Перечеркнуто. Забыто

             — Отстаньте! Отпустите меня!       Встревоженный голосок доносится до Риты, едва она минует пролёт между вторым и первым этажом. Под лестницей, в тесном закутке, где свалены списанные вещи, кто‑то явно в беде. Рита срывается с места: скатывается по ступеням, на лету перепрыгивает последние — и вот она уже видит картину во всей красе. Двое мальчишек окружили третьего.       Семиклассник, бритый, с наглой ухмылкой, держит пятиклассника за шкирку так, что алый галстук врезается в горло. Жертва судорожно глотает воздух. Второй хулиган тем временем ловко обшаривает карманы, стремительно вытряхивая из них жалкие копейки и мелкий мусор.       — Ну-ка быстро отпустили его! — рявкает Рита, толкая одного из вымогателей. Тот от внезапного удара теряет награбленное и зло ощетинивается.       — Иди куда шла! — замахивается на неё кулаком, угрожающе пыхтя.       — Я сказала: отпустили! — голосит комсорг, яростно молотя руками по захвату другого вымогателя.       Чертыхаясь, тот всё же разжимает хватку и освобождает мальчишку. Кряхтя и всхлипывая, пятиклассник приседает, чтобы собрать рассыпавшееся добро. Несколько монеток укатились в сторону — он ползёт за ними, выуживая из‑под забытой мебели.       — Ты чё, курица, давно в лоб не получала?       Пацан, который держал мальчишку, резко шагает к Рите и нависает угрожающе. От него несёт потом и чем-то кислым. Школьный пиджак криво висит, у локтей – пятна мела. Он пыхтит как бык, увидевший красную тряпку, дышит тяжело, шумно, и Рита невольно отшатывается, но заставляет себя остаться на месте.       — Ты как с комсоргом разговариваешь? Фамилии и класс, живо! — Лисицына выпрямляется, глядит пренебрежительно не моргая. Мотальщик скользит наглыми глазами ниже лица, идёт по груди, ища значок. Взгляд липкий, неприятный, словно царапает кожу. Отличительного маркера на прежнем месте, в середине лацкана, нет.       Глаза хулигана сужаются до щёлочек, в них колышется злоба. Быстрый взгляд на друга. Рита не успевает просчитать действия: сильный толчок в грудь! Воздух вырывается из лёгких, на мгновение становиться нечем дышать. Второй тут же ставит подножку. Ботинок с грубой подошвой врезается в голень.       Тупая боль пронзает ногу, отдаёт в колене. Рита машет руками, пытаясь удержать равновесие, безнадёжно цепляется за ножки стульев, сваленных на столе, — металл царапает кожу. Ударяется головой о склон лестницы: в ушах звенит, перед глазами вспыхивают искры. Медленно, будто в замедленной съёмке, оседает на пол, прижимая ладонь к ушибленному затылку. Он пульсирует болью, вызывает тошноту.       Мотальщики срываются с места. Топот по ступеням — быстрый, дробный, — и вот они уже скрываются в лабиринтах коридоров.       Мальчишка всё ещё ползает по полу. Наконец-то достаёт последнюю копейку. Лицо его до сих пор красное от удушья, глаза мокрые. Рукавом небрежно вытирает сопли, шмыгает носом, затем пересчитывает своё богатство, обречённо вздыхает и прячет копейки в карман. Медленно кряхтя, поднимается.       — С тобой всё хорошо? — интересуется Рита.       — Тебя кто просил лезть, дура? — Пятиклассник поспешно поднимается, неловко отряхивает запылившиеся брюки. — Они теперь ещё больше попросят, а у меня нет, — он всхлипывает, —а потом побьют!       Рита, превозмогая боль, тоже поднимается. Она делает шаг к мальчишке, хочет тронуть за плечо – успокоить, дать понять, что она на его стороне. Но тот отшатывается, вскидывает голову и смотрит на неё колюче, почти враждебно.       — Никто тебя не тронет, — твёрдо говорит Рита. — Пойдём к дружине, она защитит.       — За стукачество — совсем прибьют! — резко бросает мальчишка. Он отступает, разворачивается и почти бегом устремляется вверх по ступеням. — Отстань, идиотка! — бросает он через плечо, уже почти скрывшись из виду.       Из коридора выплывает Коневич с привычной важностью, чуть приподняв подбородок. Мальчишка врезается в него, пугается и мотает головой туда‑сюда, словно ищет пути к отступлению.       Рита с усмешкой наблюдает: Денис вздымает грудь от бега, приглаживает растрепавшиеся пряди. Опять опоздал. Ленинский класс рядом с лестницей — не мог не слышать шума. Или специально медлил, чтобы не нарваться на неприятности?       Пока председатель дружины опрашивает мальчишку, Рита мысленно перебирает воспоминания: видела ли она когда‑нибудь, чтобы Дениска сам, своими руками разнимал драки?       Ни разу.       — Да что вы прикопались? — возмущается пятиклассник, то и дело поправляя тяжёлый портфель. — Никто из меня ничего не тряс. Мы просто болтали с пацанами, а эта дура подлетела, кулаками махать начала. Тупая.       Коневич строго выпрямляется, сдвигает брови и шевелит усами. От этого движения Рите становится противно.       Как же она ненавидела эти усики! До их появления Денис нравился ей больше: молодой, поджарый, говорил умно и красиво, любого мог переспорить. На собраниях им заслушивались, а некоторые комсомолки, вроде Риммы, ходили за ним хвостиком, готовые глотки друг другу перегрызть ради мимолётного взгляда председателя дружины.       Стыдно признаться, но и Лисицына тогда попалась в эту ловушку: пару раз даже звала его в кино. Но Коневич приходил не один — с толпой союзников и последовательниц. А теперь стоило ему получить власть над ОКОД, как он тут же отрастил щётку над губой. «Статус», — гордо говорил Денис, поглаживая усы. Рита тогда еле сдерживала смех.       — Прекратить балаган, — резко обрывает Коневич. — В школе нет места грубой речи и кулачному праву. Кто именно тебя доставал? Говори фамилии и класс.       Мальчишка пугается, инстинктивно прижимает портфель к груди, будто щит, и на мгновение замирает, словно пытаясь решить: ответить или бежать.       Коневич делает шаг вперёд, нависает над ним, подчёркивая свой авторитет, но в этот момент мальчишка резко дёргается в сторону, быстрый, как угорь. Он ныряет под руку председателя, чуть не сбивая его с ног, и бросается прочь по коридору. Его кеды стучат по линолеуму, эхом отдаваясь от стен.       Коневич застывает на месте, растерянно моргая. Он даже не успевает понять, что произошло, только видит, как пятиклассник уже заворачивает за угол и исчезает из виду.       — Эй, стой! — запоздало кричит он, делая пару шагов вдогонку, но тут же останавливается.       Рита, наблюдавшая за всем этим, закрывает рот руками, чтобы не рассмеяться вслух. В груди поднимается волна горького веселья: вот он, бывший идеал — важный, грозный, с шевелящимися усами… А мальчишка просто взял и сбежал от него, как от надоедливого учителя на перемене. Где же ваши хвалёные «воспитательные беседы», товарищ председатель комсомольской дружины?       Коневич медленно выпрямляется, поправляет полы водолазки, пытается вернуть лицу строгое выражение, но видно, что он смущён. Щёки чуть порозовели, усы нервно подрагивают. Он прокашливается, будто хочет что‑то сказать, но в итоге лишь машет рукой:       — Ладно… Пусть идёт. Видно, не готов к серьёзному разговору.

***

      В Ленинском классе пахнет ёлкой. Парни только что занесли зелёную красавицу и старательно пытаются ровно поставить её в углу комнаты. Ящик с разноцветными игрушками уже стоит на подоконнике. Из ящика то и дело вываливается серебристая мишура, и ребята постоянно её поправляют. В гранёном стакане бурлит вода, и Коневич осторожно вытаскивает из него кипятильник, попутно ойкает, когда горячие капли попадают на его кожу.       — Прошла неделя, как отстранили, а меня уже ученики ни во что не ставят, — хмуро произносит Рита, подпирая щеку ладошкой.       В груди неприятно тянет от горечи: Марго так старалась быть хорошим комсоргом, а теперь будто стала невидимкой. Печально смотрит, как два медведя играют в хоккей на картонной упаковке подарков, которые вскоре Дед Мороз раздаст на утренниках младшим классам. Снегурочкой в этом году Рите стать не предложили. И правильно — внучка Мороза — добрый персонаж, в туалете за гопника драться не будет.       — Брось, Марго, — Коневич пододвигает к ней банку с мёдом и вазочку с пряниками. — Они просто тебя не узнали, а пятиклассник испугался. Вот и всё. Пару раз на собрание всю компашку вызовем, как шелковые ходить будут, — уверенный Коневич зачерпывает ложечкой мёд и суёт в рот, капая на усы. – Точно не знаешь, кто они?       — Универсам, кто же ещё, — Демьян Завьялов, укрепляющий ствол елки на подставке, резко выпрямляется, и ёлка начинает заваливаться на второго парня. Тот, ойкающей и чертыхающейся, старается остановить дерево, но тщетно: королева Нового года падает на пол, разбрасывая иголки и осыпая комнату колючим дождём.       Завьялов словно не замечает фиаско: перешагивает через ветки и подходит к столу, небрежно хватая пряник.       — Только эти крысы не гнушаются прессовать в школе, — гневно чавкает Демьян, хрустит мятным пряником. — И Турбо чё-то около школы шатается.       При упоминании Турбо Рита давится медовым чаем: кашляет грубо, как заядлый курильщик. В тот же миг ей по спине обрушивается тяжёлый шлёпок Демьяна. Второй, третий — от третьего удара Лисицыной всё-таки удаётся отстраниться, резко вывернуться в сторону. Она нервно проводит рукой по груди, восстанавливая дыхание. Что за день увечий?       На предположение парня Коневич бурно не реагирует — только пожимает плечами, слышит это уже в сотый раз. Демьян стоит чуть в стороне, склонив голову, прислушивается к каждому слову председателя. Поза почтительная, почти подобострастная. Но в глазах и уголках рта прячется что‑то другое. Хищное, выжидающее.       Он теперь «отшитый универсамовский» — изгнан из группировки, — и теперь, как все понимают, готов на что угодно, лишь бы отомстить бывшим «братанам». Особенно Турбо. Рита не знает точно, что между ними произошло. Слухи, как жужжащие пчёлы, разлетелись по комсомольскому отряду: мол, не поделили девчонку, предположительно Алину. И будто бы Турбо просто вышвырнул Завьялова из группировки. Устранил соперника.       Но Рита не верит этой истории. Слишком она гладкая и удобная. Слишком быстро Демьян перестроился: не прошло и двух дней, как избитый Завьялов приполз к Коневичу на поклон. И эта мгновенная смена сторон — от «универсамовского» к «комсомольскому» — только подтверждает её догадку. Неправдоподобно.       В животе щекочет, будто там запорхали бабочки, не от любопытства, а от неприятного предчувствия. Она машинально отхлёбывает горячий чай, чтобы заглушить это ощущение. Хотелось бы ей узнать правду? Да, безусловно. Станет ли она выяснять? Вряд ли. По крайней мере, не сейчас.       А Денис — тот ещё падальщик. Рита невольно кривится, наблюдая за ним из‑под полуопущенных ресниц. Коневич караулит, вынюхивает, притаившись в тени. Ждёт, когда кто‑то из мотальщиков оступится, облажается по‑крупному.       Все понимают правила этой грязной игры: если группировка выперла — значит, проступок серьёзный, «зихер» нешуточный. И тогда начинается травля. Пацана начинают прессовать по всем углам: отбирают деньги, унижают при всех, могут и по лицу дать — для острастки. А самые беспринципные идут дальше: могут на семью наехать, запугать младших, раскидать слухи по району. Защиты для отшитых нет. Нигде.       И вот они бредут — понурые, с потухшими глазами, — к Коневичу. А тот встречает их с видом благодетеля: руки ласково раскрывает, обещает безопасность. Даёт крышу — и тут же ловко подкидывает возможность «отыграться», устроить месть. «Помогает», короче. Никто не жаловался. Рита усмехается, но в этой усмешке нет веселья, только горечь и брезгливость. Слушая вполуха диалог между Коневичем и Завьяловым, она ловит себя на мысли: как её занесло в это место?       Комсомол должен был дарить чувство общности, защиты, дружбы. Быть опорой против жестокости улиц. А на деле всё свелось к каким-то нелепым догонялкам: комсомольцы ловят мотальщиков, мотальщики — комсомольцев. Кто кого поймает, тот и «мается» — унижает, запугивает, заставляет подчиняться.       «Круговорот пацанов в природе», — мысленно цедит она с сарказмом.       Вдруг в памяти возникает Валера, не «Турбо», а именно Валера — мягко, по‑домашнему, с какой‑то сокровенной нежностью. Он ей нравится. Очень. И она вспоминает их последний разговор, когда он чуть не поцеловал её.       В памяти до мельчайших деталей всплывают его движения: как близко наклонился, так, что она отчётливо слышала биение его сердца — быстрое, неровное, словно резвый конь на старте. Этот стук до сих пор отдаётся где‑то внутри, отзывается теплом в груди и лёгкой дрожью в коленях.       Рита невольно проводит рукой по шее, чуть ослабляет красный галстук и расстёгивает верхнюю пуговицу школьного воротника. Лисицыной становится жарко от одних воспоминаний. Перед глазами встаёт картина: его губы совсем рядом, его дыхание на её коже… И вдруг с поразительной ясностью она понимает: ей хочется. Хочет ощутить мягкость его губ, понять, каково это — целоваться с ним. Не с кем‑то абстрактным, не «с пацаном», а именно с Валерой. С этим упрямым, дерзким парнем, который умеет быть и жёстким, и удивительно бережным.       Краснея до корней волос, она резко переводит взгляд — туда, где у постамента Ильичу, едва видный из‑за фигуры Коневича, они с Валерой стояли слишком близко друг к другу. Но даже здесь, в этой привычной до зубного скрежета обстановке, мысль не уходит: «А что, если бы он всё‑таки поцеловал меня тогда?»       Внутри всё сжимается от смеси страха и предвкушения. Это новое, неизведанное чувство как шаг в пропасть: страшно, но безумно хочется сделать этот шаг. И Рита, сама того не замечая, заметно улыбается, всё ещё чувствуя где‑то на губах призрачное прикосновение того несостоявшегося поцелуя.       Щёлканье пальцев отвлекает её от медовых мыслей.       — Смешно тебе, Лисицына? — спрашивает Коневич, строго смотря на неё. По его сложенным на груди рукам и прищуренному взгляду, до Риты доходит, что председатель недоволен, а вот чем — увы, прослушала. — Смеяться будем, когда это зверьё будет полностью стёрто с улиц Казани. Иди ёлку наряжай.

***

      Рита выходит на школьный двор с хорошим настроением. Позади исколотые пальцы и кропотливое распределение блестящих игрушек. Утренняя пурга прекратилась, оставив после себя чистый свежий воздух. Мороз мягко покусывает щёки, снег хрустит под ногами, будто рассыпается на тысячи крошечных искр. Вокруг предвкушение праздника. Встречные люди улыбаются, тепло приговаривают «С наступающим», шуршат свежей мишурой, которую только вчера привезли в универмаг. В душе у Риты тихо зарождается надежда на лучшее. Вот‑вот Новый год шагнёт на улицы Казани под бой курантов — и начнётся новая, счастливая жизнь.       Рита шагает за ворота, идёт по тротуару осторожно, чтобы не поскользнуться на недавнем взявшемся льду и срезает путь через ближайший двор. Её привычный маршрут. Хоть погода и радует, и время до репетитора у неё есть, Рита всё же хочет быстрее добраться до дома и отдохнуть в тишине и одиночестве.       Мимо первого подъезда она проходит быстро. Там всегда открыт подвал. Его тёмное, вонючее нутро пугает неизвестностью и опасностью. Никогда Рита не видела, чтобы там горела хотя бы лампочка, словно внутри в засаде притаились чудовища и ждут, когда жертва станет беспечной и неосмотрительной. Даже смотреть в ту сторону не хочется, но голова сама поворачивается, услышав тонкий свист.       Трое в кепках с козырьками — тех самых «фернандельках», — в незастёгнутых ватниках и с плотоядными, цепкими взглядами неотвратимо идут к ней.       Рита отступает на два шага — и тут же поскальзывается на припорошённой снегом льдинке. Падает плашмя, спиной ощущая колючий холод асфальта. Мерзкий, издевательский смех гиен окутывает её фигуру.       — Ну уж на коленях извиняться-то не надо, комсорг, — хрипит один из них и сплёвывает неподалёку от руки девчонки.       Лисицына морщится, сдерживает дрожь, пыхтит от усилия, но встаёт. Отряхивает коленки, не отрывая взгляда от троицы. С мотальщиками лучше не разрывать зрительного контакта: пока видят — триста раз подумают, прежде чем ударить. Так говорил её отец. Она не уверена, что сработает, но цепляется за эту мысль, как за последнюю опору.       Один из парней делает шаг вперёд, наклоняет голову, разглядывая девчонку с насмешливым любопытством. Второй ухмыляется, потирает руки в засаленных варежках. Третий просто стоит, сложив руки на груди, и смотрит — холодно, оценивающе. Рита чувствует, как по спине пробегает ледяной озноб, но продолжает смотреть прямо не моргая. Каждая секунда тянется, словно минута.       — За что извиняться-то? — хмурится она, сцепляя руки на груди, словно надевая защитную броню.       Мотальщик знакомый. Учился в параллельном, ушёл после восьмого класса. Двоечник, хулиган, постоянный участник комсомольского собрания и главный герой Риткиных докладных. Пришился к группировке «Жилка» как раз после назначения комсорга.       — Ты какого хера моим пацанам жить не даёшь? — ощетинивается мотальщик, подходя ближе, разминая кулаки — один за другим, с отчётливым хрустом суставов. Рита вздрагивает, словно она увидела что-то мерзкое. — Значок сняли — села и сиди молча.       — Так это твои «орлята»? — Лисицына старается говорить ровно, окрашивая тон снисходительностью. — Спасибо за информацию. Дружина будет в восторге.       Она поворачивается, чтобы уйти, как главный дёргает её за руку.       — Куда собралась?       Он хватает так крепко, что пальцы сжимаются сильнее, чем медицинский жгут при капельнице. Плечо пронзает пульсирующая боль, искры вспыхивают перед глазами. Рита пытается вырваться, сбить захват, но в этот момент второй мотальщик оказывается сзади — резко выворачивает ей пальцы. На глазах выступают слёзы, губы сжимаются в отчаянной попытке сдержать сдавленный крик.       — Рот на уровне ширинки открывать будешь, сука, — хрипло бросает первый, брызгая слюной. Его лицо совсем близко, и Рита чувствует запах дешёвых сигарет и чего‑то кислого. — Не комсорг ты больше — свои попёрли, а значит…— Он кряхтит от смеха, пока Рита скулит от боли, — завтра принесёшь рубль. Рубль — на каждого, чтобы мы тебя не трогали. И без фокусов.       — Сбрендили? — сдавленно говорит Рита. Её пальцы, наконец освобождённые от жестокой хватки, безвольно опадают. Она трясёт ими, пытаясь унять пульсирующую боль, и слегка растирает запястья, чтобы страдания закончились.       — Не хочешь деньгами? Правильно, лучше натурой, — ухмыляется главарь, облизывая обветренные губы.       Двое других уродов качают головами, ехидно растягивая губы. В груди ревёт паника, заставляя ноги трястись, как при лихорадке. Рита вздрагивает всем телом, пытается вырваться из цепкого захвата, но делает больно себе же. Её лицо искажает смесь ужаса, брезгливости и недоумения. Щёки пылают так, что, кажется, кожу жжёт. Она ловит на себе взгляды пацанов — насмешливые, оценивающие — и её передёргивает. Ей становится по‑настоящему страшно — не просто за себя, а за то, что мир может быть таким грязным.       Позади скрипит снег, и мотальщики недовольно цокают, косясь на подходящего. Главарь даже тихо матерится сквозь зубы. Кто‑то явно не нравящийся банде приближается к ним.       — Заха! Какие люди на нашей земле, — Турбо протягивает руку для пожатия.       Сигаретка в его губах подёргивается, дым он выдыхает через нос. Облако дыма долетает до Риты — она закашливается — и до мотальщика, который невольно морщится.       Главарь мнётся. Пальцы его ещё крепче сжимают предплечье Риты так, что она едва сдерживает стон. Он бросает быстрый взгляд на Турбо, потом на девчонку, снова на Турбо. В глазах явная борьба: пожать руку старшему — закон, но отпустить добычу — риск. Вдруг рванёт и убежит? Рита чувствует, как хватка чуть ослабевает, но не отпускает: он перехватывает её за локоть левой рукой резко, цепко, а правой, с видимой неохотой, всё-таки протягивает ладонь Турбо.       Рита глубоко, судорожно вздыхает, потирая пульсирующее предплечье.       Слава КПСС, что Турбо пришёл. Она готова прямо здесь, при этих уродах, расцеловать его. Затем прижаться к груди, обнять до боли в костяшках и хныкать прямо в олимпийку о безумном страхе, который эти упыри вселили в неё. Ей никогда не было так жутко, как в эти несколько минут.       Лисицына уже прокрутила в голове все возможные сценарии: как мотальщики волокут её в подвал, как заставляют стоять на коленях и трясут своими причиндалами, как надругаются над ней и задушат. Или ещё хуже — расскажут об этом, и пойдёт слава как о давалке. От этих мыслей затылок леденеет, а ладони становятся липкими от пота. Она с трудом сглатывает, стараясь не выдать дрожь, и бросает короткий благодарный взгляд на Турбо.       — Бабу свою воспитываешь? — ухмыляется Турбо и смотрит на неё заинтересованно, с лёгким пренебрежением, как на кого‑то малозначительного, случайного свидетеля.       — Эта комсоргша, — выплёвывает главарь. — Денег нам должна.       — За чё?       — Нашу скорлупу спугнула, когда они пиздюка трясли, — гнусавит группировщик слева от девчонки. — Ну мы процентов накидали, за всё хорошее. Трёшка как с куста.       Турбо удивлённо свистит, вынимая сигаретку, стряхивает пепел. Он упирается взглядом в Риту, прищуривается, чуть склоняет голову набок, словно впервые видит. Его поза расслабленная, но в ней читается властность: плечи развёрнуты, подбородок чуть приподнят — так, чтобы все вокруг чувствовали его статус старшего группировки. Брови чуть приподняты, губы кривит полуусмешка.       Смотря, как он преобразился в своей стае, в изученном донельзя мире улиц, где любой разговор может превратиться в драку на ножах, Рита чует, как весь спектр чувств раскрашивает её лицо: от облегчения, что он рядом, до острой обиды, что в войнах за асфальт она беспомощна.       — Не принесёт, — сплёвывает наконец Турбо.       — А не принесёт — отсосёт, — довольно ощетинивается главарь, тряся Риту, словно маракас.       Прижав фильтр к губам, Турбо долго затягивается так глубоко, что на шее проступают жилы. Задерживает дыхание, словно считает до десяти и усмиряя рвущуюся наружу злость. Затем резко, с силой выдыхает дым прямо в лицо главарю. Тот отшатывается, кашляет. Турбо пуляет окурок, который вонзается кинжалом в снег.       Пальцы сжимаются и разжимаются, будто он с трудом сдерживается, чтобы не врезать сразу. Смотрит на главаря, не мигая, не отводя взгляда, и тот невольно ёжится под этим взглядом. Турбо делает полшага вперёд, сокращая дистанцию, и главарь инстинктивно отступает.       — Ты спрашивал, с кем она ходит?       Рита не отрывает взгляда от Туркина. Рука сама тянется вперёд, чтобы захлопнуть ему рот, не дать произнести роковую фразу. Сердце колотится, где‑то в горле и ушах шумит. В голове вертится одна и та же мысль: «Почему сейчас? Почему так сразу?» Лисицына не ждала, что Турбо сам поднимет эту тему, выведет её на передний план. Ещё минуту назад ей казалось, что он незаметно выручит её, найдёт какой‑то хитрый ход, обойдёт острые углы. А теперь он прямо подталкивает её к тому, чтобы объявить о связи с ним — громко, при всех, без подготовки.       Мотальщики не замечают её смятения.       — Гонишь что ли? — рыкает главарь, хмуря брови. — С кем эта может ходить? Только с дружинниками.       — Ворона принесла: скинули комсорга, а теперь какая‑то контора её под крыло взяла. Чуешь пиздец, Заха? Или мозги на морозе застыли? Может, она уже под Тяп-ляпом ходит? А то и вовсе к Хади Такташ присосалась?       — Турбо, да чё ты лезешь? — огрызается главарь, сжимая кулак. — Мы здесь по делу…       — Твоё дело — знать границы, — прерывает его Турбо стальным голосом. - Вы на чужой территории ей на клык собрались дать. А потом к нам придут выяснять с арматурой. С кем ты ходишь? – обращается он к Лисицыной.       Всё идёт не так. Она представляла этот разговор иначе — в тишине, наедине. Но реальность жестока: всё происходит под ухмылки врагов, и от ответа зависит всё. В голове пляшет хаос и страх. Они сковывают горло, давят на плечи. Осознание приходит резко: она мишень, а дружина не спасёт. А без защиты ей не выстоять. Турбо был прав.       Да, впереди туман и зависимость от его правил, его мира, но альтернатива ещё страшнее. Рита закрывает глаза, успокаивается и твёрдо решает: это лучший исход. Слова, которые изменят всё, уже на языке. Но как же сложно их произнести.       — С Турбо, — говорит она громко, почти выкрикивает. — Я хожу с Турбо из Универсама.       Тишина накрывает их группку тяжёлым одеялом. Кто‑то из парней нервно крякает, кашляет в кулак. Главарь застывает: челюсть приоткрыта, глаза бегают. Он явно пытается переварить услышанное. Хватка на локте Риты ослабевает, пальцы разжимаются. Вместо грубого захвата — неловкие, почти извиняющиеся поглаживания.       — Ну вот и разобрались, — Турбо медленно поворачивается к мотальщикам. — Чё ты там с моей бабой сделать хотел, а? Повтори-ка.       Он демонстративно разминает кулак, скатывает рукава, хрустит шеей — нарочито громко, чтобы все услышали. Парни инстинктивно отступают, переглядываются.       — Да я же не знал, Турбо, — торопливо оправдывается главарь, отступая на полшага. — Не в обиду, братан, чё ты…       — Она чё, по‑твоему, без хозяина тут ходит? — Турбо делает шаг вперёд, нависает над ним, смотрит в глаза. — Ты берега попутал?       Рита хочет что‑то сказать, но он резко обрывает её:       — Молчать! — и снова к главарю, голос становится жёстче: — Могу тебе, Заха, фанеру прописать, чтобы законы зафиксировать. А то ты чё-то на бабу старшего наехал. Между улицами хоть и нейтралитет, но такое не прощается. – он хватает парня за грудки, шипит прямо в лицо. — Ещё раз такое выкинешь, я из тебя вафлёра сделаю. Усёк? Съебались с улицы, пока я добрый!       Мотальщики переглядываются, нервно сглатывают. Кто‑то из них толкает главаря локтем — мол, не спорь. Тот, наконец, кивает, отводит взгляд.       — Пошли, пацаны, — хрипло бросает он отступая.       Парни поспешно разворачиваются и почти бегут прочь, стараясь не оглядываться. Турбо смотрит им вслед, затем поворачивается к Рите. Взгляд становится уже чуть мягче, но всё ещё жёсткий. Немного прищуривая один глаз, он довольно хмыкает, разминает плечи, чтобы сбросить напряжение, и сплёвывает в снег.       Без единого слова он направляется по тропинке между сугробами, с которой пришёл. Дойдя до середины тропы, резко поворачивается и гаркает:       — Чё стоим, кого ждём? — и продолжает шагать дальше.       Лисицына идёт следом, поглаживая ноющее плечо.

***

      По улице новоиспечённая парочка идёт неторопливо. Девчонка в шубке, укутанная в пуховый платок, из-под которого высунулись две шоколадные косички, семенит за дворовым пацаном, чья телогрейка застёгнута наполовину, а шапка-петушок натянута на уши.       Турбо шагает вальяжно, гордо подняв подбородок, расправив плечи. В каждом движении триумф. Он чуть шире ставит ноги, походка становится пружинистой, будто земля под ним твёрже, чем для остальных. Время от времени он бросает короткий взгляд на Риту, и на губах сама собой появляется едва заметная, но очень довольная улыбка.       Лисицына, слегка насупившись, идёт следом, потом догоняет. Взгляд то и дело цепляется за его профиль. За этот гордый поворот головы, за уверенную походку.       И вдруг она оступается. Нога скользит на льду, тело теряет равновесие, и она едва не летит носом в снег. В тот же миг Турбо резко подскакивает к ней, хватает за талию, крепко, но осторожно, и удерживает, не давая свалиться. Рита замирает. Ей до жути неловко: его пальцы на мгновение задевают кожу между рукавом и варежкой, она ловит горячее табачное дыхание рядом с щекой. Их взгляды встречаются. На лице у него расцветает широкая, сияющая до ямочек улыбка. Он счастлив до одури.       Рита краснеет, неловко отстраняется. «Я сама», — бормочет, пряча взгляд. Пальцы дрожат, щёки пылают — ей непривычно так близко, так откровенно.       Перед входом во двор Лисицына вдруг тормозит, вглядывается в арочный проём, который разделяет суетящийся проспект и размеренную улицу. Внутри всё бурлит, как суп, оставленный на полном газу, от непонятного чувства: ей одновременно и хорошо, и плохо. Пара шагов, и они переступят черту, где к ней приклеится ярлык «мотальщица». Где все увидят, с кем она ходит.       Воображение рисует партсобрание, гул осуждающих голосов, её собственная умоляющая речь — сбивчивая, жалкая. А потом — доска «Они позорят комсомол», которой не существует, но ради неё непременно повесят. И жирная, размашистая запись в характеристике: «Связь с элементами, чуждыми комсомольскому духу».       — Погоди, — она тянет его за рукав, останавливая. Ей нужно ещё немного времени. — Как быстро эти всем расскажут?       Нет, так просто она не даст себя сломать. Предупреждён — вооружён, верно? Нужно узнать последствия как можно скорее и подготовиться.       Турбо вскидывает бровь, словно забыл о мотальщиках давным‑давно, затем пожимает плечами.        — За ними серьёзный зихер — наехали на девчонку старшего. Болтать не будут, — протянув руку к её плечу, он немного потряс его. — Чё напряглась‑то?       Вдруг в его взгляде отражается неуверенность. Он на мгновение отводит глаза, пальцы на плече Риты чуть дрожат. Тело напрягается, кулак непроизвольно сжимается. Голос, ещё секунду назад решительный, превращается в стеклянный, с едва заметной дрожью:        — Передумала? — в слове бурлит злость, обида прорывается наружу.       — Нет, — твёрдо говорит Рита, смотря в зелёные глаза. Уголок его губ дёргается, лицо светится, и она ловит этот миг.       Решимость переполняет Лисицыну, горит в ней огнём. Колени подрагивают. Хочется освободить поток энергии, сорваться в пляс, вертеться юлой, и до одури смеяться. Рита сбрасывает варежки, которые остаются болтаться на резинке. Ей жарко. Толкает себя вперёд на два быстрых шага, но тут же разворачивается и делает шаг обратно, к нему. Он магнит — тянет обратно, не отпускает.       — Ты был прав, — Рита впервые сама дотрагивается до него, скользит ладонями вверх по рукавам телогрейки. Ткань холодная, гладкая, а под ней бугрятся напряжённые мышцы, все ещё готовые к драке. — Они ждали меня. Целенаправленно. Знали, где я появлюсь и, что дружина далеко. Я оказалась в ловушке. Без значка, защиты и навыков рукопашного боя. И в тот момент, когда всё повисло на волоске, я поняла: мне никто не поможет, кроме тебя. И это… те слова не просто ради спасения. Ты мне нравишься, Валер. По‑настоящему.       Она почти слышит, как скрипят шестерёнки в голове: о комсомоле, дружине, моральных ценностях, о том, что придётся врать матери, выкручиваться перед Коневичем, и что она может сильно пожалеть, связываясь с Туркиным.        — Но хоть убей, я не знаю, что с тобой делать, — добавляет она почти шёпотом.       Её руки перехватывают, прижимают к телу. Турбо нависает над ней, между их носами остаются сантиметры. Рита замирает, чувствует его дыхание на своих губах. И внутри всё сжимается от смеси страха и непонятного волнения. Щёки мгновенно заливает румянец.       — Можно начать с поцелуйчиков. По‑французски, — хрипловато шепчет Турбо, чуть наклоняя голову. Его пальцы чуть сильнее сжимают её запястья — не больно, но так, что ясно: он не отпустит, пока сам не решит.       Рита резко отстраняется, дёргает руками, пытаясь освободиться. Сердце колотится так, что, кажется, он может услышать его стук. Она отводит взгляд, смотрит куда‑то в сторону, на стену, на тень от дерева — лишь бы не встречаться с его глазами.       — Может… может, лучше на дискотеку сходим вместе для начала? — голос чуть дрожит, но она заставляет себя говорить ровно. — Когда следующая?       Турбо на мгновение замирает, всего на долю секунды, не сразу понимая, что напор встретил сопротивление. Но уже в следующий миг губы растягиваются в ухмылке. Валера не отступает — нет, просто меняет тактику. Медленно, демонстративно отпускает её руки, но не отходит. Так чтобы она чувствовала его присутствие, его силу.       — На свиданку зовёшь? — он чуть прищуривается, голос звучит низко и уверенно. — Мм, ну не знаю. Меня, может, мама не отпустит. — В уголках губ играет насмешливая улыбка, но в глазах — стальной блеск: он уже всё решил.       Рита, наконец, смотрит на него и неожиданно для себя улыбается в ответ. Напряжение понемногу отпускает, хотя румянец на щеках ещё не сходит. Она неловко поправляет воротник шубки, пряча смущение за движением.       — Как знаешь, — бросает она нарочито небрежно, но в глазах уже мелькает лукавство. Его рука на мгновение ложится на её локоть лёгким, почти невесомым прикосновением. Он чуть наклоняет голову, смотрит прямо в глаза — твёрдо, без тени сомнения.       — В пятницу в семь, — чеканит он, интонацией подчёркивая, что это не вопрос, а утверждение. — Зайти за тобой?       Рита мгновенно напрягается, качает головой. Воображение тут же рисует, как мама вспылит, достанет ремень и долго будет вколачивать дочери советские устои, как пойдут разговоры… Нет, только не это.       — Не вздумай! — она почти шипит, но тут же смягчается. — Встретимся в ДК. У центрального входа.       Турбо кивает коротко, резко, как будто ставит точку. В его глазах вспыхивает удовлетворение: она согласилась, пусть и на своих условиях. Он чуть склоняет голову, словно отмечая маленькую победу, но не останавливается на этом.       — Договорились.       Они выходят из арки, касаясь плечами друг друга. Снег искрится под тусклым светом только что вспыхнувших фонарей. Ветер, словно ждавший их появления, скидывает на парочку пушистые снежинки с веток. На корте перекрикивают друг друга пацаны, стучит шайба по деревянному забору так же ярко, как отбивает ритм Риткино сердце. Лисицына облегчённо вздыхает: около подъезда никого, свидетелей не будет.       И, прежде чем она успевает попрощаться, Турбо быстро, почти неуловимо, касается губами её виска и шепчет:       — Поцелуйчики… подождут. Но недолго.       Рита вздрагивает от неожиданности, её глаза расширяются. Она хочет возмутиться, но слова застревают в горле. Турбо лишь ухмыляется шире, отступает на шаг и подмигивает:       — До пятницы, Рит. Не опаздывай.