно-темном небосводе. Стоит признать, ронин немного задержался, отойдя от запланированных ранее на работу часов, однако ни капли не жалел об этом, по горло насытившись нахлынувшими воспоминаниями самого начала своего жизненного пути.       Попрощавшись с хозяйкой, находившейся в основном из внутренних помещений прилавка, получив десятки благодарных слов и несколько булочек хоккайдо в дорогу, Накахара сошел с крыльца, прикрывая за собой тонкую дверь.       Тёплый ветер облизывал лицо, развивая рыжие пряди волос. Покачивались ветви старой раскидистой по сторонам сакуры. Вечерний воздух казался необыкновенно свежим и чистым.       Деревня засыпала, и весь мир будто бесшумно вздыхал, сбрасывая со своих плеч усталость, накопленную с прошедшим днем. Первая четверть луны отбрасывала не греющий серебристый свет. Улочки, днем полные голосов, стихали и растворялись в общей картине поселения. Темные силуэты домов, слегка подсвеченные лишь одинокими фонарями, точно так же смазывались в единое целое.       Чуя глубоко вздохнул, чувствуя, как влага оседает в лёгких, и зашагал вперед по пустым улицам.       За центральной площадью начиналась улочка, ведущая к рёкану. Здесь было ещё тише — дальше от центра и ближе к лесу, который извилистыми тенями возвышался над домами.       Ветер вдруг стал резче, разгоняя по воздуху листья. Зашуршали кусты, будто кто-то осторожно пробирался сквозь них. Самурай несколько напрягся, ускорив шаг. Кем бы ни был человек, редко он властен над собственной фантазией, которая подкидывала в мысли неприятные образы, возрастающие из темноты.       Накахара быстро добрался до собственного дома, издалека заметив небольшой силуэт, юркнувший и усевшийся на каменных ступенях крыльца. Затаив дыхание, ронин аккуратно подошёл поближе, всматриваясь в светлое пятно. — Ты... Напугал меня до смерти. — Чуя облегченно выдохнул, выпрямляясь. Тонкие пальцы откинули назад челку, прежде выпавшую на лицо.       На выступе расположился некрупных размеров лис, словно сонно утирая мордочку лапой. Его необычная расцветка в лунном свете отражалась серебряными отливами, белизна сменялась пепельным оттенком, скопляющимся на кончиках полутреугольных ушей и пушистого хвоста. Его темные глаза смотрели на ронина с выражением невероятно осознанным, обычно неприсущим диким животным.       Накахара и ранее видел здесь лис — в утреннем лесу, у храма, иногда на окраине деревни. Местные частенько подкармливали их, и казалось бы, животные и люди жили здесь в неозвученном балансе, который никому и не приходилось нарушать, более того, в том не было необходимости.       Лис спокойно дышал, не шелохнувшись с места, рассматривая пришедшего. Он не выглядел напуганным или голодным, словно отдыхал на прохладных ступенях после знойного дня.       Чуя присел, согнув ноги в коленях, полез рукой во внутренний карман хаори, где сохранили свое тепло пышные угощения. Вытащив одну из булочек, завёрнутую в черный лист нори, протянул перед собой. — Хочешь? На, возьми.       Лис поднял голову, принюхавшись, улавливая тонкий аромат свежего хлеба. Медленно, словно размышляя о том, стоит ли брать еду, он сделал шаг вперёд. Его влажный нос коснулся кожи самурая, осторожно забирая выпечку зубами, и отступил, чтобы начать трапезу. Быстро разделавшись с «добычей», зверь ушел не сразу.       Накахара вновь протянул руку и, помедлив, осторожно коснулся вздымающейся от дыхания шерсти на загривке лиса. Она оказалась мягкой и шелковистой, слегка прохладной от вечернего воздуха. Хвост зверька впервые легко качнулся, выдавая удовлетворение.       Лис отстранился, грациозно поднялся на лапы и бесшумно спрыгнул с крыльца в траву. Он на мгновение обернулся, встречаясь взглядом с Чуей, после чего исчез в темноте. — Иттерасшай. — тихо проговорил самурай, глядя в темноту уходящей вдаль тропы.