Право на падаль

Вэй Ин не последовал за ним, хотя, возможно, и хотел. Слишком много вопросов, на которых не было ни единого ответа. Поэтому он лишь стоял в тишине библиотеки, чувствуя, как запах старых книг смешивается с холодом, исходящим от окон, и смотрел на дверь, которая только что закрылась за Му Цином. В ушах всё ещё звучали его слова – те самые, последние, брошенные через плечо с лёгкой, почти небрежной усмешкой: «Увидимся в классе, квотный». Они повисли в воздухе, оставляя после себя тревожное ощущение, от которого невозможно было избавиться. Вэй Ин знал: подобные фразы никогда не сулят ничего хорошего. Они не были просто словами – они были предупреждением, обещанием, угрозой, хоть чем, но не чем-то хорошим. Он слышал в них нечто большее: холодный расчёт, заранее обдуманный план, предвкушение игры, в которой он был лишь пешкой, не знающей правил. И всё же он стоял, сжимая в руках книгу, которую Му Цин поднял с пола, и чувствовал, как его пальцы дрожат – не от страха, а от осознания того, что эта встреча была лишь началом их «войны». Холодной войны с масками иллюзий. Он знал, что такие встречи повторятся. Не раз. Не два. Много раз. Возможно, она будет вечной. Возможно, она затронет их всех, но уже было как-то все равно. Звонок через время прозвенел оглушительно, когда Вэй Ин стоял уже на пороге кабинета, слыша чужие шепотки в очередной раз и наблюдая презрительные взгляды на себе. Он был иным. Он не был похожим на них. Он рос в другом мире, в конце концов. И из-за этого к нему относились как к мусору, ничтожному отходу, который не приносил никакой пользы, который не имел никакой золотой двери за спиной, в которую можно было войти и получить все, что твоей душе угодно. Такой возможности у него не было. Он мог лишь надеяться, что когда-нибудь все изменится. – Ничтожество… – Поскорее бы госпожа Му от него избавилась, – после этой фразы сразу же послышались смешки, но Вэй Ин их проигнорировал. Он сел на своё место – сосед по парте, которого звали Цзян Чэн, вновь отвернулся, не желая контактировать. Вэй Ин лишь усмехнулся. Пусть считают ничтожеством, мусором, жалким отходом, но он получит свое право на обучение здесь, окончит эту проклятую школу, лишь бы иметь повышенный шанс поступить в университет Цинхуа, куда так хотелось ему попасть – в Китае образование означало слишком многое. Учитель что-то говорил своим монотонным, скучным голосом – и Вэй Ин впервые потерял желание слушать. Он что-то писал на листе, выводя каждый иероглиф со скукой, с тянущейся неохотой. Многие просто сидели, тихо занимаясь своими делами, а учитель даже не замечал – слишком увлёкся своим неинтересным объяснением новой темы. Му Цин все так же сидел на задней парте, что-то быстро листая в телефоне – Вэй Ину было все равно. До того момента, пока в спину не прилетела скомканная бумажка. Вэй Ин сразу же обернулся и нахмурился, пока не увидел самодовольную ухмылку Му Цина, а затем все же раскрыл бумажку, читая записку, написанную специально разборчивым почерком, где черта каждого иероглифа была точной: «Моя мать ждет тебя после урока в кабинете директора, чтобы проверить твои… потрясающие всю комиссию знания. Удачи, квотный. Не облажайся, а то я разочаруюсь в тебе и твоем жалком интеллекте, который позволил тебе попасть сюда». Вэй Ин знал: это не просто проверка, это явная ловушка, из которой выбраться будет слишком нелегко, слишком трудно, слишком невозможно. Он боялся этого. Действительно боялся, но реакции, которую ожидал Му Цин, не было. Не было видно ни страха, ни паники, ни глубокого потрясения. Его лицо со стороны было слишком ровным, слишком равнодушным, лишь брови слегка нахмурены в подозрении. – Думаешь, самый умный? – наконец тихо проговорил Цзян Чэн, сидящий рядом. – Неужели ты не боишься? На твоем месте я бы уже собирал вещи обратно. – Но ты не на моем месте, так что мне плевать, что бы ты сделал, – огрызнулся Вэй Ин шёпотом, скомкав бумажку обратно. Руки сжались в кулаки – они не получат того, чего хотят. Не сейчас. Он не сломается, несмотря ни на что. – Если бы ты хоть раз был на моем месте, ты бы не говорил таких слов. Вэй Ин резко встал, стоило звонку прозвенеть, захлопнул учебник с громким звуком, так, что Вэнь Чао, со своей обыкновенной самодовольной улыбкой, повернулся в его сторону, что-то сказав своим друзьям, стоящим рядом. Вэй Ин не обратил внимания. Ему было все равно, кто они. Все равно, что они говорят. Смысл всегда был один. Он сразу же вышел из класса, чувствуя, как его шаги отдаются эхом в пустом коридоре. Каждый шаг казался ему неестественно громким и опасным, словно он шел по чему-то хрупкому, готовому в любой момент разбиться. Вэй Ин не обернулся, хотя слышал за спиной смешки Вэнь Чао и его «друзей» – те явно обсуждали его, не скрываясь, перешептываясь и тихо посмеиваясь над ним, как будто он был главным развлечением их обычного скучного дня в этой школе. Проклятой школе, которую Вэй Ин уже начинал ненавидеть всеми фибрами души. Они не стеснялись его присутствия, потому что знали: он слышит их. Они хотели, чтобы он слышал. Каждое слово, каждый смешок, каждый шёпот были частью их извращенной игры – тщательно продуманной, выверенной, жестокой, бессердечной. Они хотели, чтобы он чувствовал себя ничтожным, чужим. Они хотели, чтобы он сломался. Они хотели выгнать его отсюда, чтобы оставить свой мир прежним: стерильным, чистым, лишенным грязной крови и отбросов, каким они считали Вэй Ина. И они знали, что слова иногда ранят больнее ударов. Что травля ломает быстрее, чем что-либо еще. Но Вэй Ин не позволил себе остановиться и обернуться. Он продолжал идти вперёд, сжимая в руках скомканную бумажку, которую так и не выбросил. Бумажка была уже мятая, пропитанная ненавистью, сжатой в кулаке. Он ненавидел все, что здесь происходило, но уходить он не собирался – разве он слабак, чтобы сделать так? Нет. Он докажет это и себе, и им. Эта бумажка, в конце концов, была его напоминанием – о том, что он здесь чужой, о том, что его не ждут, о том, что каждый его шаг будут проверять, пытаться подставить любым способом, о том, что он должен быть готов к удару в любой момент. Это действительно была война. Холодная, беспощадная, жестокая, без правил и без жалости. Здесь нет ни жертв, ни хищников, есть лишь две стороны, разделенные явными линиями, через которые переступать нельзя. Коридор был длинным и пустым. Громкие шаги разносились эхом, создавая иллюзию, что он не один, что за ним наблюдают, следят, следуют за каждым шагом. Но Вэй Ин знал: он один. Он всегда был один. С тех пор, как переступил порог этой школы, он чувствовал себя изгоем, чужим среди этих идеальных причесок, дорогих костюмов и самодовольных улыбок. Он был другим. Он вырос в другом мире – мире, где не было золотых дверей и серебряных подносов, где каждый кусок хлеба приходилось вырывать зубами, где мечты стоили слишком дорого, а надежда была роскошью, которую не каждый мог себе позволить. И теперь он был здесь, среди них, и они никогда не дадут ему забыть, откуда он пришёл. Они всегда будут считать его не таким – изгоем, мусором, отбросом – хоть кем, но не равному себе. Вэй Ин смотрел на стены, увешанные портретами выпускников прошлых лет, которые он раз за разом проводил взглядом, – все они выглядели одинаково: уверенные, успешные, богатые люди, которые смотрели на других сверху вниз. Это напоминало ему одно: он всегда будет тем самым «квотным», который посмел занять место, предназначенное для достойных. Они смотрели на него с портретов, и в их глазах, застывших на холсте, он видел то же самое презрение, которое читал на лицах нынешних учеников. Его ненавидели даже портреты – по крайней мере, ему так казалось. Вскоре Вэй Ин вышел в главный холл, где его встретила очередная уже болезненная тишина. В это время коридоры были почти пустыми, и только редкие ученики проходили мимо, бросая на него короткие, любопытные взгляды. Он не знал, что они думают, но он чувствовал, что они смотрят на него, презирают, считают, что он не такой, как они, не такой, как эти богатые дети бизнесменов, актеров, знаменитостей, начальников и чиновников. Он направился к лестнице, ведущей на следующий этаж, и его ноги двигались почти механически. В голове было слишком много мыслей, мыслей о том, что его могут отчислить, что он не пройдет эту жалкую проверку и останется навсегда в своем маленьком ничтожном мире с родителями, которые ради его счастья готовы отдать все, но возможности осуществить все его мечты у них нет. Ступеньки были широкими, мраморными, и он шёл по ним, боясь, что каждый шаг приближает его к концу. Он не знал, смеяться ему или плакать, надеяться или вовсе потерять все надежды. Он не знал. И знать не хотел. Вэй Ин поднимался по лестнице медленно, стараясь успокоить дыхание, пытаясь привести мысли в порядок, пытаясь собраться с силами. Каждая ступенька давалась ему с трудом, словно что-то предвещая. Ему нужно было успокоиться, но он не мог. Он чувствовал, как его сердце бьётся, как его руки становятся влажными, как его спина покрывается холодным потом, как колени трясутся, а пальцы уже дрожат. Он знал, что госпожа Му будет ждать его. Он знал, что она уже приготовила ловушку, что она только и ждала момента, чтобы выгнать его отсюда, раздавить, как маленькое ничтожное насекомое, которое не имеет никакой ценности в этом мире, показать всем, что он – жалкая и ничтожная ошибка системы, что его место не здесь. Но он не мог отказаться. Даже если бы хотел. Отказ был бы равносилен признанию поражения, а он не был готов сдаваться. Не сейчас. Не после того, как он прошёл через всё это, чтобы оказаться здесь. Не после всех бессонных ночей, всех слёз, всех жертв, которые принесли его родители ради него. Он не мог предать их веру в него. Он не мог предать их надежду. И он знал: если он останется здесь, то больше никогда не увидит их. Вэй Ин остановился перед дверью кабинета и замер, прислушиваясь к голосам, доносившимся изнутри. Он слышал холодный, властный голос госпожи Му, разговаривающей по телефону. А так внутри было достаточно тихо – она была одна. Вэй Ин выдохнул, чувствуя, как комок появляется в горле, и постучал. Дверь открылась почти сразу, словно его ждали с нетерпением. Он шагнул внутрь и оказался в просторном кабинете с высокими потолками, темными шторами, которые почти не пропускали свет, и деревянной мебелью, которая казалась слишком массивной для этого помещения. Запах старого дерева и бумаги смешивался с духами госпожи Му – резкими, дорогими. Она сидела за массивным деревянным столом и выглядела так, будто ждала его дольше, чем требовалось, – сложила руки перед собой, выпрямила спину, и смотрела на него, будто он уже был побеждён, будто он был не более чем насекомым, которое она собиралась раздавить, не прилагая особых усилий. Её глаза были холодными, слишком холодными для человека. Директор Вэнь Жохань отсутствовал, и это было не просто так. Это было подстроено специально. Госпожа Му явно организовала эту встречу так, чтобы никто не мог вмешаться. Она хотела, чтобы он был один, без свидетелей, без защиты. Она хотела, чтобы он чувствовал себя ничтожеством, которое никто не может защитить. – Присаживайся, Вэй Ин, – голос госпожи Му был ледяным, ровным, заставляющим Вэй Ина чувствовать себя неуютно. Она указала на стул, стоящий прямо напротив её стола. – Я хочу задать тебе несколько вопросов. О твоём прошлом. О том, как ты готовился. О том, кто тебе помогал. Вэй Ин опустился на стул. Он положил руки на колени, сцепив их в замок, чтобы скрыть дрожь. Он знал, что она видит его страх. Она видит всё. – Где ты готовился к олимпиадам? – спросила она, и её голос был таким же ровным, как и раньше. – Где ты брал материалы? Кто тебе помогал? Вэй Ин смотрел на неё, чувствуя, как внутри него закипает злость. Она не верила ему. Она никогда не верила. Она думала, что он обманщик, что он украл своё место, что он не достоин быть здесь. Как считал и Му Цин. – В библиотеке, – сказал он, и его голос был ровным, почти спокойным, хотя внутри всё кипело, а страх заполнял грудную клетку. – В кафе. И сам. Я готовился сам, госпожа Му. У меня не было репетиторов. Не было денег на частные уроки. Я просто сидел и учился. Вэй Ин говорил правду, и в его голосе звучала явная уверенность, которую она не ожидала услышать. Он видел, как её глаза слегка сузились. Она не привыкла, чтобы ей перечили, чтобы кто-то вступал с ней в разговор, говоря фразы, которые она явно не хотела слышать. Госпожа Му не любила дискуссии, потому что всегда верила, что права только она, что все остальные – ничтожества, по сравнению с ней. – Ты говоришь, что готовился сам, – сказала она медленно, и в её голосе послышалась лёгкая насмешка. – Но ты понимаешь, что в это трудно поверить? Что это может быть просто словами? – Я понимаю, – ответил Вэй Ин. – Но я также понимаю, что если бы я обманывал, я бы не сидел здесь сейчас и не смотрел вам в глаза. Я бы боялся. Она улыбнулась, но это была холодная улыбка, которая не предвещала ничего хорошего. – Тогда ты не против доказать это? – спросила она, и её голос был сладким и ласковым, но в нём чувствовалась угроза. Он был ядовитым, отравленным. – Написать тест олимпиады заново? Прямо сейчас. Вэй Ин почувствовал, как его сердце начинает биться быстрее. Он знал, что это ловушка. Он знал, что она хочет, чтобы он провалился. Но он также знал, что не может отказаться. Отказ будет признанием вины. – Я не против, – сказал он, и его голос был ровным, хотя внутри всё дрожало. – Дайте мне бумагу и ручку. Госпожа Му медленно выдвинула ящик стола и достала лист бумаги. Она положила его перед Вэй Ином с таким видом, будто предлагала ему подписать собственный смертный приговор. Вэй Ин посмотрел на вопросы. Они были такими же сложными, как и раньше. Он взял ручку, чувствуя, как его пальцы слегка дрожат, и начал писать. Время текло медленно. Каждая секунда казалась вечностью. Вэй Ин писал, выводя иероглиф за иероглифом, строку за строкой. Он не думал о том, что правильно или неправильно. Он просто писал на листе всё, что знал. Через сорок минут он отложил ручку и посмотрел на заполненный лист. Он сделал всё, что мог. Он поднял глаза на госпожу Му, которая протянула руку и взяла лист. Она читала в полной тишине, и каждое мгновение этого ожидания казалось вечностью. Вэй Ин смотрел на её лицо, пытаясь угадать, что она думает. Её брови слегка нахмурились, затем её глаза расширились, и она побледнела. Она не ожидала этого. Она не ожидала, что он справится. Она не ожидала, что он напишет на девяносто пять баллов – максимум для этой проклятой школы, где не было таких, как он, где мало кто действительно старался ради учебы. Все уже было куплено этим богатым наследникам. Госпожа Му смотрела на его работу, и в её глазах было удивление, смешанное с разочарованием. Она хотела найти повод выгнать его, но она не могла. Он был слишком хорош в этот раз. Но она знала: это не конец. – Ты можешь идти, – сказала она, и её голос был тихим, почти безразличным. – Я проверю твою работу. Результаты сообщу позже. Вэй Ин встал и направился к двери, чувствуя, как его ноги слегка подкашиваются. Он вышел в коридор и закрыл за собой дверь, прислонившись спиной к холодной стене. Он закрыл глаза и глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться, пытаясь собраться с мыслями. А затем он услышал голос: – Ты и правда это сделал. Он открыл глаза и увидел Му Цина, а рядом девушку с тёмными волосами и такими же глазами. Кажется, ее звали Вэнь Цин. Му Цин стоял у стены, скрестив руки на груди, и смотрел на него. В его взгляде не было той лёгкой усмешки, которая была раньше. Было что-то другое – почти уважение. Почти интерес. – А ты думал, я ворую чужие жизни, как твоя мама? – сказал Вэй Ин, и его голос был тихим, но в нём звучала сталь. Му Цин замер. Его глаза сузились, и Вэй Ин увидел, как его пальцы сжались в кулаки. – Цин, – тихо проговорила Вэнь Цин, но имя прозвучало не с робостью, а со сталью. С приказом. С холодом, который так был похож на их всех, который был свойственен каждому. – Не думаю, что этот отброс стоит твоего внимания. Вэй Ин ожидал удара. Он ожидал, что Му Цин набросится на него. Но Му Цин не двинулся после слов Вэнь Цин. Он просто смотрел на Вэй Ина с холодным, тяжёлым взглядом. – Ты смелый, – сказал он тихо, почти шёпотом. – Слишком смелый. Это может тебя погубить. И боюсь, что в скором времени. А затем он лишь развернулся, двигаясь в сторону лестницы, оставляя Вэнь Цин и Вэй Ина, думая, что первая последует за ним, но она лишь махнула рукой, говоря, чтобы он шёл сам. Он доверял ей. Слишком сильно. И это могло погубить его. Доверие – слишком шаткая вещь. – Не веди себя как идиот. Ты думаешь, что ты чего-то стоишь для них? Нет. Но это и не знак сдаваться. Это знак бороться, но иногда эта борьба может быть лишней, – проговорила Вэнь Цин тихо, уже без прежнего холода, словно понимала его. Словно пережила то же самое. – Ты говоришь так, будто знаешь, какого это. Странно слышать это от того, кто только что назвал меня отбросом, – ответил Вэй Ин, пытаясь держать хоть какой-то холод в голосе, но у него это получалось плохо. Он не умел вести себя так, будто ему безразлично, будто он презирает здесь всех, как делали остальные. – Я сказала это только для него, идиот. В отличие от некоторых, мне еще важна моя репутация, – проговорила Вэнь Цин. – Репутация, – Вэй Ин усмехнулся, и в его усмешке не было веселья, лишь привычная горечь. – Ты говоришь о репутации, стоя в коридоре и разговаривая с тем, кого все здесь называют «отбросом». Разве это не противоречит твоим словам? Или ты думаешь, что никто не увидит нас вместе и не сделает своих выводов? Вэнь Цин лишь скрестила руки на груди, смотря на него, но не сверху вниз, как делало здесь большинство. Она смотрела с пониманием. С тем пониманием, которого здесь не было ни у кого. Однако голос оставался тем же безразличным, словно специально, словно для того, чтобы никто посторонний не уловил эти нотки. – Я думаю, что умею выбирать, с кем и когда говорить, – ответила Вэнь Цин, и её голос был спокойным. – И я думаю, что ты не настолько глуп, чтобы не понять разницы между случайным разговором в пустом коридоре и открытой поддержкой на глазах у всех. Ты здесь новенький, но не настолько, чтобы не заметить эту разницу. – Или ты просто хочешь сказать, что боишься их? – Вэй Ин усмехнулся и сразу же прищурился, разглядывая её лицо, держась на расстоянии, чувствуя нарастающее в груди подозрение. – Боишься, что они отвернутся от тебя, если увидят, что ты говоришь со мной? Что они решат, что ты тоже «отброс»? – Я не боюсь их, – сказала она медленно, словно бы смакуя и выделяя каждое слово. – Я просто не хочу тратить свою энергию на то, что не принесёт мне пользы. Если ты думаешь, что я здесь для того, чтобы играть в героя и спасать бедных мальчиков из неблагополучных семей, ты ошибаешься. У меня свои цели, и они отнюдь не связаны с тобой. – Тогда зачем ты говоришь со мной? – спросил Вэй Ин. – Если я тебе не нужен, если я всего лишь «отброс», которого ты не хочешь поддерживать, зачем ты здесь? Зачем ты сказала Му Цину уйти? Зачем ты говоришь мне всё это? Вэнь Цин на мгновение замолчала. Ее пальцы сжались, словно желая превратиться в кулак, но она не была такой. Она не была Му Цином. Она никогда не применяла физическую силу – да и зачем ей это? Вэнь Цин думает о своей выгоде так же, как и все остальные здесь. И сейчас она смотрела куда-то в сторону, словно размышляя, стоит ли говорить правду. Или она просто не знала, как её объяснить, чтобы не звучать слишком уязвимой. Но она не смотрела на него, и это что-то значило. – Потому что я знаю, каково это, – наконец сказала она, и её голос стал тише, почти шепотом. – Быть той, кто не вписывается и не подходит под критерии остальных. Быть той, кто должна доказывать своё право на существование здесь каждый день. Вэй Ин замер. Он не ожидал услышать эти слова. Он смотрел на неё, пытаясь понять, говорит ли она правду или просто пытается завоевать его доверие, чтобы потом предать. В этом мире нельзя было доверять – жалкий факт, который он уже уяснил. Любому нужны были твои слабости, чтобы использовать их в собственных корыстных целях. Как… противно. Как неприятно находиться в этом пространстве, где каждый думает только о себе, но тогда появляется и другой вопрос: а зачем тогда думать о других? Что это принесёт? Ответ был прост: ничего. – Ты говоришь так, будто знаешь, что это такое, – сказал он, и в его голосе послышалось сомнение. – Но ты здесь, с ними. Ты часть этого мира. Ты носишь такую же одежду, говоришь так же, как и они, ты называешь меня «отбросом». Как я могу верить, что ты понимаешь меня? – Потому что я не всегда была частью этого мира, – ответила Вэнь Цин, и в её голосе послышалась горькая усмешка. – Я не родилась в богатой семье. Я не получила всё на золотом блюдце. У меня никогда не было подстраховки, никогда не было двери за спиной, в которую я могла войти и получить все на подносе. Я здесь только потому, что мой отец был братом директора, и он помог мне попасть сюда. Но это не значит, что меня приняли. Они смотрят на меня так же, как на тебя. Просто я научилась скрывать это. Я научилась играть их игру, чтобы выжить. Они прекрасно знают, кто я. Просто я даю им отпор. В этом вся разница. Я привыкла к их правилам. И когда ты привыкаешь, им становится все равно, кто ты и зачем. Вэй Ин смотрел на неё, чувствуя, что не знает, правду ли она говорит. Он привык ожидать здесь удара. Любого. Самого больного. Самого неожиданного. Даже в его прошлой школе было такое. Здесь оно лишь продолжалось интенсивнее. – Почему ты рассказываешь мне это? – спросил он. – Ты могла бы просто уйти. Ты могла бы не говорить мне ничего. Почему ты рискуешь, разговаривая со мной? – Потому что я знаю, что ты не сдашься, – сказала Вэнь Цин, и её голос стал твёрже. – Я видела таких людей, как ты. В конце концов, я была такой. Ты будешь бороться до конца. И я хочу знать, что ты сможешь выжить. Что кто-то из нас сможет выжить. Потому что рано или поздно таких ломают. Я не хочу увидеть тебя или себя в этом списке. Вэй Ин не знал, что сказать на это. Все слова застряли в горле, что он не мог промолвить ни одного. Он до сих пор не знал, можно ли ей доверять, есть ли необходимость в этом. Он не знал. Хотел жить в незнании, но понимал: если здесь не найти союзников, то его сломают быстрее, еще до того, как он поймёт правила игры до конца. – Ты… – начал он, но замолчал, не зная, как закончить предложение. – Не благодари меня, – перебила она, в её голосе снова послышался холод. – Я делаю это не для тебя. Я делаю это для себя. Потому что если ты сможешь выжить здесь, значит, и я смогу. Если ты сможешь не сломаться, значит, и я имею право не сдаваться. Смешно, да? Вэй Ин усмехнулся, и в его усмешке было что-то странное. Она же молчала, и тишина повисла между ними, как тяжелая пелена, которая не желала спадать. Вэй Ин чувствовал, как его мысли крутятся в голове, пытаясь найти слова, которые могли бы выразить то, что он чувствовал. Но они не находились. Он просто стоял, смотрел на неё и думал. – Вэнь Цин, – сказал он наконец, и его голос был тихим, – я не знаю, могу ли я тебе доверять. Но я хочу попытаться. Вэнь Цин сразу же посмотрела на него. Она не улыбнулась, но кивнула. Словно принимая его ответ. – Тогда ты умнее, чем я думала, – сказала она. – Потому что доверие – это единственное, что может спасти тебя здесь. Но будь осторожен, Вэй Ин. Не всем стоит доверять. Даже если они говорят тебе то, что ты хочешь услышать. – Спасибо тебе, я запомню. Вэнь Цин кивнула вновь, развернулась и пошла в сторону лестницы. Но на мгновение она остановилась, не оборачиваясь, и сказала: – Если тебе понадобится помощь – знай, я здесь. Но только если ты сам попросишь. Я не буду вмешиваться в твою жизнь, если ты не хочешь этого. И да, если Му Цин будет докучать… лучше сообщить об этом мне. Только я могу его остановить. Даже Вэнь Чао и Цзинь Гуанъяо не смогут, если захотят. Вэй Ин кивнул, и та ушла. Он прислонился к стене и вздохнул. Докучать? Что он сделает, кроме своих жалких слов и попыток испортить его жизнь здесь? Ничего. И как же он сейчас ошибался. Вечер Вэй Ин провел в своей комнате, сидя на кровати и читая учебники. В библиотеку за чем-то более интересным возвращаться не хотелось. Не хотелось видеть Вэнь Чао, Му Цина или еще кого-то. Хотелось запереться в своей комнате навсегда, не выходя наружу. Как назло, вечер длился слишком долго. Слишком… скучно. Но мысли все время витали в своем пространстве, переходя то к Му Цину, то к Цзян Чэну, который постоянно отворачивался от него, соблюдая дистанцию, словно от настоящего мусора. Ах, точно, он же таким и был для них. Он не знал, сколько времени прошло. Комната постепенно погружалась в темноту, и только слабый свет уличных фонарей пробивались сквозь шторы. Вэй Ин не включал свет – ему не хотелось видеть эту комнату, которая была такой чужой, такой холодной, такой стерильной. Белые стены, белая мебель, белое постельное бельё. Проклятый белый цвет, как и вся эта школа, где он был алой кровью, которая замарала эту чистоту. Эту прекрасную чистоту, являющуюся чем-то «святым». Он лёг на кровать, чувствуя, как матрас прогибается под его весом. Он смотрел в потолок, думал о том, что ждёт его завтра. О том, что будет, если он не справится и его выгонят. О том, что будет, если он сломается. Он думал о родителях, которые верили в него, которые ждали его возвращения, которые гордились им. Он не мог подвести их. Он не мог позволить им увидеть, что он сломлен. Он не мог позволить им узнать, как он ненавидит это место с первого дня. Поэтому он просто лежал, глаза постепенно закрывались, тело расслаблялось. Усталость навалилась на него так внезапно, что он даже и не понял. Сон пришёл не сразу, но все же потом он увидел его. Сон, который казался таким реальным, таким ярким. Он стоял на крыше школы, и ветер дул в лицо, трепал волосы, холодил кожу. Казалось, что он хотел прыгнуть. Или не хотел? Вот в чем вопрос. Это как в монологе Гамлета: быть или не быть, вот в чем вопрос. – Что ты здесь делаешь? – голос был тихим, почти ласковым, но в нём чувствовалась сталь. А затем тон повысился. – Что ты задумал, ублюдок? Вэй Ин не отвечал. Он просто стоял и смотрел вниз, чувствуя, как его тело начинает дрожать. Он не знал, что делать. Не знал, что сказать. Он просто стоял, и ветер дул всё сильнее, будто пытаясь его столкнуть без его же разрешения. – Ты думаешь, что сможешь убежать? Покинуть этот мир? – голос снова раздался за спиной, ближе, чем раньше. – Ты думаешь, что сможешь скрыться от меня? Исчезнуть? Пропасть? Я тебя достану из могилы, подонок! Чтобы ты понял, что отбросам здесь нет места. Вэй Ин чувствовал, как его горло сжимается. Он хотел закричать, но не мог. Он хотел развернуться, но его тело не слушалось. Он просто стоял, и ветер дул прямо в лицо. Он даже не знал, кто это стоит. Он даже не узнавал голоса, словно у него изъяли всю память. – Ты не сможешь убежать, Вэй Ин, – голос был уже совсем близко, почти у самого уха. – Я всегда и везде найду тебя. Вэй Ин почувствовал, как чьи-то руки сжимают его плечи. Он хотел вырваться, но они были слишком сильными. Они тянули его назад, прочь от края, прочь от ветра, прочь от этой проклятой крыши, будто этот «кто-то» действительно хотел спасти и остановить его. – Ты никуда не уйдёшь, – голос был уже другим, более резким, более властным. – Ты останешься здесь. Навсегда. Не смей даже думать о таком вновь. И тогда Вэй Ин открыл глаза. Он все еще лежал в своей комнате, и сердце бешено колотилось в груди. Он чувствовал, как его руки дрожат, как его дыхание сбивается. Он смотрел в потолок, чувствовал, как его тело покрывается потом, как его пальцы сжимают простыню.