Перечеркнуто. Забыто

      В кабинете завуча душно. Воздух сгустился, пропитанный запахом старых бумаг, полированной мебели и едва уловимым ароматом дешёвого одеколона. Перед Ритой лежит чистый лист бумаги, на котором в боевой готовности замерла шариковая ручка с потёртым корпусом.       — Пиши, Лисицына, — властно приказывает завуч, удобнее устраиваясь в кресле. Оно протяжно скрипит под тяжестью лет и тучности её тела, издавая звук, похожий на усталый вздох старого дерева.Рита не поднимает глаз от листа.       — Что писать? — спрашивает ровно, почти безжизненно.       Завуч слегка наклоняется вперёд, опираясь локтями о массивный стол с потёртой зелёной суконной вставкой. Её пальцы с короткими, аккуратно подстриженными ногтями сжимают папку. В ней глухо бултыхается та самая докладная записка с кривой, искажённой версией событий той злополучной дискотеки. Бумага шуршит, словно осуждающе шепчет, напоминая Рите о случившемся.       — Всё пиши, — чеканит она. — Как комсорг школы оказалась в туалете «Ленинского» ДК. Почему устроила драку. А также имена и фамилии других участников — всех, кто был замешан.       На мгновение в кабинете тишина. Рита чувствует, как на неё давит этот взгляд — требовательный, ожидающий. Ручка в руке кажется неожиданно тяжёлой, а чистый лист — обвинительно‑белым, будто уже заранее знает, какие слова на нём появятся.        Как только Рита переступила порог школы, её тут же направили в кабинет заведующей по воспитательной работе. Тяжёлая дверь захлопнулась за спиной с глухим стуком, словно отрезая путь к отступлению. Лариса Ивановна грозно и недовольно взглянула на Лисицыну, когда та осторожно отодвинула стул и хотела сесть за общий стол. «Постоишь!» — резко гаркнула завуч, и Рита внутренне сжалась, понимая: дело пахнет керосином.       — Разве в кляузе не написаны другие имена? — Рита старается говорить ровно, держать голос на одной волне, но он предательски дрожит так же, как её ноги, едва удерживающие тело.       — Тебя больше должно волновать, что ты размахивала кулаками в женском туалете Дома культуры! — визгливый голос Ларисы Ивановны становится выше с каждым словом, отдаваясь неприятным звоном в ушах. Рита невольно морщится и втягивает шею в плечи, словно пытаясь стать меньше. — И что об этом доложили в районный комитет комсомола! И прямо перед Новым годом, — завуч раздосадованно хлопает ладонью по столу, отчего шариковая ручка подпрыгивает и катится к краю. — Всю статистику мне портишь!       Рита даже голову поднять не смеет. Взгляд скользит по кабинету: сначала упирается в чистый лист на столе, потом цепляется за строгие чёрные туфли Ларисы Ивановны, затем начинает считать полосы паркета — одну, вторую, третью…       Слёзы‑предатели собираются в уголках глаз, обжигают веки, но она не даёт им скатиться. Быстрым движением смахивает их рукой, стискивает пальцы в кулак, до боли впиваясь ногтями в ладонь. Нельзя здесь плакать. Нельзя показывать слабость, иначе закопают быстрее, чем раздастся звонок на перемену с первого урока. Реветь будет потом. В туалете. Где никто не увидит.       — Донос может оказаться ложным, чтобы, так сказать, пошатнуть репутацию Маргариты, — подаёт голос Денис Коневич из оперативного комсомольского отряда «ОКОД», который занимался переманиванием малолетних группировщиков на сторону комсомола. Он так возбуждён присутствием на срочной летучке, что не может усидеть на месте: то поправит галстук, то нервно проведёт рукой по волосам, то переложит папку из одной руки в другую.       Завуч резко оборачивается к нему, брови сходятся на переносице, губы сжимаются в тонкую линию.       — Помолчи, Коневич. Дойдём ещё до тебя, — бросает она ледяным тоном. Денис тут же замирает, неловко откидывается на спинку стула, пытаясь стать незаметнее.       Завуч вновь переводит взгляд на Риту — тяжёлый, изучающий, пытается прочесть её мысли. В кабинете повисает напряжённая тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов да редким шорохом бумаг.       — Хотя Денис в чём‑то прав, — продолжает завуч уже спокойнее, но не менее властно. — Какую ерунду о комсоргах иногда пишут — диву даёшься. То анонимки про «некомсомольское поведение», то жалобы на «пропаганду чуждых идей». Иной раз читаешь — и волосы дыбом.       Она делает паузу, складывает руки на столе, сцепляет пальцы в замок. Взгляд снова упирается в Риту, не давая возможности отвести глаза.       — Именно поэтому райком пока не собирает срочное партсобрание по твою душу. Но оно точно будет, Лисицына. И поверь, там спросят строже. Так что в твоих же интересах написать, как было на самом деле. Укажи всех зачинщиков и участников — без утайки. Чем честнее будет рассказ, тем меньше последствий.       Рита смотрит на лист. Заветная ручка так и манит: взять её и красивым, чётким почерком строчить буквы ровно, аккуратно, как она умеет. Внутри же бушует буря похлеще, чем вьюга за окном: метель из обиды, злости и растерянности.       В другой ситуации она бы их всех сдала — пофамильно, с подробностями, ещё и приукрасив для пущей убедительности. Всю бы шайку‑лейку настрочила: и тех, из‑за кого по голове получила, и тех, кто часы стащил, и тех, из‑за кого потом пришлось разговаривать с Универсамовскими. Но…       В драке участвовала Ленка — её лучшая подруга. Рита не может её подставить. И Алинку сдавать не хочется. Та ведь в итоге вернула часы, разобрались же. А обвинять Турбо и Вахита совсем нечестно: они девчонок разнимали, помогли самой Рите до дома доковылять и в драке не участвовали, наоборот, выручили. Получается, писать‑то не о ком.       Она глубоко вздыхает, сглатывает ком в горле и наконец поднимает взгляд на завуча. Лариса Ивановна смотрит на девушку с явным подозрением.       — Я ничего не помню, — Рита пожимает плечами, стараясь, чтобы голос звучал ровно и уверенно. — Лариса Ивановна, честное слово! Я в туалет пошла, смотрю — девчонки незнакомые дерутся. Решила потасовку прекратить: я ведь комсорг, это моя обязанность, — она выпрямляет спину, как на любых партсобраниях, и говорит с нарочитой гордостью, словно докладывает о достижении. — Но мне сразу по голове заехали, а дальше — туман. Обрывками помню, как домой шла. Куда там знать, кто кого за косы таскал.       В подтверждение своих слов Рита осторожно дотрагивается до разбитой губы, делая вид, что та пульсирует и не даёт ей даже спокойно разговаривать. Совсем неправда: рана в уголке губ — наименьшее, что вызывало боль. Гораздо сильнее саднило внутри: от несправедливости, от необходимости врать, от чувства, будто её же наказывают за попытку вмешаться.       — И что же нам теперь делать, Лисицына? — Лариса Ивановна резко встаёт со своего места и упирается руками в полированную поверхность стола. Древесина под её пальцами блестит в свете лампы, отражая резкие тени. — Нонсенс! Комсорг, отличница — и вдруг подралась. У нас парни‑то не дерутся…       Завуч не успевает закончить фразу: её бесцеремонно перебивает Коневич. Он вскидывает палец вверх, словно школьник, жаждущий ответить на уроке:       — Два дня назад на пустыре схлестнулись две группировки, члены которых учатся в нашей…       — Нет у нас никаких группировок, Коневич! Сиди тихо! — Лариса Ивановна обрывает его на полуслове, голос срывается на крик, рот кривится в гримасе раздражения.       Денис тут же тушуется, опускает взгляд, нервно поправляет галстук и вжимает голову в плечи. Весь его недавний пыл мгновенно испаряется.       Разозлённая неуважением Коневича, который обещал сидеть тихо, «как мышь в церкви», а сам только и делает, что перебивает, завуч переводит дыхание, с силой сжимает пальцы на краю стола, удерживает себя от очередного всплеска гнева. Затем устремляет свои большие глаза на Риту.       — Так что, Маргарита, — произносит она уже тише, но с удвоенной твёрдостью, — будем играть в молчанку или всё‑таки разберёмся по‑честному? Ты же комсомолка. Должна понимать: замалчивание проблемы только усугубляет ситуацию. Или нам с Ириной Сергеевной ставить тебя на учёт? — завуч резко проводит рукой в сторону щуплой милиционерши, которая сидит по другую сторону стола.       Её тёмные волосы аккуратно убраны в хвост, на лице почти нет косметики. Руки инспекторши сложены в замок и лежат на раскрытой записной книжке с потрёпанными краями. Она новенькая в детской комнате милиции. Судя по всему, в погонах всего полгода. Работа ещё не обтесала её, не заточила миловидное лицо в строгую маску без эмоций и мимики. В ней пока ещё есть чувства: в глазах читается не формальное любопытство, а искренняя попытка разобраться.       — Мы не поставим тебя на учёт, не волнуйся, — мягко опровергает она тонким, почти девичьим голосом идею завуча. Голос звучит так, будто она сама в это верит и хочет, чтобы поверила и Рита. — Но Лариса Ивановна права. Зачинщиков драки, лиц или примет не называешь, как комсорг — старшим товарищам о потасовке толком не рассказала, хотя сама в драке участвовала.       Милиционерша замолкает, внимательно смотрит на Риту. Изучает, взвешивает каждое движение, каждую тень на лице девушки. Рита невольно начинает нервно трясти ногой, пальцы сжимаются и разжимаются на краю стула. Ей всё меньше нравится этот разговор. Она чувствует, что за вежливыми словами кроется что‑то серьёзное, опасное.       — Маргарита, — продолжает инспекторша чуть тише, склоняясь вперёд, — если тебе кто‑то угрожает или ты по доброте душевной кого‑то покрываешь. Скажи прямо. Мы можем помочь. Правда можем. Я знаю, как это бывает: боишься, что станет хуже, или не хочешь подставлять друзей. Но если есть давление — это меняет дело. Мы разберёмся по‑честному.       Рита поднимает глаза и впервые за весь разговор по‑настоящему смотрит на милиционершу. Та не отводит взгляда, в нём нет ни осуждения, ни угрозы — только ожидание и, кажется, даже сочувствие. В груди у Риты что‑то ёкает: может, вот он, шанс?тНо тут же в голове всплывают лица Ленки, Алины, Вахита и, чёрт возьми, Валеры. Нет. Нельзя.       Она глубоко вздыхает, сглатывает и твёрдо отвечает:       — Никто мне не угрожает. Просто… просто я правда ничего не помню.       Лариса Ивановна фыркает, скрещивает руки на груди и откидывается на спинку кресла, явно не веря ни единому слову. Коневич же, до этого молчавший, снова открывает рот, но завуч бросает на него такой взгляд, что он тут же замолкает и снова вжимается в стул.       — Что ж, Лисицына, вынуждена сообщить тебе пренеприятное известие. Руководство комсомольской организации решает отстранить тебя от должности комсорга, — Лариса Ивановна произносит это спокойно, почти буднично, но в комнате будто становится холоднее.       Рита замирает. Комсорг. Её должность. Её ответственность. Весь её мир рушится. Всё, что она годами делала для школы и комсомола: съезды, мероприятия, досуг дошкольников и школьников, участие в комсомольской дружине, волонтёрство в пионерских отрядах, всё своё свободное время и даже первую симпатию одноклассника, с которым она не пошла в кино из‑за его отца‑интуриста, — оказалось бессмысленным?       Пальцы, только что сжимавшие край юбку, бессильно разжимаются.       — Но… как? — голос срывается. — Я же не…       — Правила едины для всех, — перебивает завуч. — Комсорг должен быть примером. А ты покрываешь нарушителей дисциплины.       Риту трясёт. Тело вдруг сильно зудит, и она машинально царапает предплечье, будто пытаясь проснуться. Что же ей теперь делать? Оставалось немного времени до окончания школы, и дорога в студенческий комсомол была близка — осталось лишь ступить.       — Лисицына, слышишь меня? — в мысли врезается голос завуча. — Отстранили на время и даём возможность исправиться, доказать, что ты всё ещё достойна должности комсорга несмотря на инцидент. И это только потому, что комсомол — един и дружен и умеет прощать раскаявшихся, — последнюю фразу Лариса Ивановна подчёркивает кивком. — Вот теперь твоя очередь, Коневич.       Денис прочищает горло, пыхтит в рыжие усы, которые подрагивают от его волнения. Он поправляет галстук, окидывает присутствующих взглядом и начинает:       — Маргарита, — начинает Коневич, и голос его звучит торжественно, но доброжелательно, — мы все здесь понимаем, что это недоразумение. Но комсомол учит нас видеть в трудностях возможности. Ты прекрасно выполняла обязанности комсорга: собрания проходили чётко, пионеры были вовлечены, ряды росли. Это заслуживает уважения.       Он делает паузу, смотрит Рите в глаза:       — Да, раньше ты была сосредоточена на своей линии работы и в дела ОКОД особо не вникала — так было задумано, так распределялись обязанности. Но сейчас пришло время расширить горизонты. Мы с Ларисой Ивановной решили: служба в ОКОД даст тебе шанс проявить себя по‑новому. Ты будешь работать с теми, кто только встал на путь исправления, — помогать им, направлять их. Покажешь пример сознательности, дисциплины, верности комсомольским идеалам. Как тебе такое предложение, Маргарита? «Отстойное», — чуть не срывается с губ Лисициной. Смешно-то как: ей, падшему комсоргу, предлагают «исправляться» в рядах ОКОДа. Плечом к плечу с бывшими мотальщиками, которые присоединились к дружине скорее из мести группировкам, чем из-за рьяного переосмысления жизненных принципов. И теперь среди них будет ходить Лисицына. Показательно… Как легко и быстро они уравняли её с теми, кого ещё вчера презирали, — диву даёшься.       Внутри взрывается атомная бомба, обжигая внутренности смертельным химикатом. В горле дёргаются слова, булавками колют, пришпиливают язык, чтобы не сорвались с губ непростительные фразы. Ей хочется выкрикнуть, чтобы все они сгинули со своим красным знаменем, знаками отличий и лживыми лозунгами. За одну оплошность, за ошибку, за то, что посмела помочь подруге, за эту чёртову отвагу и глупое, но всё же бесстрашие — её четвертовали. Отняли самое необходимое и дорогое.       — Не слышу ответа, Лисицына? — резко дёргает головой Лариса Ивановна, которой явно надоело это внеурочное собрание. Она то и дело нетерпеливо смотрит на часы, словно отсчитывая секунды до конца планерки.       Рита сглатывает накопившиеся слёзы и застрявшие комом слова. В груди давит, в висках стучит, а в голове крутится: «Это несправедливо». Но она знает: если сейчас сорвётся — станет только хуже.       — Я… согласна, — тихо, но твёрдо произносит она, стараясь не выдать дрожи в голосе.       В комнате вновь тишина. Милиционерша слегка хмурится, хочет что‑то сказать, но молчит. Коневич нервно перебирает пальцами край стола. Завуч удовлетворённо кивает:       — Решено. На этом вопрос закрыт.

***

      На душе — скверно. Хоть волком вой. Телу — хорошо, расслабленно и даже не холодно. Качели, на которых устроилась Лисицына, заунывно скрипят, подпевая девичьей трагедии. Будто старая подруга пришла разделить с Ритой боль, которую надо как-то вынести. Но настоящая подруга сидит в тепле дома, а компанию бывшему комсоргу составляет армянский коньяк, бутылочку которого отложила для Евгении Семёновны знакомая-товаровед.       — Смотри, аккуратно неси, — напутствовала товаровед Риту, заворачивая драгоценность в несколько слоёв газеты.       Тётке даже в голову не пришло, что Рита может открыть бутылку по дороге. Комсорг считался знаком качества, знаком доверия. Его пропускали без очереди, для него прятали дефицит, через него передавали гостинцы «своим». Рита и отнесла бы коньяк домой с гордостью, бережно прижимая к груди. Если бы значок комсорга всё ещё блестел на школьной форме.       Морщась от горького вкуса и терпкого древесного аромата, Рита отхлёбывает ещё глоток. Живот наполняется обманчивой теплотой, губы сами собой расплываются в улыбку, но слезы не прекращаются. Нос уже жжется от соплей, которые она вытирает варежкой. Зачем жалеть вещи, если все равно помирать? Жить осталось от силы несколько часов: либо замерзнет насмерть на этой ржавой качели, либо мать заколотит до смерти за потерю должности и за коньяк. Возможно, даже за коньяк будет бить отчаянней. Дефицит всё-таки, который она так безбожно хлещет из горла.       День тю-тю — корова языком слизала. В голове крутится диафильм. Вот она отдает значок, пальцы дрожат, отцепляя его с формы. Вот Коневич спорит с Ленкой, которая громче всех обвиняет его в некомпетентности и безнравственности поступка по отношению к своим же. Вот Ирина Сергеевна, милиционерша с мягким взглядом, просит ещё раз подумать и назвать зачинщиков.Что-то ещё мелькало, но Рита весь день провела в тумане из грустных мыслей.       Просидев в школе почти до вечера, она пыталась обмануть себя поручениями: разобрать бумаги, позвонить в райком. Делам нужно завершение, даже если комсорга больше нет. Ноги сами понесли в гастроном, а не домой, погреться. От армейского ремня с железной бляхой, ждущего в квартире, мороз шёл по коже. Мать точно в курсе. Завуч Лариса Ивановна позвонила ей первой, наябедничала о позоре Лисицыной-младшей. Старые враги не упустят шанса.       Если Рита шагнёт за порог — живой не выйдет. Поэтому она делает ещё глоток. Говорят, алкоголь придаёт силы? Ещё одно враньё. Становится страшно. Что теперь делать без должности, без привилегий, без четверти бутылки дефицитного коньяка?       Вечер опустился на Казань быстро. Вспыхнули фонари, завыли собаки за углом, улица пустела. На охоту выползают тени, с которыми лучше не встречаться. Но страх перед матерью берёт верх, и Рита остаётся на качелях, кутаясь в шарф.       Снег скрипит неподалёку. Рита дёргается, рука путается в цепях качели. Сиденье качается, и она чуть не слетает, но грубая мужская ладонь перехватывает за плечо, удерживая.       Турбо смотрит строго и хмуро. Хищные черты его лица в свете фонаря напоминают волчьи, рыскающие в поисках добычи. Сидя, Рита видит его выше обычного — великаном.       — Тепло ли тебе, девица? — бросает он без интереса, но взгляд скользит по бутылке в её руке. Он удивлённо хмыкает. — Ай, яй-яй, комсорг! Распитие в общественных местах запрещено. Чё ж мы правила не соблюдаем?       Он тянется за коньяком, но Рита инстинктивно прижимает бутылку к груди, отворачивается. Коньяк небрежно выплескивает, запах усиливается.       — Уходи, тебя только не хватало, — бормочет она. Язык потихонечку заплетается.       Турбо театрально цокает языком, закуривает, обходит качели и встает напротив, выдыхая дым в морозный воздух.       — Чё празднуешь-то?       — Я сказала — уходи.       Немного оттолкнувшись, Рита приводит качели в движение, при этом демонстративно не обращая внимания на внезапно появившегося Туркина.       — Не уйду. Это моя улица, мой двор. Где хочу, там стою. За чё пьёшь? — замолкает, прищуривается. — Умер кто?       — Сплюнь! – гаркает она, удостоив супера грозным взглядом.       Телогрейка на нем вновь растёгнута, олимпийка надета набекрень, немного скосился ворот, открывая шею с тусклым темным пятном. Под глазами тени усталости от постоянных разборок или бессонных ночей. На правой скуле свежий синяк — фиолетовый, с жёлтой каёмкой. Сигарета тлеёт в правой руке, а левая — в кармане спортивок, где бряцает что-то металлическое: нож «финка» или ключи от дома.       — Анонимку на меня написали, — зачем-то открывается Рита, шмыгая носом. — От должности отстранили. Временно!       Последнее слово вырывается отчаянно, с надрывом, как спасательный круг в бурю, цепляясь за единственную надежду: не навсегда, всего на какое-то время, за которое она исправится, докажет, что достойна, честно…       — Из-за той драки на дискаче?       Рита только кивает, медленно опуская голову всё ниже, пряча лицо в ладонях. Не плакать при нём, не при нём... — повторяет про себя, стиснув зубы. Но предательский нос свербит нестерпимо, слёзы жгут веки горячими иглами, подступая к краю. В горле ком, пальцы дрожат, варежки промокли от соплей. Тело предает, плечи вздрагивают против воли.       — Не хнычь, пожурят и восстановят. Где наша не пропадала?       Слова проходят по душе Риты острым лезвием, оставляя жгучие, кровоточащие нарывы. Чтобы хоть как-то заглушить нестерпимую боль, раздирающую грудь, она судорожно подносит бутылку к губам. Глоток выходит быстрым, жадным, неаккуратным. Коньяк обжигает горло, Рита давится, кашляет, брызги летят на шарф.       Турбо протягивает руку в хищном жесте, привычка отбирать чужое. Рита реагирует мгновенно, инстинктивно: мигом прячет бутылку внутрь шубки, прижав к рёбрам, как последний бастион. Плечо дергается, воротник задирается, пальцы судорожно сжимают стекло сквозь ткань. Не отдам.       — А ты... что б сделал, если тебя... из старших Универсама... попёрли? — всхлипывает она. Сквозь пьяный туман вдруг колет живая искра любопытства: как бы Турбо, решил проблему? Что б сделал пацан, который не позволяет себя ломать?       — Меня бы не попёрли. Не позволил.       — Ну конечно, — Рита закивала, надрывно смеясь. — Ты ведь неприкасаемый.       Турбо напрягается, глаза сужает в хищные щёлки. Молниеносно он хватает цепь качели у её виска и дёргает на себя с такой силой, что сиденье качается, а Рита вжимается в спинку, чувствуя морозный ветер от движения, — затем рявкает ей в лицо:       — За базаром следи! Неприкасаемый — это опущенный. Я по твоему такой?       — Я не знаю, какой ты, но явно неуравновешенный, — запоздало до Риты доходит страх сказанного, но мыслить трезво она уже не в состоянии. Поэтому Лисицына прибегает к выученной спасательной мере — достает коньяк для спокойствия.       — Эликсир борзости дай сюда!       Отточенным движением профи, привыкшего отбирать чужое за секунды, Турбо хватает её запястье капканом и выворачивает пальца одним поворотом. Коньяк выплескивается через край. Золотая струйка пачкает школьную юбку, пропитывая шерсть тёмным пятном, капли растекаются по снегу, дымясь морозным паром. Рита остается с открытым ртом от его машинального действия. Отобрал легко, как у ребёнка.       Турбо присвистывает, когда подносит бутылку к фонарю, цепким взглядом читает этикетку «Двин». Затем сует бутылку в карман телогрейки.       — Откуда дефицит такой надыбыла? Может «Мальборо» в карманах поискать? Домой пошли.       — Сам иди, — Рита выдыхает сквозь слёзы, цепляясь за цепь качели. — Я тут останусь.       Турбо нервно плюёт в снег, подтягивает штанины спортивок и приседает на корточки перед Ритой.       — Чё ты так расстраиваешься? — Турбо чуть наклоняет голову, голос смягчается, но с пацанской прямотой. — Радуйся! Сама талдычила: дел — невпроворот, в школе допоздна комсомольские отчёты строчишь, на дискотеку некогда. А теперь время свободно. Хоть пацана нормального найдёшь и точно не соскучишься .       — Ты себя имеешь в виду? — Рита поднимает на него заплаканные глаза, закипая. Нашел время девку клеить!       — Да, к примеру, — ухмыляется он, блеснув зубами в свете фонаря.       Раздражение колет острее коньяка на голодный желудок. Из-за довольного, хитрого вида Турбо, вдруг что-то толкает внутри искрой от статического электричества:       — Я тебе всё сказала тогда, забыл? — Рита бросает фразу резко, но взгляд невольно задерживается на его глазах болотного оттенка, где пляшут тревожные искры костра.       Турбо вздыхает, с трудом сдерживая остатки самообладания. Теперь ему надоело объяснять очевидное. Он крепко хватается за цепь, ища точку опоры. Пальцы сжимают холодный металл. Цепь чуть звенит, натягивается, заставляя качели слегка покачиваться. Он оказывается к Рите ещё ближе, отстраниться невозможно.       — Помню. Особенно «мразоту». Только обстоятельства поменялись, Ритуль. Значка комсорга больше нет. Защиты ты лишалась, так?       Рита вскидывает подбородок, стараясь сохранить остатки гордости:       — Я теперь помогаю в ОКОД, защиты выше крыши.       Турбо горько усмехается, качает головой. Делает последний затяг и тушит окурок о железную балку качели.       — С отшитыми якшаться — себя не уважать. Ты хоть представляешь, чё начнется? Разъясню тебе популярно, как в телепередаче: ты — ходячая мишень, — загибает пальцы он. — Власти нет, ОКОД за тебя вписываться не станет. Нахрен ты им сдалась? Там полно отшитых чушпанов и отшили их не за добрые дела, голуба моя.       Он делает короткую паузу, внимательно следит за её реакцией. Рита чувствует, как под его взглядом внутри всё сжимается. Турбо продолжает, понизив голос. Теперь он звучит не угрожающе, а почти предостерегающе:       — Все мотальщики, которых ты журила на собраниях, сдавала дружине и тому же ОКОДу, теперь выйдут на охоту. Растерзают, как Тузик грелку, и в прямом, и в переносном смысле. Раньше ты нос по ветру держала — комсоргу пикнуть не смели. А теперь ты — сбитый лётчик. На тебя клыки точат. Я бы на твоём месте испугался.       Рита пытается сглотнуть ком в горле, но не отводит взгляда. Снег под качелями хрустит, когда она чуть сдвигается, пытаясь устроиться поудобнее. Турбо продолжает, чуть мягче:       — Зато, если будешь со мной ходить, ни одна скотина не пристанет. Упомянешь моё имя — зассут один на один выходить.       — Отношения строятся по взаимной симпатии, — тихо возражает Рита, — а не на том, что кто-то кого-то спасает.       Турбо замирает на мгновение, потом чуть меняет позу. Теперь он сидит боком, опираясь локтем о колено. Его взгляд становится изучающим, почти пронзительным.       — А у нас нет симпатии? — в голосе звучит вызов, но без прежней резкости. В нём теперь проскальзывает что‑то игривое, едва уловимое. Турбо уже знает ответ и просто хочет увидеть, как Рита будет его скрывать.       Рита молчит. Тишина повисает между ними, но теперь она не тяжёлая, а скорее напряжённо‑сладкая, как перед первым танцем на вечере. Не выдержав его взгляда, она резко отворачивается. Лицо невольно искажается в смущённой, чуть растерянной улыбке. Рита кусает губу, пытается стереть её, но уголки рта всё равно предательски подрагивают, выдавая правду.       Турбо наклоняется вперёд, теперь их разделяет всего полметра. Цепь, за которую он держится, тихонько звенит, когда он слегка покачивает ею, задаёт ритм этой немой игре.       — Вот видишь, — тихо произносит он, и в голосе звучит не твёрдость, а мягкая, почти торжествующая уверенность. — Пойдём. Хватит мёрзнуть.       Рита глубоко вздыхает морозный воздух. Всем нутром она чувствует, как с её рук упали одни кандалы, и тут же застёгиваются другие. Как же всё несправедливо…       Она не должна сидеть здесь и оплакивать своё положение, не должна признавать, что какой‑то гопник оказался прав насчёт её участи. Впереди — тотальный пиздец, если она не найдёт способ этого избежать. Мысли путаются, отказываются перерастать из шальных в осмысленные, шестерёнки в голове крутятся не в ту сторону.       Рита встаёт с качели неуклюже, пошатываясь, чуть ли не повиснув на волнующихся цепях, и едва не налетает на Турбо, который встал следом за ней, дав девчонке подняться с тёпленького места.       — Раз ты такой Рэмбо, Валера, то грех отказываться, — бросает она язвительно, и короткий смешок срывается с губ: над собой, над ним, над всем этим безумием. — Терять‑то мне уже не…       Внезапно желудок резко скручивает. Рита инстинктивно хватается за живот, шатается в сторону от Турбо и наклоняется вперёд — её выворачивает прямо в снег. Отвратительный кислый привкус заполняет рот, по подбородку течёт капля, и она поспешно вытирает её рукавом, морщась от отвращения. Кашель сотрясает тело, в горле першит, а потом, будто прорывает плотину, взрыв рыданий обрушивается на всю детскую площадку — громкий, надрывный, с всхлипами и прерывистым дыханием.       Турбо молча наблюдает за этой картиной пару секунд, потом вздыхает, не раздражённо, а устало и по‑взрослому снисходительно. Он подходит ближе, осторожно кладёт руку на плечо Риты и слегка встряхивает:       — Домой пошли, пьянчужка, — в голосе больше нет насмешки, только тихая забота.       Он помогает ей выпрямиться. Ритины ноги разъезжаются на подмёрзшем снегу, горизонт плывет и заваливается, но она цепко держится за рукава его телогрейки. Внутри клокочет жгучий, обжигающий стыд. Рита прячет глаза, уставившись в снег, где темнело пятно от пролитого коньяка и её рвоты. «Какой позор…» Но Турбо просто поддерживает её под локоть, чуть прижимая к себе, чтобы она не упала.       — Держись, — тихий голос. — Почти пришли.

***

      В подъезде стоит густое облако табачного дыма. Кто‑то недавно курил и даже не потрудился проветрить. Резкий запах ударяет в нос, и если на морозном воздухе Турбо ещё думал, что Рита держится неплохо после выпитого коньяка, то здесь, в душном и жарком помещении, её состояние мгновенно ухудшалось. Голова кружится ещё сильнее, ноги подкашиваются. Валере приходится буквально подтягивать её по лестнице. Одной рукой он поддерживает девушку под локоть, другой осторожно за спину, почти волоча по ступеням.       — Ключи где? — Турбо быстро ощупывает карманы её пальто. Пусто. — Потеряла, что ли? — с лёгкой досадой бросает он.       Решив не тратить время на поиски, Валера решительно жмёт на кнопку звонка. Раздаётся пронзительное пиликанье, которому тут же вторит жалобный голос Риты. Она отчаянно пытается вырваться из его объятий, стыдясь предстать в таком виде — пьяная, растрепанная, едва стоящая на ногах. Но Турбо держит крепко, цепко, не позволяя отстраниться, и Рита лишь беспомощно ёрзает на месте, цепляясь за его рукав.       Из квартиры доносятся торопливые шаги и приглушённое сердитое бормотание. Дверь резко распахивается, и на пороге появляется мать Риты: тучная женщина с удивлённым выражением лица . Её голос звучит резко, с нотками гнева и облегчения одновременно:       — Наконец‑то явилась! Я уже хотела в милицию звонить.       Она одета строго: длинная юбка и шёлковая блузка подчёркивают её статус. Небрежным движением женщина спускает очки со лба и водружает их на нос, чтобы получше рассмотреть неожиданную картину перед собой. Вахит как‑то упоминал, что Риткина мать директриса в одной из гимназий на территории Дома быта.        — Ваша девочка? — осторожно уточняет Турбо. Он слегка приподнимает Риту и бережно переносит через порог, аккуратно усаживая на небольшой пуфик у стены. — Забирайте.       Секунду мать Риты застывает в ступоре — глаза широко раскрыты, губы чуть подрагивают. Затем, опомнившись, она бросается к дочери, подхватывает её под локоть: Рита едва не соскальзывает с пуфика, совершенно не удерживая равновесия.       — Марго, что случилось? Почему ты пьяна? — женщина резко встряхивает дочь за воротник, вглядываясь в её затуманенное лицо. Взгляд Риты скользит мимо, ответа нет. Тогда мать переводит глаза на Турбо. В них смешались гнев, тревога и недоверие. — Ты её напоил? — жёстко спрашивает она, и в голосе звучит неприкрытое обвинение.       Турбо фыркает. Ну конечно. Раз в спортивках и с фингалом под глазом — сразу виноват. Может, он просто на пробежке был, поскользнулся и в фонарь врезался, а вовсе не двор от залетных пацанов защищал.       — Тогда я бы её не привёл, — резко огрызается Турбо, осторожно помогая Рите снять шарф, в котором она путается, словно в ловушке. — Нашёл на качелях. Сидела и пила в одну харю. Не оставлять же на морозе.       Он достаёт из кармана бутылку и протягивает женщине. Брови Евгении Семёновны удивлённо ползут вверх, когда она видит дефицитный коньяк.       — Где взяла? — резко спрашивает она, трясёт бутылкой перед носом дочери и тут же убирает коньяк подальше, в шкаф. — Так вот почему с тебя значок сняли? Не ожидала я такого, Марго. Ну‑ка посмотри на меня — ты что, совсем с ума сошла?       Она хватает Риту за подбородок, но та лишь отстранённо смотрит на свои валенки, плечи безвольно опущены. По лицу девушки бегут слёзы, она начинает тихо всхлипывать.       — Не ругайте её, — твёрдо говорит Турбо и слегка притягивает Риту к себе, защищая от резких движений матери. — Там подстава конкретная случилась. Рита не виновата.       Его голос звучит непривычно серьёзно, без обычной бравады. Он смотрит прямо в глаза Евгении Семёновне — не вызывающе, но уверенно, давая понять, что не позволит срываться на пьяной и растерянной Рите. Та, почувствовав поддержку, чуть прижимается к нему и шмыгает носом, всё ещё не решаясь поднять взгляд.       Злые, недовольные глаза строгой училки припечатывают Турбо к полу. Ещё секунда, и она прожжёт в нём дыру за то, что посмел вмешаться не в своё дело. Евгения Семёновна с отвращением пробегается взглядом по его одежде: по потрёпанной телогрейке, по старым отцовским ботинкам, явно не по размеру. С высоты своих педагогических лет и положения директрисы она мгновенно определяет, кого невольно пустила на порог — «неблагонадёжного элемента».       — Ты кто такой? — голос звучит холодно, почти презрительно.       Турбо вскидывает подбородок, стараясь не выдать внутреннего напряжения. В глазах — вызов, в тоне — нарочитая уверенность:       — Валера. Друг её.       Евгения Семёновна недовольно хмыкает, поправляет очки, чуть съехавшие на кончик носа. Её тон становится ещё более официальным, допросным:       — А фамилия твоя?       Турбо едва сдерживает усмешку. Он знает эти приёмы, когда статус и формальности используют как оружие. Отвечает резко, с долей дерзости, но без открытой агрессии:       — Мы чё, в ментовке, чтобы я тут ФИО своё раскладывал по полочкам? Я Риту домой привёл — остальное не ваше дело.       Короткая пауза повисает между ними. Евгения Семёновна сжимает губы, явно сдерживая поток упрёков. Турбо не отводит взгляда, стоит ровно, руки в карманах, но мышцы плеч напряжены, готовые к любому повороту. Рита, всё ещё бледная и растерянная, переводит взгляд с матери на Турбо и обратно.       Гулкий смех Евгении Семёновны подтверждает худшие догадки.       — Интересные у тебя друзья, Марго, — с едкой издёвкой произносит она, помогая Рите снять шубку. Девчонка еле держится: неуклюже выворачивается из одежды, лицо бледное, с зеленоватым оттенком. Валера мгновенно понимает — её вот‑вот снова вырвет. На автомате он рыскает глазами по прихожей: нет ли где ведра или какой‑нибудь ёмкости, если она не добежит до туалета.       — Куда уж лучше, чем комсомольцы, которые погнали ссаными тряпками за одну ошибку, — гнусаво бормочет Рита в пол. Из‑за наступившей тишины её слова, хоть и сказанные пьяным языком, звучат особенно отчётливо. — Вот, значит, как: ты защищаешь подругу, пытаешься разогнать по углам драчунов — молодец! Спасибо за честь и дружбу… А потом — пошла вон из комсоргов! Все их лозунги — враньё! Сволочи‑товарищи!       Голос Риты срывается на хриплый выкрик, в нём вся накопившаяся горечь, обида и боль от предательства тех, кому она верила. Она чуть не падает, но Турбо успевает подхватить её под локоть.       — Замолчи! — сквозь зубы цедит Евгения Семёновна. Она безжалостно встряхивает дочь так резко, что та прикусывает язык и скулит от боли. — Пулей в ванну! Умойся, приди в себя, и потом поговорим.       Она без единого сожаления и без намёка на бережность дёргает Риту за руку и толкает в коридор. Рита запинается, больно врезается плечом в дверной косяк, но всё же, пошатываясь, уходит вглубь квартиры. Турбо порывается броситься за ней, но дорогу ему преграждает Лисицына‑старшая. Её фигура в строгом силуэте кажется особенно внушительной: прямая спина, сжатые губы, взгляд, не допускающий возражений.       — Может, помощь нужна? — обеспокоенно спрашивает он, не отрывая взгляда от коридора, куда скрылась Рита.       Валера не дурак, отлично понимает, что начнётся здесь сразу после его ухода. Видимо, не зря Маргарита так долго сидела под окнами отчего дома. Она прекрасно знала, что её ждёт. За свою недолгую жизнь Турбо насмотрелся на разные семьи, в том числе и маргинальные, где отцовские «уроки» сыпались на детей без всякой меры. Он и сам вырос в такой.       Если бы на месте Риты оказалась какая‑нибудь дворовая девчонка из неблагополучной семьи, он бы этой мамаше уже высказал пару ласковых, да ещё и пригрозил бы опекой, не задумываясь. Но тут… другая история. Хорошая семья. Положительная, как сказала бы сама комсорг. В таких всё чинно‑благородно при чужих. На фасад работают. А разборки — за закрытыми дверями, тихо, чтобы никто не услышал.              Туркин колеблется. Ему отчаянно не хочется оставлять Риту в таком состоянии и наедине со взбешённой матерью. То, что Евгения Семёновна в бешенстве, видно невооружённым глазом: её губы сжаты в тонкую бледную линию, а движения, которыми она встряхивала Риту, резкие, почти судорожные. Хлесткое хватание за подбородок, жёсткое сжимание рук… Валера замечает, как побелели костяшки пальцев женщины, и невольно сжимает кулаки в ответ.       «Чёрт знает, как в этих партийных семьях детей воспитывают».       — Как тебя, Валера? — Евгения Семёновна надвигается на него, и ему приходится сделать шаг назад — ближе к порогу. — Спасибо, что привёл Марго, не оставил комсорга в беде, — её голос превращается в патоку, сладкую до зубного скрежета. — Комсомол будет благодарен тебе за это.       За стенкой раздаётся грохот, что‑то металлическое с лязгом падает на пол. Затем доносится скулёж и прерывистые всхлипы Риты. Турбо невольно дёргается в сторону комнаты, но мать девушки преграждает ему путь.       — С ней всё будет в порядке, — улыбается Евгения Семёновна, выпроваживая Туркина из квартиры. Её улыбка не затрагивает глаз: они остаются холодными и жёсткими. — Иди домой, — повторяет она, когда Валера переступает через порог.       Перед его носом с глухим стуком хлопают дверью. Турбо остаётся в пронзительно тихом подъезде.