Мой

Утро началось не с кофе, а с головной боли. Рафаэль сидел в своём кабинете в «Дюморте», и каждая деталь вокруг будто давила: резной стол, папки, карта Нижнего мира, тяжёлые шторы. Он перебирал бумаги, чувствуя их вес, пока в трубке звучал резкий голос главы другого клана. — Да, я понимаю, — спокойно произнёс он. — Мы выполним условия. Но и вы должны понимать: сейчас не время для новых требований. Едва он положил трубку, как тишину разорвал грохот — не стук, а штурм. Дверь треснула, петли скрипнули, и в кабинет ворвалась буря. Первой влетела Изабель, вся — огонь и сталь. — Ты что творишь, Рафаэль?! — выкрикнула она, взмахивая рукой так, будто хотела схватить его за грудки. — Ты похитил примитивного! Человека! Если мы прямо сейчас не получим нормального объяснения, я лично доложу в Конклав. И тогда ты не просто переступишь черту — ты сожжёшь все мосты! Алек вошёл следом — ровно, твёрдо, без лишних движений. В его собранность была страшнее любой ярости. — Рафаэль, — голос Алека звучал ровно, но в нём чувствовалась сталь. — Это не шутки. Похищение — это удар по доверию между нашими мирами. Если ты сейчас не объяснишь, зачем ты это сделал, я не смогу тебя прикрыть. И если Изабель права… я буду обязан сообщить о случившемся. Закон есть закон. Джейс вошёл последним и нарочно задержался в дверях, будто хотел дать драме на секунду накалиться. Прислонился к косяку, скрестил руки, чуть склонил голову. Он тихо хмыкнул. — Знаешь, Рафаэль, — протянул Джейс с лёгкой ухмылкой, — я всегда говорил, что тебе не хватает харизмы. А теперь у тебя есть стиль: «похищаю людей — разгребаю последствия». Очень эффектно. Конклав точно оценит. Изабель метнула на него разъярённый взгляд, а Джейс только чуть приподнял брови — без раскаяния. А следом ворвалась Клэри — будто сама буря прорвалась сквозь дверной проём. Она металась по кабинету, как загнанный зверь. Схватила со столика маленькую серебряную статуэтку и швырнула её в сторону. Та ударилась о стену и с глухим звоном упала на пол.Где он?! — выкрикнула Клэри, голос срывался то на крик, то на хрип. — Где Саймон?! Ты не имеешь права прятать его, ты не можешь просто взять и забрать его, как будто он вещь! Он человек! Он мой друг, и он сейчас, наверное, сходит с ума от страха, а ты сидишь тут, перебираешь свои бумажки… Она схватила папку со стола и швырнула на пол — листы разлетелись, как испуганные птицы. — Я не разбираюсь в ваших правилах! — крикнула она, и голос её сломался, выдав беспомощность, которую она так отчаянно прятала за гневом. — Я знаю только одно: Саймон напуган, он запутался, и если ты хоть пальцем его тронул… Рафаэль медленно отложил ручку и посмотрел на них по очереди: на Изабель, чья ярость была оружием; на Алека, для которого закон был щитом; на Джейса, который умудрялся шутить даже посреди урагана; и на Клэри — чью боль нельзя было спрятать за правилами. Он не стал оправдываться. Не стал говорить, что всё под контролем. — Саймон здесь, — спокойно, но твёрдо произнёс Рафаэль. — И он в безопасности. Но если вы сейчас будете кричать и ломать двери, вы сделаете только хуже. Дайте мне пять минут, чтобы объяснить. Тишина повисла тяжёлая, колючая. Даже Джейс чуть опустил плечи, будто наконец-то понял, что сейчас не время для подколов. Рафаэль обвёл охотников тяжёлым взглядом. — Я не похищал его. Он сам пошёл за мной. — Ну да, как же ещё! Разумеется, сам! — зло выкрикнула Клэри. — Я встретил его на улице, осматривал территорию. Мне сообщили о новообращённом, я был настороже. Саймон подошёл, спросил меня, всё ли в порядке. Я поздоровался… а клыки вылезли сами по себе. Я укусил его. Клэри перебила, и в её крике был чистый ужас: — Что ты сделал?! Ты… ты с ума сошёл?! Иззи выдохнула, будто из неё разом выбили весь воздух, а потом взорвалась: — Ты с ума сошёл, Рафаэль?! Ты укусил примитивного?! Ты же годами доказывал, что можешь держать жажду под контролем! Какого, чёрт возьми?! Она шагнула вперёд, пальцы сжались в кулаки. Алек грубо осадил всех: — Стоп. Дайте ему договорить. Если мы сейчас будем только кричать, мы ничего не узнаем. Рафаэль чуть запнулся, тяжело вздохнул. — Меня привлёк запах его крови, — тихо, но отчётливо сказал он. — Чистая, невинная, горячая. Я отлично контролирую себя. Всегда контролировал. Но в тот момент что-то случилось. Жажда стала неконтролируемой, будто кто-то выкрутил её на максимум. Я не успел остановиться. Он потерял сознание. Я привёл его в «Дюморт». Хотел отпустить после разговора с Камиллой — просто убедиться, что с ним всё в порядке, что у него нет последствий, ведь даже укус может быть опасен для человека. Но он… он не захотел уходить. Сказал, что ему некуда. И тогда он рассказал мне, почему сделал то, что сделал. Изабель покачала головой, будто пыталась сбросить с себя этот рассказ, как воду. — Ты понимаешь, что ты натворил? Даже если он не хотел уходить… даже если он всё рассказал… ты пересёк черту, Рафаэль. Ты знаешь, чем это заканчивается, когда вампир теряет контроль. Алек не смотрел на неё. Он смотрел на Рафаэля, и в его взгляде было не осуждение — скорее попытка удержать равновесие. — Почему ты потерял контроль? — тихо, но так, что вопрос прозвучал громче крика, спросил Алек. — У тебя годами не было срывов. Ни одного. Что в тот момент было не так? Рафаэль посмотрел на неё долго, внимательно. — Не знаю, — честно признался он. — Может, усталость. Может, запах был… особенным. Может, мир просто решил напомнить мне, что я не настолько сильнее своих инстинктов, как мне хотелось думать. Но я не хотел этого. И я не собираюсь делать вид, что ничего не случилось. Тишина повисла колючая, звенящая, и в этой тишине вдруг раздался негромкий стук — не требовательный, не вламывающийся, а такой, будто человек сперва хотел просто постоять у двери, собраться с силами, и только потом решился постучать. Рафаэль вскинул голову, взгляд у него стал сразу острее, собраннее. — Войдите. Дверь медленно приоткрылась, и на пороге появился Саймон. Он выглядел так, будто за эти часы прожил несколько недель. Одежда была помятой, будто он в ней спал — или просто не снимал, пока метался по комнатам. Под глазами залегли тёмные круги, глубокие, как тени в узких переулках Нижнего мира. Взгляд был усталым, но не пустым — в нём всё ещё жила упрямая искра, та самая, что заставляла его держаться, даже когда сил уже не оставалось. А голос, когда он заговорил, звучал хрипло, будто ему пришлось много кричать или долго молчать — и то, и другое оставило свой след. — Это правда, — тихо, но твёрдо произнёс Саймон, глядя не на Рафаэля, а прямо на охотников, будто хотел, чтобы они услышали это именно от него. — Он меня не похищал. Изабель дёрнулась, будто хотела снова что-то выкрикнуть, но замерла, увидев его лицо. Алек чуть наклонил голову, внимательно, не отводя взгляда. Джейс перестал даже делать вид, что шутить уместно, и просто замер у косяка, будто боялся спугнуть этот момент. — Он… он укусил меня, — Саймон на секунду запнулся, и рука сама собой потянулась к шее, к месту укуса, но он тут же одёрнул её, будто стыдясь этой слабости. — Я потерял сознание. Когда очнулся, был здесь. Рафаэль хотел, чтобы я ушёл. Он даже настаивал. Говорил, что мне будет безопаснее где-то в другом месте, что тут слишком много чужих правил и чужих опасностей. Предлагал связаться с Клэри, с кем угодно… но я сказал, что не хочу. Он сделал неуверенный шаг вперёд, потом ещё один, будто каждый шаг давался ему с усилием. — Потому что если я уйду отсюда, мне придётся идти туда, где меня будут судить. А я… я не знаю, смогу ли снова смотреть кому-то в глаза, если они будут знать, что я сделал. Здесь, по крайней мере, никто не смотрел на меня так, будто я уже приговорён. Клэри, которая стояла чуть в стороне, так тихо выдохнула, будто до этого момента не дышала вообще. Саймон наконец перевёл взгляд на Рафаэля — и в этом взгляде не было ни благодарности, ни упрёка. Только усталость и что-то похожее на неловкость. — Я не хотел, чтобы из-за меня у тебя были проблемы, — пробормотал он, чуть опустив плечи. — Но я просто… не знал, куда ещё идти. Рафаэль не поднялся, не бросился к нему, не стал хлопать по плечу. Он просто посмотрел на Саймона так, будто видел не только синяки под глазами и помятую одежду, а всю ту тяжесть, которую тот нёс с собой. — Ты не создал мне проблем, — спокойно, ровно произнёс он. — Ты напомнил мне, что иногда правила не спасают. Иногда они просто мешают услышать, когда кто-то кричит. Даже если он кричит тихо. Алек медленно выдохнул, и в этом выдохе было столько напряжения, сколько он сдерживал всё это время. Он перевёл взгляд с Саймона на Рафаэля и обратно, будто пытался сложить из этих двух людей одну картину, которая имела бы смысл. Потом провёл ладонью по лицу, будто стирая с него остатки эмоций, и заговорил — ровно, без гнева, но с той самой непреклонностью, от которой становилось ясно: спорить бесполезно. — Я всё понимаю, — тяжело проговорил Алек. — И я вижу, что тут не всё чёрно-белое. Но факт укуса был. Я обязан сообщить об этом в Конклав. Это не вопрос моего желания — это мой долг. Он чуть помолчал, подбирая слова, чтобы они не звучали как приговор, но и не теряли своей твёрдости. — К тому же ты скрываешь преступника. ФБР наверняка его ищут. И если тебя будут судить Конклав, то в Саймоне заинтересован суд человеческий. Конклаву, может, и нет дела до того, что он сделал по людским законам, но это не значит, что мы можем просто закрыть на это глаза. Мы не можем прятать его от обоих миров сразу. Изабель хотела было что-то добавить, но прикусила язык, глядя на Саймона. Теперь в её ярости не было слепой злости — в ней появилась тяжесть понимания: Алек прав, и от этого только больнее. Джейс чуть наклонил голову, будто прислушивался не к словам, а к тому, что за ними прячется, и наконец тихо произнёс: — Значит, надо не прятать. Надо сделать так, чтобы его история прозвучала до того, как её заглушат чужие голоса. Но Алек даже не посмотрел на него. Его взгляд оставался прикованным к Рафаэлю и Саймону, тяжёлый, честный, лишенный всякой мягкости. — У нас нет права решать, кто и когда будет услышан, — сказал он. — Моё дело — доложить. Остальное… остальное придётся решать уже всем вместе.Саймон шагнул вперёд — и вдруг колени его будто перестали держать. Он не рухнул, но пошатнулся, и Алек инстинктивно выбросил руку, чтобы удержать его, не дать упасть. — Алек, пожалуйста, — голос Саймона сорвался, стал хриплым, надтреснутым, будто каждое слово царапало горло изнутри. — Я прошу тебя… не нужно сообщать об укусе. Я уйду из «Дюморта». Сдамся ФБР. Сделаю всё, что скажут. Только… пожалуйста. Прошу тебя. Он задыхался, не от бега, а от того, как тяжело было выдавливать из себя эти слова. Слёзы катились по щекам непрерывным потоком, и он даже не пытался их вытереть — они просто стекали, оставляя мокрые дорожки на бледной, измученной коже. Саймон рванулся вперёд и вцепился пальцами в плечи Алека, не как в врага, а как в последнюю опору, за которую можно ухватиться, когда земля уходит из-под ног. — Пожалуйста, — прошептал он, уже почти не голосом, а выдохом, хрипло и тихо. — Раф столько для меня сделал… Он многим пожертвовал. Прятал меня от других вампиров, от полиции, от ФБР… Он не спал ночами, проверял, не идёт ли за мной хвост, сидел со мной, когда меня трясло… Мы столько друг о друге знаем, столько секретов друг другу доверили… Конклав не должен ни о чём знать. Если ты расскажешь — они его не послушают. Они увидят только факт: вампир потерял контроль. И им будет всё равно, почему. Им будет всё равно, что он пытался меня спасти. Голос Саймона окончательно сломался, и он уткнулся лбом в плечо Алека, будто больше не мог держать голову прямо. — Я не хочу, чтобы из-за меня он потерял всё, — пробормотал он, и каждое слово давалось ему с усилием. — Пусть лучше меня судят люди. Пусть это буду я. Но не он. Пожалуйста. Алек замер под этой хваткой, не отталкивая, но и не обнимая в ответ. Его лицо оставалось неподвижным, только в глазах что-то дрогнуло — будто внутри него столкнулись два долга: тот, что требовал немедленно доложить, и тот, что просил просто дать человеку выдохнуть. Рафаэль не двинулся с места. Он стоял у стола, прямой и неподвижный, как статуя, но пальцы его едва заметно сжимались и разжимались, выдавая напряжение, которое он старался не показывать. Он не вмешивался, не пытался давить на Алека, потому что знал: если сейчас заговорит он — это будет звучать как угроза или как попытка использовать авторитет. А сейчас нужно было, чтобы услышали именно Саймона. Изабель стояла, сжав кулаки, и в её взгляде уже не было прежней ярости. Теперь в нём была растерянность и боль — она смотрела на Саймона, на эти слёзы, на то, как он цепляется за Алека, и ей хотелось одновременно и обнять его, и закричать на весь мир за то, что всё так запуталось. Джейс тихо отступил от косяка и сделал шаг в сторону, будто освобождая пространство для этой боли, давая ей место, чтобы она могла существовать, не сталкиваясь с его привычными шутками. Алек медленно, очень осторожно положил свои ладони поверх пальцев Саймона, сжимавших его плечи. Не чтобы оторвать их, а чтобы удержать, дать почувствовать опору. — Посмотри на меня, — тихо, но твёрдо произнёс он. Саймон поднял лицо, и Алек увидел в его глазах не только слёзы, но и абсолютную, выжженную усталость — человека, который уже не верит, что может сделать хоть что-то правильно. — Я слышу тебя. Слышу, что ты хочешь защитить Рафаэля. И это… достойно уважения. Но ты просишь меня нарушить клятву. Просишь закрыть глаза на то, что я обязан видеть. Саймон снова хотел что-то сказать, хотел умолять, но слова застряли в горле, и он только беспомощно сжал пальцы сильнее, будто боялся, что если отпустит, то всё рассыплется. — Я не могу скрыть факт укуса, — произнёс Алек ровно, без пафоса, без красивых обещаний, просто как горькую, неизбежную правду. — Это не в моей власти. В комнате повисла тишина — тяжёлая, звенящая, будто все разом перестали дышать. Время будто застыло на этой фразе, не давая никому ни отвернуться, ни спрятаться.Саймон стоял, всё ещё цепляясь за Алека, но хватка его вдруг ослабла, пальцы разжались, и он медленно отступил на полшага, будто ноги сами искали опору подальше от этой непреклонной правды. — Тогда… — голос его дрогнул, но он сжал зубы, пытаясь удержать его ровным. — Тогда дай нам несколько часов. Не много. Просто… несколько часов. Алек чуть наклонил голову, взгляд его стал острее, будто он взвешивал не просьбу, а саму возможность её исполнить. Потом коротко, едва заметно кивнул. — Несколько часов, — тихо, но твёрдо сказал он. — Не больше. Саймон резко выдохнул, будто из него разом выпустили весь воздух, -Я хотел бы поговорить с Клэри наедине, если можно? Алек хмыкнул, все вышли из комнаты и как только дверь закрылась, Саймон тут же обернулся, ища глазами Клэри. — Как много они знают? — спросил он, вышло резче, чем он ожидал, голос сорвался на хрипоту. Клэри поджала губы, опустила взгляд на свои сжатые кулаки, потом снова подняла глаза на Саймона. — Всё, — коротко ответила она. — ВСЁ? — Саймон дёрнулся, будто от удара. — Ты рассказала им всё? Фрей, ты, блядь серьёзно?! У меня просто нет слов! Ты рассказываешь то, о чём я сто раз просил тебя молчать! А ты просто плевала на это! Он сделал шаг к ней, не чтобы ударить, а чтобы она просто увидела, как сильно его трясёт, как эта «помощь» сейчас ощущается как предательство. — Ты хоть понимаешь, что ты наделала?! — голос его сорвался, стал надтреснутым, почти криком. — Это была не твоя тайна, чтобы её разбрасывать! Я тебе доверял! Клэри вздрогнула от его тона, будто он физически толкнул её. — Я испугалась! — выкрикнула она, и голос её дрожал, срываясь. — Ты пропал, Саймон! Я не могла найти себе места, я металась по всему городу, звонила всем, кому могла, и в итоге сказала Из, что ты пропал… и что я уверена в том, что ты убил своего отца! Прости, Сай, но у меня не было выхода! Я так сильно боялась за тебя, что думала, будто ты уже мёртв! Саймон застыл на секунду, будто каждое её слово пробивало в нём новую дыру. А потом тяжело, с надрывом вздохнул — и сполз по стене на пол, сел, подтянув колени к груди, уткнулся в них лбом, сжимая пальцами ткань джинсов так, что побелели костяшки. Клэри медленно опустилась рядом с ним, не касаясь, просто оставаясь на расстоянии вытянутой руки, будто боялась спугнуть. Плечи её дрогнули, и слёзы наконец прорвались — она не пыталась их вытереть, они просто катились по щекам, оставляя мокрые дорожки. — Прости меня, — прошептала она, голос срывался на всхлип. — Я не хотела сделать тебе больно. Я просто не знала, что ещё делать. Мне казалось, что если я не расскажу хоть кому-то, кто может искать, то тебя вообще никто не найдёт. Саймон медленно поднял голову, посмотрел на неё, и в его глазах тоже стояли слёзы — не от слабости, а от того, как много всего навалилось, и как сильно он устал быть тем, кого все пытаются спасти, даже если от этого становится только больнее. — Фрей… — выдохнул он, Сай всё ещё любит её, всё ещё доверяет, даже когда сейчас это доверие так больно ранит. — Ты столько раз обещала, что никому… А теперь это знают все. И теперь… теперь это уже не просто моя тайна. Это приговор. Она потянулась к нему, и на этот раз он не отстранился. Клэри осторожно положила ладонь ему на плечо, и Саймон вдруг прижался лбом к её руке, будто искал в этом прикосновении хоть каплю той прежней простоты, когда всё было понятно и рядом был кто-то, кто просто верил ему. — Позови Рафаэля, — тихо попросил он, не поднимая головы. — Пожалуйста. Клэри кивнула, сжала его плечо чуть крепче, будто хотела передать ему часть своей силы, и тихо встала, и Выша из комнаты, бросила короткий взгляд на Алека — тот едва заметно кивнул, давая молчаливое разрешение. Минуты тянулись медленно, гулко, как удары сердца. Саймон сидел, не шевелясь, только пальцы его чуть подрагивали, будто ему всё ещё хотелось вцепиться во что-то и не отпускать. Когда дверь снова тихо приоткрылась, он не поднял головы, но почувствовал это сразу — не по звуку шагов, а по тому, как воздух в комнате будто стал чуть спокойнее, чуть теплее. Рафаэль вошёл бесшумно, остановился на пороге, давая Саймону время понять, что это он. Потом сделал шаг, ещё один, опустился на пол напротив него, не слишком близко, но так, чтобы Саймон мог видеть его, если откроет глаза. Саймон открыл. И когда их взгляды встретились, в этом не было ни оправданий, ни объяснений — только понимание. — Прости, — снова прошептал Саймон, и на этот раз это было не Клэри, а ему. — За то, что из-за меня у тебя будут проблемы. За то, что тебе придётся отвечать за то, чего ты не хотел. Рафаэль чуть наклонил голову. Он не стал говорить «не извиняйся», не стал отмахиваться от вины, которую Саймон нёс на себе. Вместо этого он медленно протянул руку и положил её поверх сжатых пальцев Саймона — не сильно, просто чтобы показать: он здесь, он не уйдёт, он примет всё, что придёт, потому что это не просто долг, это выбор. — Ты думаешь, я не знал, на что иду? — тихо произнёс Рафаэль, голос его звучал ровно, но в нём была тяжесть, которую он не прятал. Он чуть сжал пальцы Саймона, не сильно, но достаточно, чтобы тот почувствовал: это не пустое обещание. — И я не позволю тебе быть одному сейчас, — добавил Рафаэль чуть тише, почти шёпотом, но с той самой твёрдостью, которая не ломается ни перед Конклавом, ни перед страхом. — Что бы ни случилось дальше — мы встретим это вместе. Саймон наконец-то расслабил пальцы, позволяя чужой руке удержать его, и тихо, почти беззвучно, выдохнул, как будто с этого выдоха с него упала ещё одна тяжесть. Он не сказал «спасибо», потому что слова сейчас были слишком малы для того, что он чувствовал. Но он чуть наклонился вперёд, не разрывая касания, и прижался губами к их соединённым рукам — как будто в этом жесте было всё: и вина, и благодарность, и надежда, что, пока Рафаэль рядом, он сможет выдержать даже то, что кажется невыносимым. Рафаэль осторожно провёл пальцами по запястью Саймона будто просил разрешения просто быть рядом. И это «можно» прозвучало не словами, а в том, как дрогнули ресницы, как чуть-чуть наклонилась голова, как дыхание стало общим, будто они наконец-то научились дышать в такт. И когда их губы встретились, это было не столкновение, а признание. Мягкое, бережное, как если бы каждый боялся спугнуть этот момент, боялся, что если сделать хоть одно движение резче — он исчезнет, как утренний туман. В этом поцелуе не было попытки что-то доказать. Только тихое «я здесь», «я вижу тебя», «ты не один». Как будто все слова, которые накопились за долгие дни молчания, вдруг собрались в этом одном касании и сказали всё сразу — и про страх, и про надежду, и про то, как сильно хотелось просто быть увиденным и принятым. Раф чуть-чуть задержал ладонь на чужой щеке, будто запоминая тепло, и на секунду прижался лбом ко лбу — чтобы убедиться, что это не сон, что рядом правда есть кто-то живой, тёплый, настоящий. -Посиди здесь с мной, я хочу просто побыть рядом. Саймон мягко опустил голову Сантьяго на плечо и впервые за несколько месяцев уснул спокойно и крепко. В комнату тихо зашёл Александр. -Раф разбуди Саймона нам пора. -Птенчик, Раф мягко коснулся щеки Саймона, Сай открыл глаза и взглянул на него и спросил: Время вышло да? -Да мягко произнёс Рафаэль нам пора он легко прикоснулся губами к виску Саймона и произнёс: Ты не один, я вытащу тебя оттуда.Рафаэль, Алек, Джейс и Изабель молча шли по коридорам Института к порталу в Конклав. Никто не бросал пустых слов «всё будет хорошо». Вместо этого Алек коротко, твёрдо сказал: — Мы расскажем всё. Каждый факт. Каждую причину. И не позволим им видеть в Рафаэле только нарушителя. Рафаэль едва заметно кивнул. В его взгляде не было страха перед Конклавом — только готовность держать удар. Он знал, что сейчас важнее не оправдаться, а не дать Саймона сломать окончательно. Тем временем Клэри стояла в углу комнаты, прижимая к уху телефон, пальцы её дрожали, но голос звучал ровно — настолько, насколько она могла его удержать. — Люк… — выдохнула она, и на секунду в горле встал ком. — Я знаю, где Саймон. Он в «Дюморте». И… и он готов сдаться. Пожалуйста, не давай им брать его силой. Он и так на грани. Люк ответил не сразу. В трубке слышался его тихий, тяжёлый вздох — вздох человека, который слишком много раз видел, как чужие решения ломают тех, кто и так едва держится. — Я понял, Клэри. Я отправлю туда ФБР. Но ты скажи ему: пусть не пытается ничего скрывать. Пусть говорит правду. Иногда правда — единственное, что может его спасти. Клэри кивнула, хотя он не мог её видеть. — Скажу, — прошептала она. — Спасибо, Люк. Она нажала «отбой», медленно опустила руку и посмотрела туда, где ещё недавно сидел Саймон. Комната будто стала пустой, слишком большой и слишком холодной без него.ФБР пришло не с криками и не с сиренами. Пришли двое: спокойный мужчина в сером костюме и женщина с усталыми, внимательными глазами. Они не стали надевать на Саймона наручники при всех. Просто тихо, без лишних жестов, сказали: — Пойдёмте с нами. Нам нужно поговорить.Комната для допросов была маленькой, тусклой, с запахом старого кофе и металла. Саймон сидел, глядя прямо на следователя, будто если отведёт взгляд — эта правда снова спрячется, а сейчас он наконец-то хотел её выпустить. Следователь чуть наклонил голову, не торопясь, без нажима: — Расскажите, что произошло. С самого начала. Саймон сжал и разжал пальцы, будто заново ощущая тонкую бумагу пакетика. — Той ночью… — он запнулся, и на этот раз голос всё-таки дал трещину. — Той ночью Бекки не было. Отец отправил её к бабушке ещё днём. Сказал, что у него «деловые гости», и чтобы она не путалась под ногами. Я тогда сразу всё понял. Так он называл тех, с кем пил, курил и хвастался, какой он «строгий отец». Он сделал короткий вдох, будто набирался воздуха, чтобы не захлебнуться тем, что сейчас скажет. — Они пришли ближе к десяти. Четверо. Старые «друзья» отца. Я знал их по именам, но они никогда не смотрели на меня как на человека. Для них я был просто тихим мальчишкой, который приносит тарелки и исчезает. В тот вечер они не дали мне исчезнуть. Отец специально держал меня там. То приказывал подать что-то, то подзывал и спрашивал при всех: «Ну, что скажешь, герой? Почему такой трус?», а они смеялись. Саймон опустил взгляд на свои руки, потом снова поднял. — Он хотел, чтобы я сломался у них на глазах. Хотел, чтобы я заплакал, чтобы выбежал. Но я стоял. Потому что знал: если я выйду, они будут говорить про меня ещё час, а он будет кивать и улыбаться. И потом он доберётся до Бекки. Он сглотнул, и это было слышно в тишине комнаты. — Ближе к двум ночи они начали расходиться. Отец провожал их до двери, смеялся, хлопал по плечам. А когда вернулся, он был не просто пьян. Он был… заряжен этой ночью. Как будто их смех и их одобрение дали ему право быть ещё хуже. Саймон закрыл глаза на секунду, но тут же распахнул, будто боялся, что если закроет дольше, то снова окажется там. — Он подошёл ко мне. Не ударил сразу. Сначала просто стоял и смотрел, как я сжимаю край стола. Потом сказал: «Ты думаешь, я не вижу, как ты на меня смотришь? Думаешь, ты тут хозяин? Ты — ничто». И он… он схватил меня за волосы и ударил лицом об стол. Не один раз. Два. Голос Саймона стал тише, но от этого звучал страшнее. — После второго раза я уже почти ничего не чувствовал. Только звон в ушах и вкус крови. Он отпустил меня, отошёл, засмеялся и сказал: «Вот теперь ты знаешь своё место». Потом он пошёл к холодильнику, достал бутылку, налил себе, сел и начал рассказывать, как завтра утром пойдёт к директору школы и скажет, что я опять что-то украл. Что он «наведёт порядок». Следователь чуть нахмурился, будто пытался удержать в голове не сухие факты, а эту картину целиком. — Где вы взяли яд? — спросил он ровно, без осуждения, просто фиксируя звено цепи. Саймон на мгновение замер, будто сам удивился, насколько буднично теперь звучит эта деталь. — Мама моего приятеля работает в лаборатории. Некоторые препараты она хранит у себя. Я помню, как заметил пакетик. Рука сама потянулась. Я не думал тогда, что сделаю это. Просто… положил в карман. И потом носил три дня. Каждый раз, когда думал: «Нет, я не смогу», я трогал его пальцами, как будто проверял, есть ли у меня вообще какой-то выход. Он снова посмотрел на следователя. — Утром, когда он сел за стол и потребовал кофе, я его сделал. Сам. И пока он ворчал и стучал ложкой о чашку, я высыпал порошок в его кружку. Цианистый калий. Я не знал, сколько нужно. Просто высыпал всё. И подал ему. Пауза повисла в комнате, тяжёлая, как мокрый плащ. — Он пил и ругался, что кофе горький. Говорил, что я даже это не могу сделать нормально. А я стоял и смотрел. И ждал. Саймон наконец опустил взгляд. — Ему хватило пары глотков. Сначала он схватился за грудь, потом уронил чашку. Она разбилась, и этот звук был… странно громким. Как будто весь дом вдруг понял, что происходит. Он упал на колени, пытался что-то сказать, но уже не мог. И в этот момент… в этот момент в его глазах не было власти. Не было жестокости. Только страх. Тот самый страх, который я видел в глазах Бекки каждый раз, когда он на неё кричал. Он снова поднял глаза. — И я не бросился к нему. Не пытался помочь. Я просто стоял и смотрел, как он задыхается. И думал только об одном: теперь он не сможет её тронуть. Никогда. Следователь не шевелился. Ни осуждения, ни сочувствия — только внимание человека, который слушает не обвинение и не оправдание, а историю, которую слишком долго прятали. — Вы понимаете, что вам грозит суд? — спросил он ровно. Саймон кивнул. — Понимаю. Пусть суд. Пусть они знают, каким человеком он был. Не «несчастным отцом», не «жертвой обстоятельств». А тем, кто годами ломал нас. И пусть они знают, что я сделал это, потому что у меня не осталось другого способа защитить нас. Я готов ответить за то, что сделал.