Молчаливое согласие

Первое, что Грейс почувствовала, когда открыла глаза — свет. Не серый, болезненный полумрак, к которому она привыкла за дни, проведённые в этом замке. Не дрожащее пламя свечей, отбрасывающее на стены пляшущие тени. Нет — это был настоящий, живой, золотой свет. Солнечный. Он пробивался сквозь узкое стрельчатое окно высоко под потолком, рассекая пыльный воздух комнаты широким, почти осязаемым лучом. В этом луче медленно, завораживающе танцевали пылинки — крошечные искорки, кружащиеся в своём бесконечном, беззвучном вальсе. Грейс замерла, боясь пошевелиться, боясь спугнуть это видение. Она не видела солнечного света с тех пор, как их отряд пересёк границу этой проклятой долины. Сколько прошло? Два дня? Три? Время в замке Димитреску текло иначе — оно тянулось как патока и одновременно пролетало незаметно, будто сам дом пожирал часы и минуты вместе с заблудшими душами. Она лежала на мягкой кровати — той самой, которую выделила ей Бела. Тяжёлое одеяло из тёмного бархата давило на грудь приятной тяжестью, и Грейс потребовалось несколько секунд, чтобы сбросить его. Рядом, на прикроватном столике из потемневшего дуба, стоял пустой флакон. Тот самый. Внутри ещё оставались следы тёмно-красной жидкости, засохшей тонкой плёнкой на стекле. Кровь Белы. Вчерашний страх, вчерашнее подчинение, вчерашний выбор — всё это было запечатано в этом крошечном сосуде. Грейс села, ожидая привычного головокружения — но его не было. Она осторожно спустила ноги на холодный каменный пол и прислушалась к себе. Голова была ясной, даже слишком. Мысли текли быстро и чётко, как горная река. Исчезла та мутная пелена усталости, что преследовала её с момента прибытия в замок. Исчезла боль в затёкших мышцах. Исчезло всё, кроме странной, почти неестественной лёгкости во всём теле. А ещё появился слух. Грейс слышала то, чего не слышала раньше. Где-то глубоко в стенах скреблись мыши — она различала каждое движение их крошечных коготков по старому дереву перекрытий. Ветер гулял по коридорам замка, и она слышала, как он поёт в разных тонах в зависимости от того, через какую бойницу проходит. Она слышала далёкий скрип половиц на нижнем этаже — кто-то ходил там, и судя по ритму шагов, это была Ирина. А своё сердцебиение Грейс слышала так громко, будто оно колотилось прямо у неё в ушах — ровное, сильное, даже слишком сильное для человека, потерявшего столько крови. И ещё кое-что. Тонкое, едва уловимое жужжание. Оно шло не снаружи — оно шло изнутри. Словно крошечный рой поселился где-то на границе сознания, напоминая о себе тихим, непрерывным гулом. Видимо, кровь Белы прижилась. Видимо, теперь это навсегда. Грейс встала и подошла к высокому напольному зеркалу в углу комнаты — старому, в потемневшей бронзовой раме с завитками в виде виноградных лоз. Она ожидала увидеть что угодно: бледную немочь, круги под глазами, заострившиеся скулы, следы пережитого ужаса. Но из зеркала на неё смотрела она сама — обычная Грейс Эшкрофт. Те же русые волосы, спутанные после сна, тот же шрам над левой бровью — тонкая белая ниточка, память о неудачном падении в детстве. Те же губы, всё ещё хранящие фантомную память о поцелуе. Только глаза... Она пригляделась, подавшись ближе к стеклу, так что дыхание затуманило поверхность. Вокруг зрачка, там, где обычно был просто серый цвет — цвет грозового неба, как говорила мать, — теперь мерцала тонкая золотистая кайма. Она была едва заметной, но несомненной. Словно кто-то взял тончайшую кисть и обвёл радужку жидким мёдом или расплавленным золотом. Симбиоз. Метка принадлежности. Кровь Белы изменила её — пока лишь самую малость, но достаточно, чтобы Грейс поняла: обратного пути нет. — Черт, — прошептала она, и её голос прозвучал в тишине комнаты глухо и одиноко. Дверь открылась. Звук был настолько неожиданным, что Грейс резко обернулась, сердце тут же ушло в пятки. Она ожидала увидеть в проёме знакомую фигуру — Белу, застывшую с её вечной полуулыбкой, от которой по коже бежали мурашки. Но это была не она. На пороге стояла девушка в простом сером платье — бледная, худая, с чёрными волосами, бережно убранными в тугой пучок на затылке. Лицо её было молодым, но в глазах читалась такая глубокая, застарелая усталость, будто ей было не двадцать, а все сорок. Ирина. Единственная живая душа в этом каменном склепе. — Вы проснулись, — произнесла она без удивления, без эмоций, просто констатируя факт. Голос был тихим, бесцветным — так говорят люди, которые давно перестали ждать от жизни чего-то хорошего. — Госпожа велела привести вас, как только вы проснетесь. — Госпожа? — переспросила Грейс, хотя ответ уже знала. — Леди Димитреску. Имя повисло в воздухе, тяжёлое и холодное, как камень. Грейс нахмурилась. Она всё ещё не могла до конца осознать, что в замке, полном чудовищ, кто-то вроде Ирины — обычный, живой, уязвимый человек — существует. Не в качестве еды. Не в качестве игрушки. А в качестве... прислуги? Сообщницы? Пленницы с чуть более длинным поводком? — Ты человек, — сказала Грейс, и это прозвучало почти как вопрос. Ирина усмехнулась — одними уголками губ, без тени веселья. — Рада, что вы заметили. Я прислуживаю здесь уже третий год. Пойдемте. Госпожа не любит ждать. — Погоди. — Грейс не сдвинулась с места. Она скрестила руки на груди, чувствуя, как холод каменного пола поднимается по босым ступням. — Ты не боишься находиться здесь? Прислуживать монстрам, которые убивают людей? Ирина посмотрела на неё долгим, оценивающим взглядом. Таким взглядом смотрят на новичка, который ещё не понял правил игры. — Вы думаете, у меня был выбор? — сказала она. — Я пыталась бежать. Много раз. Но замок сам решает, кому остаться, а кому — уйти. У него своя воля. Свои правила. Одних он отпускает — и они блуждают в метели, пока не замёрзнут насмерть. Других он запирает, и тогда сёстры играют с ними. Третьих... третьих он принимает. Как меня. Как вас. Грейс смотрела на неё и видела то, чего не замечала раньше. Пустое лицо, в котором не читалось ни страха, ни надежды — только смирение, отшлифованное годами до зеркального блеска. Руки, сложенные перед собой, как у послушницы перед алтарём. Тонкие запястья, на которых темнели старые шрамы — не от укусов, а от чего-то другого. Может быть, от верёвок. Может быть, от попыток. Грейс вспомнила Харриса, умоляющего оставить его в коридоре. Арчи, разорванного роем мух на куски. Джима, застывшего с выражением ужаса на лице. Она должна ненавидеть этот замок и всех, кто в нём живёт. Должна ненавидеть Белу. Но ненависть не приходила — вместо неё внутри разрасталось что-то другое, чему Грейс пока не могла дать названия. — Я тоже здесь не по своей воле, — сказала она. — Меня заставили остаться. В глазах Ирины мелькнуло что-то — тень эмоции, слишком быстрая, чтобы её уловить. Это было похоже на горькое сочувствие. Сестра по несчастью признаёт другую сестру. — Мы все здесь не по своей воле, — сказала Ирина. — Пошлите. Госпожа ждёт. Дневной замок разительно отличался от ночного. Когда Грейс шла следом за Ириной по бесконечным коридорам и переходам, она впервые видела этот дом не как лабиринт ужасов, а как архитектурный шедевр. Солнечный свет, проникавший сквозь высокие стрельчатые окна, заливал каменные полы широкими золотыми полотнами. В этом свете становились видны детали, которые ночью скрывала тьма: выцветшие гобелены с сценами охоты, потёртые ковры ручной работы, чьи узоры ещё хранили память о былом великолепии, трещины в штукатурке, разбегающиеся по стенам тонкой паутиной времени. Замок был старым. Очень старым. И он умирал — медленно, красиво, как умирают великие хищники, не теряя достоинства до последнего вздоха. Они прошли через галерею, где вдоль стен висели портреты. Грейс невольно замедлила шаг, разглядывая лица давно умерших людей. Мужчины в камзолах, женщины в пышных платьях — предки Альсины, догадалась она. Их глаза следили за ней с полотен, тёмные и блестящие, и в каждом взгляде было что-то общее. Голод. Жестокость. Превосходство. Будто вся эта семейка веками выводила в себе особую породу — прекрасную и смертоносную. За окнами, за толстыми стёклами в свинцовых переплётах, белели заснеженные вершины гор. Солнце играло на снегу ослепительными бликами, и этот мир — холодный, чистый, свободный — казался совершенно недосягаемым. Как картина на стене. Как сон. Грейс смотрела в спину Ирины и чувствовала, как холод ползёт по позвоночнику. Не от температуры — в замке было тепло, камины топились исправно. Это был другой холод — холод осознания. Ирина не была ей союзником. Не была врагом. Она была предупреждением, живой иллюстрацией того, что ждёт Грейс через три года, если она не найдёт способ выбраться. Пустые глаза. Бесцветный голос. Полное отсутствие надежды. Они поднялись по широкой мраморной лестнице, чьи ступени были стёрты тысячами шагов. Миновали ещё один коридор, увешанный гобеленами. И наконец остановились перед высокой двустворчатой дверью из тёмного, почти чёрного дерева. Резные панели изображали виноградные лозы и гроздья — символ дома Димитреску. Из-за двери доносился запах — вино, старое дерево, и тонкая, едва уловимая нотка розы. Альсина. Её присутствие ощущалось даже сквозь закрытые двери — как давление воздуха перед грозой. — Госпожа примет вас здесь, — сказала Ирина и сделала шаг назад, растворяясь в полумраке коридора. Грейс осталась одна. Она глубоко вздохнула, чувствуя, как сердце набирает обороты. Положила ладонь на холодное дерево двери, помедлила секунду — и толкнула. Комната леди Димитреску была огромной. Высокие — метра четыре, не меньше — потолки терялись в затенённых сводах. Окна, занимавшие почти всю дальнюю стену, выходили прямо на заснеженные горы, и в их свете всё помещение казалось наполненным холодным, голубоватым сиянием. Огромный камин в противоположной стене пылал жарко, и пламя отражалось в паркетном полу, натёртом до блеска. Вдоль стен тянулись книжные стеллажи — сотни томов в кожаных переплётах с золотым тиснением. Рядом стояли винные шкафы с тёмными бутылками — знаменитое вино Димитреску, о котором слагали легенды. «Sanguis Virginis» — кровь девы. Грейс знала этот бренд. Знала, из чего его делают. Но всё это было лишь декорацией. Посередине комнаты, на небольшом возвышении, в кресле с высокой резной спинкой, напоминающем трон, сидела она. Альсина Димитреску. Грейс видела её фотографии в досье организации. Зернистые, размытые снимки, сделанные с большого расстояния. Но ни одна из них не передавала того, что она чувствовала сейчас, стоя перед этой женщиной живьём. Альсина была огромной — метра два с лишним ростом, и даже сидя в кресле она возвышалась над стоящей Грейс, как статуя. Её платье цвета слоновой кости струилось до самого пола, облегая фигуру с элегантностью, доступной только аристократии старой закалки. Чёрные волосы были уложены в сложную причёску — локоны, шпильки, жемчужные гребни, — и всё это великолепие венчала широкополая шляпа, бросавшая тень на верхнюю часть лица. Но глаза прятать было невозможно. Они жили на этом фарфоровом лице — огромные, золотисто-карие, с вертикальными зрачками хищника. Они двигались, оценивали, взвешивали. И сейчас они смотрели прямо на Грейс. За креслом матери, словно две тени, стояли Кассандра и Даниэла. Кассандра — с вечной хищной ухмылкой на губах, от которой её красивое лицо делалось зловещим. Её пальцы нетерпеливо постукивали по рукояти серпа, висевшего на поясе — она явно жалела, что мать запретила трогать гостью. Даниэла, напротив, стояла тихо, склонив голову к плечу, и улыбалась — мечтательной, рассеянной улыбкой безумца, от которой кровь стыла в жилах сильнее, чем от любой открытой угрозы. Белы не было. Грейс замерла у входа. Сердце колотилось где-то в горле. Она понимала: это не встреча с Белой, где можно было позволить себе сарказм или молчаливое сопротивление. Это суд. Перед ней — три хищницы, которые в любой момент могут разорвать её на части, стоит лишь Альсине подать знак. — Подойди, — произнесла Альсина. Её голос был низким, грудным, с лёгкой хрипотцой — голос курильщицы, оперной дивы и палача в одном флаконе. Грейс сделала шаг. Потом ещё один. И остановилась в нескольких метрах от возвышения, не решаясь приблизиться. — Ближе. Ноги сами понесли её вперёд. Она подошла почти вплотную к креслу-трону — так близко, что могла разглядеть тонкие морщинки вокруг глаз Альсины, пудру на её щеках, идеально подведённые губы цвета тёмной вишни. Альсина склонила голову набок, рассматривая Грейс сверху вниз, как редкий экспонат в кунсткамере. Её ноздри дрогнули — она принюхивалась. — Ты пила её кровь, — произнесла она. Это был не вопрос. — Да. — Добровольно? Грейс промолчала. Перед её мысленным взором пронеслась картина: рой мух, зависший между Роуз и Белой; холодные пальцы, сжимающие флакон; собственный страх, парализующий волю; и странное, невозможное решение — выпить, чтобы спасти. — У меня не было выбора, — сказала она наконец. Альсина растянула губы в улыбке — медленной, тщательно выверенной. Так улыбаются змеи перед броском. — Выбор есть всегда. Бела умеет быть убедительной. Этому она училась у меня. За спиной Альсины фыркнула Кассандра — то ли от смеха, то ли от зависти. — Бела никогда никому не давала свою кровь, — продолжила Альсина, и её голос стал чуть тише, доверительнее, отчего сделался только страшнее. — Даже сёстрам. Даже мне. Она всегда была избирательна в своих... скажем так... интересах. Ты понимаешь, что это значит? — Нет, — честно ответила Грейс. — Это значит, что Бела заинтересована в тебе по-настоящему. — Альсина подалась вперёд, и тень от её шляпы накрыла Грейс целиком. — А когда Бела чем-то интересуется, она не отпускает. Никогда. В комнате повисла тишина — густая, осязаемая, как бархат. Потрескивали поленья в камине. Где-то далеко выл ветер. Альсина откинулась на спинку кресла и сложила руки на коленях — изящно, по-королевски. — Организация, в которой ты работаешь, считает нас монстрами. Объектами для изучения. Ты вошла сюда с целью собрать наши образцы, найти доказательства и вернуться, так ведь? Сердце Грейс пропустило удар. — Откуда вы... — У меня есть свои источники, — перебила Альсина, небрежно взмахнув рукой. — Скажи мне, Грейс, ты нашла то, что искала? Грейс заставила себя выдержать её взгляд. Золотистые глаза смотрели в самую душу, и врать было бессмысленно. — Нет. Но я нашла кое-что, чего не ожидала. Ваши дочери — они ведут себя не как паразиты. Паразит не угрожает, не играет, не проявляет избирательный интерес. Это не аномалия. Это более сложная форма симбиоза. Слова вырвались раньше, чем она успела их обдумать. Чёртова кровь Белы. Чёртова уверенность, вкачанная в вены вместе с золотистой каймой вокруг зрачков. Грейс тут же пожалела о сказанном, но слово не воробей. Брови Альсины чуть приподнялись — на фарфоровом лице это было равносильно взрыву эмоций. — Ты говоришь о моих дочерях как о научном феномене. Это смело. Или глупо. — Я говорю как аналитик. — Грейс сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Это единственный язык, который я знаю. — И что же говорит твой анализ? — Что мои исходные данные были неполными. И если моя организация узнает об этом — для вас это может обернуться плохой стороной. Альсина долго смотрела на неё. Так долго, что Грейс уже начала мысленно прощаться с жизнью. Ей казалось, она слышит, как Кассандра за её спиной облизывается в предвкушении. Но затем Альсина медленно кивнула — будто поставила галочку в невидимом списке. — Что ж, не будь у моей дочери такого зверского интереса к тебе, с такой информацией я бы давно тебя убила. Грейс выдохнула — тихо, почти беззвучно. Её пальцы дрожали, но она заставила их замереть. — Не думай, что ты спасена. — Альсина поднялась с кресла, и Грейс почувствовала себя муравьём перед надвигающейся тенью. — Пока ты интересна Беле — тебя не убьют. А как только интерес пропадёт — тебя выпьют, как редкое вино. Медленно. Смакуя каждый глоток. Она протянула руку — ладонью вверх, требуя. — Метка. Дай мне руку. Грейс повиновалась. Её рука дрожала, когда она протягивала её вперёд, и она надеялась, что никто — ни Альсина, ни сёстры за её спиной — не заметил этой предательской дрожи. Альсина взяла её ладонь в свою. Хватка была неожиданно тёплой — человеческой, живой, и от этого контраста с ледяным взглядом становилось только страшнее. Длинный, ухоженный ноготь коснулся самого центра ладони Грейс, и в тот же миг она почувствовала ожог — не физический, а какой-то глубинный, пронзивший руку до самого локтя и замерший где-то в кости, пульсируя и распространяя тепло. — Теперь ты часть этого дома, — произнесла Альсина, отпуская её руку. — Метка будет напоминать о себе, если ты попытаешься навредить мне или моим дочерям. Понятно? — Да. — Ирина покажет тебе твои обязанности. Ты будешь работать в архиве. Разбирать бумаги и всё такое. Твои знания могут пригодиться. — Альсина опустилась обратно в кресло, давая понять, что аудиенция окончена. — Можешь идти. Грейс развернулась на негнущихся ногах и вышла, чувствуя спиной взгляды всех трёх хищниц. Она закрыла за собой тяжёлую дверь, прислонилась к холодной каменной стене коридора и выдохнула — долго, прерывисто, будто не дышала последние десять минут. Ирина ждала её в коридоре. Всё с тем же пустым, бесцветным лицом. — Архив в восточной части. Идемте. Архив оказался пыльным лабиринтом. Огромное помещение, заставленное дубовыми стеллажами от пола до потолка, было погружено в полумрак — свет проникал лишь сквозь два узких окна, затянутых паутиной. Повсюду громоздились бумаги: письма, перевязанные выцветшими лентами, дневники в кожаных обложках, алхимические трактаты на латыни с иллюстрациями, от которых кровь стыла в жилах, карты столетней давности с обозначениями мест, которых больше не существовало. Пахло старой бумагой, плесенью, пылью и временем — тем самым запахом, который бывает в заброшенных библиотеках, куда десятилетиями не ступала нога человека. — Здесь не убирали десятилетиями, поэтому эту работу повесили на вас, — сказала Ирина, останавливаясь у двери. — Я буду приносить вам еду. Два раза в день. — Спасибо, — сказала Грейс. Она не знала, за что благодарит — за компанию, за предупреждение, за то, что Ирина просто существует и доказывает, что в этом замке можно выжить. Ирина посмотрела на Грейс долгим взглядом, в котором читалось что-то новое. Не сочувствие — его в ней уже не осталось. Но, возможно, тень узнавания. — Не за что. И вышла, бесшумно притворив за собой дверь. Грейс осталась одна. Она медленно обошла помещение, проводя пальцами по пыльным корешкам книг — некоторые рассыпа́лись от прикосновения. Добравшись до массивного письменного стола у окна, она села в скрипучее кресло и закрыла лицо руками. Она больше не знала, кто она. Обычный сотрудник офиса без личной жизни? Аналитик, изучающий монстров на безопасном расстоянии? Или уже часть этого замка — пленница, одержимая и, возможно, будущая еда? Она вспомнила вчерашний вечер в библиотеке. Вспомнила губы Белы — холодные и требовательные. Вспомнила поцелуй — отчаянный, ведь на кону была жизнь Роуз. Вспомнила, как пальцы Белы сжимались на её затылке, не давая отстраниться, и как внутри неё самой что-то откликнулось на этот поцелуй — что-то тёмное, запретное, пугающее. Её пальцы невольно коснулись собственных губ. Но услышав скрип двери, она тут же отдернула руку, будто её застали за чем-то постыдным. Грейс подняла голову. На пороге, прислонившись плечом к дверному косяку, стояла Бела. Она не зашла внутрь — просто стояла и смотрела на Грейс, и в её светлых глазах плясали пылинки, подсвеченные солнцем из окна. Рой мух тихо жужжал где-то позади неё, как всегда — словно аккомпанемент к её появлению. — Ты говорила с Альсиной. Она поставила метку, — произнесла Бела негромко. — Да. — Покажи. Грейс протянула руку ладонью вверх. Бела оттолкнулась от косяка и подошла — бесшумно, плавно, как призрак. Её холодные пальцы сомкнулись на запястье Грейс почти осторожно, и она склонилась над ладонью, разглядывая знак. Метка выглядела как тонкий, выжженный на коже узор — виноградная лоза, обвивающая невидимый стебель. Она не болела, но пульсировала — в такт сердцу Грейс, в такт дыханию замка, в такт чему-то древнему, что поселилось теперь в её крови. Бела провела большим пальцем по знаку, и Грейс почувствовала, как метка отзывается на прикосновение — лёгким теплом, почти приятным, почти желанным. — Моя кровь внутри. Её метка снаружи. Ты теперь как слоёный пирог, — сказала Бела задумчиво. — Очень поэтично. — Как ощущения? — Бела села на край стола — близко, но не вплотную. Достаточно, чтобы Грейс чувствовала холод, исходящий от её тела, но недостаточно, чтобы коснуться. — Как будто меня поделили. — Так и есть. Моя кровь связала тебя со мной, метка — с замком. Они не конфликтуют, но и не дружат. Ты — нейтральная территория. — Она помолчала, разглядывая свои руки. — Я хотела прийти раньше, но мать решила посмотреть на тебя без моего вмешательства. Грейс откинулась на спинку кресла. Посмотрела на Белу — на её бледное, прекрасное лицо, на светлые глаза, на тонкую струйку мух, что кружилась у её плеча. — Зачем ты дала мне свою кровь? Бела посмотрела на неё — долгим, непроницаемым взглядом. — Я хотела, чтобы ты осталась в живых. Мать может быть непредсказуемой. — Ты заставила меня остаться, — сказала Грейс. — В пещере. Ты угрожала убить Роуз. — Да. — Ты не спрашивала меня. Ты сделала так, как захотела. Бела склонила голову чуть набок. — Это моя натура, Грейс. Я делаю то, что хочу. Она заметила, как глаза Грейс уставились в сторону — в пыльный угол, где паук плёл свою паутину. — Ты злишься на меня. — Нет. Но мне всё равно не нравится то, что я чувствую. — И что же ты чувствуешь? — Не скажу. Бела чуть улыбнулась — одними уголками губ, почти незаметно. — Не говори. Я подожду. Она встала и обошла стол, остановившись у Грейс за спиной. Грейс напряглась, но заставила себя сидеть неподвижно, глядя прямо перед собой — на запылённое окно, на снежные вершины, на бескрайнее серое небо. — Ты напряжена, — заметила Бела. Её голос звучал прямо над ухом, обдавая холодом. — Твой пульс участился. Бела наклонилась ниже. Её дыхание коснулось шеи Грейс — холодное, как зимний ветер, от которого перехватывает горло. — Ты интересная, — прошептала она. — Ты знаешь, что я чувствую, как ты боишься, но всё равно усердно стараешься это скрыть. — Может, я просто сумасшедшая. — Может быть. Я не знаю, как ведут себя сумасшедшие. — Бела помолчала. А потом, совершенно неожиданно: — Хочешь чай? — Что? — Грейс повернулась к ней, не веря своим ушам. — Чай ждёт в моей комнате. Уже остывает, наверное. Пойдём. Грейс смотрела на неё ошарашенно. — Ты приглашаешь меня в свою комнату пить чай? — Да. И это не приглашение — ты всё ещё моя пленница. — Бела улыбнулась шире, и в улыбке снова блеснули острые клыки. — Просто сегодня я предпочитаю, чтобы ты пила чай в моей комнате. Комната Белы оказалась в северной башне — самой старой, самой высокой, самой холодной части замка. Винтовая лестница, по которой они поднимались, была узкой, с вытертыми каменными ступенями и факелами на стенах, отбрасывающими дрожащие тени. Грейс ожидала увидеть мрачную келью — может быть, гробы у стен, кости на полках, пыточные инструменты, развешанные для декора. Но, переступив порог, она замерла в удивлении. Внутри всё было почти обычно. Даже уютно, если это слово вообще применимо к дому Димитреску. Камин из серого камня, в котором весело потрескивали дрова, согревая комнату теплом и золотистым светом. Кровать с тяжёлым балдахином из тёмно-бордового бархата, расшитого серебряными нитями — старинная, массивная, с резными столбиками в виде виноградных лоз. Книжные полки вдоль стен, заставленные томами в кожаных переплётах — некоторые были на латыни, некоторые на французском, некоторые на румынском. Туалетный столик с овальным зеркалом и расчёской — простой, деревянной, с выпавшими кое-где зубчиками. И свечи — десятки свечей на всех горизонтальных поверхностях, наполняющие воздух ароматом воска и лёгким дымком. Грейс стояла посреди комнаты, оглядываясь по сторонам, и чувствовала, как её представление о Беле снова даёт трещину. Чудовища не пользуются расчёсками. Чудовища не читают французские романы. Чудовища не заваривают чай. Дверь была закрыта. Бела стояла между ней и выходом, и это было не случайно — она всегда оставляла себе контроль над путями отступления. Грейс снова почувствовала этот холодок в груди — уже привычный, почти родной. Страх, смешанный с чем-то ещё, чему она упорно не давала названия. — Я думала, ты не нуждаешься в таких вещах, как расческа, — сказала она, кивая на туалетный столик. — Грейс, ты глупая, — произнесла Бела, и в её голосе прозвучало что-то похожее на насмешливую нежность. Она взяла с прикроватного столика фарфоровую чашку с дымящимся чаем и протянула Грейс. — Пробуй. Грейс приняла чашку, стараясь не коснуться пальцев Белы. Чашка была тёплой, почти горячей — приятный контраст с вездесущим холодом замка. Она сделала глоток. Потом второй. Травяной чай — ромашка, мята, что-то ещё, — обжигал горло приятным жаром и напоминал о том, что она всё ещё жива, всё ещё человек, всё ещё способна чувствовать простые, обыденные вещи. — Мне кажется, твои сёстры меня недолюбливают, — сказала Грейс, опускаясь в кресло у камина. — Тебе не кажется, они ненавидят тебя, — произнесла Бела, усаживаясь на край кровати. Теперь они сидели лицом к лицу, разделённые лишь парой метров и ковром с вытертым узором. — Кассандра больше всех хотела выпить твою кровь. Грейс громко проглотила слюну, и звук этот показался ей оглушительным. Она почувствовала неприятную, тянущую боль в шее — укус, оставленный мухами, напомнил о себе. Видимо, слишком резкое движение, слишком сильное напряжение. Заметив это, Бела подалась вперёд, сокращая расстояние между ними. Её светлые глаза уставились на шею Грейс, разглядывая болячку. На бледной коже виднелся алый, глубокий укус, из которого до сих пор сочилось немного крови — капля за каплей, медленно, как из незакрытого крана. — Мы тоже должны чем-то питаться, — сказала Бела. Её голос прозвучал почти расстроенно, почти виновато, и от этой почти-вины становилось только жутче. — Я не возражаю. — Грейс сказала это, чтобы угодить Беле. Чтобы не злить её. Чтобы выжить. Ну не могла же она сказать ей прямо в лицо, что кусать людей — это вообще-то ненормально. Что нормальные существа не питаются кровью. Что каждая капля, выпитая Белой — это чья-то жизнь. Грейс подняла руку и легонько коснулась красного пятна на шее. Подушечками пальцев она собрала всю оставшуюся кровь с кожи и начала оглядываться в поисках салфетки, носового платка — хоть чего-нибудь, чем можно вытереть пальцы. Она забыла, где находится. Забыла, что в замке Димитреску кровь не вытирают — её пьют. Бела заметила, как Грейс отвлеклась на изучение комнаты, и воспользовалась моментом. Она подалась вперёд — одним быстрым, плавным движением, — и взяла кончик пальца Грейс в рот, слизывая всю алую жидкость. Её язык был холодным, как лёд, и прикосновение обожгло сильнее любого пламени. Грейс отдернула руку быстрее, чем успела подумать. Подушечки пальцев горели — то ли от холодного прикосновения, то ли от стыда, вспыхнувшего в груди жаркой волной. Она прижала ладонь к груди, туда, где под тканью платья колотилось сердце — слишком громко, слишком быстро, слишком по-человечески. Бела не отодвинулась. Она замерла в опасной близости, склонив голову набок, и в свете свечей черты её лица казались вырезанными из старого фарфора — прекрасного, но пугающе неживого. Капелька крови, оставшаяся на её нижней губе, выглядела безумно — ярко-алая на бледной, почти белой коже. — Ты боишься меня, — сказала Бела негромко. Это не был вопрос. Грейс сглотнула. Во рту стоял привкус чая — горьковатого, травяного, с непонятным послевкусием. Мята? Или что-то другое? Ей вдруг стало жарко — то ли от камина, то ли от близости Белы, то ли от того странного тепла, что разливалось по венам вместе с чужой кровью. — Я не... — начала она, но голос сорвался. — Боишься. — Бела медленно, почти лениво улыбнулась. — Но я чувствую, что тебе любопытно. Твой запах становится слаще, когда ты нервничаешь. Грейс отвела взгляд. Она уставилась на огонь в камине, на пляшущие языки пламени, на тлеющие угли. Ей нужно было сказать хоть что-то, чтобы прервать эту вязкую, неудобную тишину, которая затягивала её, как зыбучий песок. — Почему я? — вырвалось у неё. — Зачем ты привела меня сюда? Кассандра явно была не против разорвать меня там, в зале. Бела поднялась с кровати. Её босые ступни бесшумно ступали по каменному полу — она двигалась как призрак, как тень, как хищница, не производя ни единого звука. Подойдя к туалетному столику, она взяла расчёску и провела зубцами по своей ладони, не глядя на Грейс. — Потому что Кассандра убивает быстро, — произнесла она, и голос её был холоден, как лёд. — А Даниэла вообще не понимает, что добычу можно растягивать. Я люблю играть, и ты, Грейс, оказалась очень интересной игрушкой. Она повернулась. В её глазах мелькнуло что-то тёмное — голод, жестокость и странная, болезненная одержимость, от которой по спине Грейс пробежал холодок. — Ты пришла в этот замок, прекрасно осознавая, что здесь не живут обычные люди. Ты сидишь здесь и всё ещё надеешься на чудо. Это забавно. — Я пытаюсь выжить, — честно ответила Грейс. Бела рассмеялась — холодно, без капли сочувствия. — О, я знаю. Они все пытаются. Молятся, торгуются, предлагают деньги, услуги. Один мужчина даже предложил мне свою жену в обмен на свободу. Знаешь, что я сделала? Она наклонилась ближе, и её холодное дыхание коснулось щеки Грейс. От неё пахло старыми розами и чем-то ещё — металлическим, солёным. — Я заставила его смотреть, как она умирает первой. А потом убила его. Очень медленно. Грейс почувствовала, как тошнота подступает к горлу. Она хотела отстраниться, но тело словно окаменело — ни двинуться, ни отвести взгляд. — Ты хочешь знать, почему ты всё ещё жива? — Бела опустилась на корточки перед креслом, так что их лица оказались на одном уровне. — Потому что ты красивая. Твоя кровь сладкая. И потому что я решила оставить тебя себе. Она подняла руку и кончиком пальца коснулась укуса на шее Грейс. Та вздрогнула — не столько от боли, сколько от неожиданности, — но заставила себя не двигаться. — Ты будешь моей, Грейс. Не завтраком для матери. Не игрушкой для сестёр. Моей. А если будешь сопротивляться... Она нажала на ранку сильнее. Острый ноготь впился в незажившую плоть, и Грейс вскрикнула, чувствуя, как свежая кровь — тёплая, живая, её собственная — выступает из прокушенной кожи и стекает по шее. — ...я сделаю так, что ты будешь умолять о смерти. Но я не дам тебе этого. В комнате воцарилась тишина — глубокая, всепоглощающая, нарушаемая лишь треском поленьев в камине и тихим, едва уловимым жужжанием мух. Бела наклонилась ближе, и её холодные губы коснулись уха Грейс. — А теперь давай попробуем ещё раз, — прошептала она, и от её шёпота по коже побежали мурашки. — Ты не будешь отдергивать руку. Ты будешь сидеть смирно и благодарить меня за то, что жива. Она взяла запястье Грейс — не грубо, но крепко, собственнически, так что побелели костяшки её пальцев. Поднесла окровавленные пальцы к своим губам и снова слизнула кровь — на этот раз медленно, смакуя, не сводя глаз с лица Грейс. Её зрачки расширились от наслаждения, заполняя почти всю радужку, а на губах заиграла довольная, жестокая улыбка. — Вкусно, — произнесла она, облизываясь. — Каждый раз, когда я буду хотеть, ты будешь давать. Поняла? Грейс молча кивнула. Слова застряли в горле. Бела удовлетворённо улыбнулась и, не выпуская запястья, другой рукой резко притянула Грейс к себе за затылок. Поцелуй был грубым, собственническим, лишённым всякой нежности. Холодные губы впились в тёплые, требуя полного подчинения. Грейс почувствовала, как острые зубы царапают нижнюю губу, и металлический вкус крови — её собственной, такой знакомый уже — смешался с поцелуем. Рука Белы на затылке сжималась всё сильнее, причиняя боль, не давая отстраниться — пока она сама не решила, что достаточно. Она оторвалась от губ Грейс и посмотрела на неё с выражением дикого, неприкрытого торжества. С прокушенной губы Грейс стекала тонкая струйка крови, и Бела проследила за ней взглядом — голодным, жадным. — Вот так, — прошептала она, проводя большим пальцем по щеке Грейс. Прикосновение было почти нежным, почти ласковым — контраст настолько резкий, что по коже пробежали мурашки. — Теперь ты понимаешь своё место. Ты не гостья. Ты моя. Она выпрямилась, подошла к двери и заперла её на тяжёлый железный засов. Металлический лязг прозвучал как финальный аккорд — глухо, окончательно, не подлежа обжалованию. Затем она вернулась к кровати, забралась на неё с грацией хищницы и похлопала ладонью по месту рядом с собой. — Иди сюда. Грейс замешкалась. Она смотрела на холодную улыбку Белы, на тени, пляшущие по стенам, на отблески каминного огня в её светлых глазах. — Я дважды не повторяю, — голос Белы стал резче. Грейс медленно, словно во сне, опустилась на край кровати. Простыни были ледяными — шёлк, наверное, или очень старый, очень дорогой хлопок. Бела тут же схватила её за локоть и притянула к себе — грубо, властно, не оставляя пространства для манёвра. Грейс оказалась прижатой к холодному телу, зажатой в кольце бледных рук, как в капкане. От Белы пахло розами, воском, старыми книгами и тем самым металлическим запахом крови, который никогда не выветривался до конца. Бела устроилась поудобнее — закинула одну руку под голову, а второй придерживала Грейс за талию. Их лица оказались совсем близко, и Грейс чувствовала холодное дыхание на своей щеке — размеренное, спокойное, как у сытого зверя. — Вот так, — мрачно, почти удовлетворённо произнесла Бела. — Забудь о своей комнате. Теперь ты будешь жить со мной. Грейс замерла. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и окончательные, как приговор, зачитанный в суде. Бела провела кончиками пальцев по её щеке — от виска до подбородка, едва касаясь, почти невесомо. Жест был бы нежным, если бы не контекст. Если бы не запертая дверь. Если бы не холодные руки, держащие её, как держат дорогую, но непокорную собственность. — Спать в моей постели, — продолжила Бела, и её губы изогнулись в жестокой улыбке. — Есть за моим столом. Носить мои вещи. Дышать моим воздухом. Она притянула Грейс ещё ближе. Теперь между ними не осталось ни сантиметра пространства — только холод, просачивающийся сквозь одежду, забирающийся под кожу, смешивающийся с липким, липучим страхом где-то глубоко внутри. — Я дала тебе ту комнату, чтобы ты почувствовала себя в безопасности, — сказала Бела. — Но иллюзия закончилась. Она отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть Грейс в глаза — долгим, изучающим взглядом. — Тебе страшно? Грейс не могла соврать. Врать Беле было бесполезно — та чувствовала страх, как акула чувствует кровь в воде. Она коротко кивнула. — Хорошо, — Бела улыбнулась шире, и в этой улыбке было всё: торжество, обладание, предвкушение. Она зарылась лицом в волосы Грейс и вздохнула — глубоко, с наслаждением, как человек, который наконец-то оказался дома после долгой дороги. — Сладких снов, моя Грейс. Добро пожаловать домой. В камине догорали угли, рассыпаясь алыми искрами. За окном выл ветер — протяжно, тоскливо, будто сам замок пел колыбельную своим пленникам. Грейс лежала в кольце холодных рук, глядя в темноту широко раскрытыми глазами, и повторяла про себя эти слова — теперь ты будешь жить со мной — пока они не перестали звучать как угроза и не превратились в новую, страшную реальность, в которой ей предстояло научиться существовать.