Госпожа Удача

***

Утро встретило Лёху той самой атмосферой, какая бывает только после слишком громкого вчера. Он открыл глаза и упёрся взглядом в потолок. Белый, ровный, с маленькой трещиной в углу. Странно, но Лёха никогда раньше не замечал её там. Наверное, потому что обычно просыпался и сразу хватался за телефон, а сегодня лежал и смотрел в одну точку, будто надеялся найти там ответы на вопросы, которые ещё не успел сформулировать. Синдром самозванца — штука, с которой он жил сколько себя помнил. Раньше это было привычно: проигрывал, лажал, оказывался в конце списка — и внутри противно скреблось: «Нечего ныть. Ты здесь случайно, не заслужил. Тебя взяли по дружбе, а не за дело». Но это чувство хотя бы имело логику. Оно опиралось на реальные неудачи, как на костыли, и с ним можно было существовать. С грехом пополам, но существовать. Теперь же его костыли исчезли, а пожирающее чувство выросло, раздулось, заполнило собой каждую клетку. Только потому, что теперь всё наоборот получалось слишком хорошо и гладко. Что бы Лёха не делал, будь это банальный горячий бутерброд или простое заправление кровати, у него гарантированно получался грёбаный шедевр. Эта безупречность пугала его больше, чем любые неудачи. «Так не должно быть. Кто угодно, но только не я, блять! Это не моя жизнь, не моё везение», — крутилось в голове парня с самого утра, как заезженная пластинка. Удача пришла к нему не как награда, а как краденый кошелёк, словно сунули в руки, а ты даже не знаешь, у кого украли. Вернее, знаешь и от этого в тысячу раз хуже. Каждое утро теперь начиналось одинаково: он просыпался и прислушивался к себе, пытаясь понять, не приснилось ли ему всё произошедшее. Может, он всё ещё тот Кореш, который вечно лажает? Может, это просто затянувшаяся шутка судьбы? Но нет. Мир подстраивался под него, и от этого становилось по-настоящему жутко. Как будто он — актёр, вышедший на сцену в чужом костюме, и зрители пока не заметили подмены. Но все обязательно заметят, Лёша знал это. И тогда — провал, позор, занавес. Но самое паршивое то, что он почти хотел, чтобы это случилось. Ведь заслуженный провал был бы честнее, чем этот фальшивый триумф. Вчерашний вечер только усилил это чувство. Он взлетел выше небес. Все ему аплодировали, восхищались. А Саша стоял в стороне, и его глаза, Лёха помнил это слишком отчётливо, смотрели в землю, будто он потерял что-то, что нельзя купить ни за какие деньги. Кореш знал, что именно. Он сел на кровати, спустил ноги на пол. Холодный ламинат обжёг пятки. Телефон на тумбочке коротко, требовательно завибрировал. Лёха потянулся к нему быстрее, чем сам заметил. Сердце дёрнулось и забилось где-то у горла. На экране высветилось: «Горилыч». Лёша выдохнул, сам не понимая, от облегчения или разочарования, и открыл сообщение. Горилыч: Лёх, Саня слёг. Температура под сорок Бредит, несёт какую-то чушь про сломанные весы и рыб, представляешь? Я его еле уложил. Приезжай, а? Я уже морально выгорел Лёха перечитал текст дважды. Весы. Рыбы. Его подсознание, похоже, выдавало уже не простые воспоминания, а какое-то сюрреалистическое месиво. Это вызывало ещё большее беспокойство. Если мозг начал смешивать реальность с вымыслом, то температура, вероятно, действительно была серьёзной.

Кореш:

Ты вызывал врача?

Как давно у него температура?

Что ещё болит?

Быстро набирал сообщения Лёша, параллельно с этим вытаскивая из груды вещей носки. Он натянул джинсы, первую попавшуюся футболку, схватил ключи. Проверил плиту, открытые окна? Нет. Да и плевать. Единственное, что сейчас имело значение, — это человек, который лежал в бреду и, возможно, даже не хотел его видеть. Но Лёха всё равно ехал. Просто не мог поступить иначе, ведь это было единственное, что он мог сделать, пока не придумал, как всё исправить. В метро турникет пропустил его с первой попытки. Лёха даже не удивился, ведь удача теперь ходила за ним по пятам, как телохранитель, которого ты не нанимал и который бесит одним своим присутствием. На платформе ему снова прилетело сообщение от Данилы. Горилыч: Вызывал конечно, я же не идиот совсем! Он ему тут таблеток выписал, будто Саня последний день доживает Вколол что-то, чтоб уснул, да уехал, собака Содрал денег только за вызов на дом, а толку! Температура не сбилась вообще

Кореш:

Я уже еду

Скинь потом, что это за врач такой был

Я его так отхуесошу

Едва Лёха допечатал гневное сообщение, как тут же подъехал нужный поезд. Он шёл без задержек, а людей и вовсе почти не оказалось в вагоне. Всё было идеально, вот только от этой идеальности уже тошнило, как от приторного сиропа, который ты сам из-за своей жадности побольше влил в напиток. Он вышел на нужной станции и машинально купил кофе в автомате. Автомат, который ещё неделю назад плевался кипятком или просто не работал, выдал стакан с идеальной температурой. Лёха поднёс его к губам — вкус был безупречным. Раньше он бы обрадовался. Теперь же скривился, как от кислого. — Ты мне надоела! — сказал он вслух, и проходившая мимо женщина покосилась на него с лёгким испугом. Лёха не обратил внимания. Он сделал ещё глоток — назло, словно наказывая себя за то, что ему вообще может что-то нравиться в этом новом, перекошенном мире. У подъезда он на секунду остановился. Вспомнил, как Саша стоял вчера на ветру в одной тонкой куртке. Вспомнил, как дал себе слово всё исправить. — Ну вот, — пробормотал он, нажимая кнопку домофона. — Начинаем. Дверь пиликнула и открылась. Лёха выдохнул и шагнул в подъезд. Где-то там, наверху, метался в жару Парадеев, который никогда не болел, никогда не жаловался и никогда не позволял себе быть слабым.

***

Дверь открыл Горилыч. Вид у него был такой, будто он не спал года два. Красные глаза, взъерошенная борода, футболка надета задом наперёд были тому подтверждением. Данила вообще был похож на медведя, которого подняли из берлоги посреди зимы и заставили играть в сиделку. Он посторонился, пропуская Лёху в коридор, и тут же затараторил вполголоса: — Кореш, я всё, сдаюсь. Он меня доконал. Сначала орал про весы, потом про то, что кто-то прилетит, потом пытался встать и пойти «проверить высоту». Какую высоту, бля? Он с кровати встать не может, а туда же! Я ему градусник — он его выплёвывает. Я ему компресс — он его скидывает. Я ему чай — он говорит, что это бензин. Бензин, Кореш! — Бензин? — переспросил Лёха, стягивая кроссовки. — Бензин! — Горилыч всплеснул руками. — Я ему заварил липовый, как бабушка учила, а он понюхал и говорит: «Ты мне из бензоколонки налил, а не из чайника». И рожа такая серьёзная, будто он правда в это верит. Я чуть не заплакал. Лёха невольно хмыкнул. Типичный Саша. Даже с температурой под сорок умудряется доводить людей до белого каления. Но улыбка тут же сползла, потому что за бравадой Горилыча чувствовалась настоящая усталость. — Где он? — В спальне. Я ему жаропонижающее дал, которое врач выписал, но толку… — Данила махнул рукой и вдруг добавил, понизив голос: — Я Кае звонил, кстати. Лёха застыл, так и не донеся руку до вешалки. — Кае? — переспросил Деревяшкин, надеясь, что ему послышалось. — Ну да. Знаю, они расстались, но не чужие же люди! Думал, может, она приедет, поможет, она же всё-таки… — Горилыч осёкся, заметив выражение лица Кореша. — А она ничего, не ответила мне. Сообщения прочитала — и всё. К чёрту, короче. Я и сам справлюсь. Справлялся же! — Справлялся, — эхом повторил Лёха. Внутри что-то неприятно царапнуло. Кая даже не перезвонила. Конечно, она не обязана, они расстались, но… Саша лежит с температурой, а она просто пролистала сообщение, как спам. Лёха не знал, что чувствовать по этому поводу: злость на неё, облегчение от того, что она не приедет, или стыд за это облегчение. В итоге не выбрал ничего — просто задвинул эмоцию подальше, на потом. — Ладно, иди, — сказал он Горилычу. — Я разберусь. — Точно? — Точно, — Лёха похлопал уставшего друга по плечу. Ему тоже нужно было отдохнуть и прийти в себя. Данила благодарно выдохнул, схватил куртку и через минуту исчез за дверью. Хлопок — и в квартире стало тихо. Так тихо, что Лёха услышал, как на кухне капает кран, причём так мерно, с интервалом в пару секунд, будто отсчитывая чьё-то замедленное сердцебиение. Он прошёл по коридору, стараясь ступать бесшумно. Квартира Парадеева всегда была образцом порядка, но сейчас в ней что-то неуловимо изменилось. Словно сам воздух стал гуще, тяжелее, пропитанный болезнью. На журнальном столике сиротливо стояла кружка с недопитым «бензиновым» чаем. Рядом валялась упаковка таблеток, наполовину пустая. На спинке стула висела та самая тонкая куртка, в которой Саша мёрз вчера на поле. Лёха на секунду задержал на ней взгляд, но тут же отвёл. Лёша осторожно приоткрыл дверь в спальню. Комната была погружена в полумрак: шторы были задёрнуты, но сквозь их тонкую ткань пробивался тусклый серый свет, напоминающий старую акварель. В воздухе витал запах лекарств и нагретого тела — тот особенный, чуть кисловатый аромат, характерный только для больничных палат. Вентилятор, стоящий на тумбочке, едва слышно гудел на минимальной мощности, пытаясь разогнать духоту, но его усилий было явно недостаточно. Парадеев лежал на кровати, укрытый одеялом до пояса. Белая футболка прилипла к груди, будучи влажной и смятой. Светлые волосы разметались по подушке неопрятными прядями, потемневшие от пота у корней. Лицо блестело в полумраке с неестественным румянцем на скулах. Глаза были закрыты, но ресницы мелко подрагивали, а губы шевелились, то ли во сне, то ли в бреду. Лёха сделал шаг в комнату. Половица скрипнула. Саша дёрнулся и вдруг хрипло, едва разборчиво забормотал: — Он же улетит… сам лёгкий, как шарик… тридцать пять… нет, сорок… слишком высоко… Лёха замер на полпути к кровати. Сердце ёкнуло и провалилось куда-то в желудок. — Сань? — едва слышно позвал он его. — Шары лопнут… а он не умеет падать… не умеет… — Саша заметался по подушке, пальцы сжали край простыни. — Кореш, спускайся… слышишь? Спускайся, блядь! Он почти выкрикнул последнее слово и затих, тяжело дыша. А Лёха стоял столбом, не в силах пошевелиться. Даже в бреду. Даже с температурой под сорок. Саша беспокоился о нём. Не о себе — о нём. О том, что Лёха улетит слишком высоко и не сумеет приземлиться. — Идиот, — прошептал Кореш, и в горле что-то предательски сжалось. — Ты обо мне, что ли? Ты в бреду обо мне думаешь? Ответа не последовало. Саша снова забылся и на этот раз, кажется, глубже, спокойнее. Лёха на негнущихся ногах подошёл к кровати, опустился на стул рядом с изголовьем. На тумбочке царил хаос: пустые стаканы, упаковка таблеток, градусник, мокрое полотенце, скомканное в бесформенный ком. Он взял полотенце, расправил, снова смочил прохладной водой из графина и аккуратно приложил к Сашиному лбу. Тот вздрогнул, застонал и наконец разлепил глаза, мутные, стеклянные, не сразу даже сфокусировались. — Горилыч? — голос был слабым, сиплым. — Нет, это я. Парадеев моргнул. Раз. Другой. Потом в его зелёных глазах мелькнуло узнавание, и вместе с ним что-то похожее на стыд. Он отвернулся к стене, пряча лицо в подушку. — Зачем пришёл? Я в порядке. — Ага. Вижу. «Спускайся. Ты не умеешь падать!», — повторив чужую интонацию, проговорил Кореш. — Очень «в порядке». Саша замер. Потом медленно повернул голову обратно и уставился на Лёху с таким выражением, будто его поймали на чём-то неприличном. — Я это вслух сказал? — Ещё как. — Бред. Не обращай внимания. — Я и не обращаю, — солгал шатен. — Просто сижу тут. Саша сухо, надсадно закашлялся. Лёха тут же подал ему стакан воды, стоящий на тумбочке, и тот выпил, хотя явно через силу. Капли потекли по подбородку. Лёша поймал их краем простыни и бережно промокнул. Парадеев аж задержал дыхание от этого жеста, но ничего не сказал. Только смотрел долгим, мутным, но осмысленным взглядом. — Горилыч ушёл? — спросил он наконец. — Да. Сказал, ты назвал его чай бензином. — Так и было. Он заваривает так, будто мстит за что-то. Я думал, умру не от температуры, а от его заварки. Лёха невольно улыбнулся. Даже болея, даже лёжа на лопатках, Парадеев умудрялся язвить. Это было… хорошо. Значит, не всё потеряно. — Ты когда ел в последний раз? — поинтересовался Кореш, услышав жалобное урчание чужого желудка. Саша честно, с видимым усилием задумался. — Не помню. Вчера? Или позавчера? — Ясно, — Лёха поднялся со стула. — Лежи. Я сейчас. Он вышел на кухню и принялся за ревизию. Холодильник Парадеева встретил его аскетичным набором: яйца, молоко с истекающим сроком годности, одинокий помидор и упаковка масла. Никакой готовой еды. Оно и понятно, Саша явно не планировал болеть. Лёха почесал затылок, оглядел шкафы и вскоре обнаружил овсянку. Отлично, каша — это просто. Справится даже он. Наверное. С ним же удача, правда? Спустя пятнадцать минут на плите стояла кастрюля с овсянкой, которая, против ожиданий, не пригорела. Здесь наверняка вновь сыграла свою роль Госпожа Удача, но Кореша сейчас это не сильно заботило. Лёха добавил в кашу масла, порезал туда же помидор (Саша, наверное, убьёт его за такое сочетание, но выбирать не из чего) и вернулся в спальню с тарелкой и ложкой. Парадеев приоткрыл глаза и с подозрением уставился на тарелку. — Что это? — Каша, — гордо заявил Лёша. — С чем? — С маслом. И… — уловив недоверчивый взгляд Парадеева, Лёха уже менее уверенно добавил. — С помидором. — Ты серьёзно? — А что? Помидор полезный. В нём витамины есть. — Лёш, — Саша прикрыл глаза и вздохнул с таким трагизмом, будто ему только что сообщили о конце света. — Ты готовишь так же, как Горилыч заваривает чай. Это кулинарное преступление. — Ничего не знаю. Надо есть, — фыркнул Лёха и уселся обратно на стул. — Открывай рот давай. Саша открыл было рот, явно чтобы возразить, но Лёша уже зачерпнул ложку и решительно поднёс к его губам. — Ты меня кормить будешь? С ложки? — Ага. Ты сам держать не сможешь, руки дрожат. Давай, за маму. Саша посмотрел на него долгим, нечитаемым взглядом, но спорить не стал. Открыл рот. Лёха кормил его медленно, осторожно, давая время прожевать. После каждой ложки промокал губы салфеткой, которую прихватил с кухни. Каша действительно получилась странной — солёное масло вперемешку со сладковатым помидором, — но Саша ел молча и не жаловался. То ли вкуса не чувствовал из-за температуры, то ли просто не хотел обижать. Когда тарелка опустела, Лёха отставил её в сторону и помог Саше лечь поудобнее. Поправил подушку, взбил. Подоткнул покрывало. — Ещё что-нибудь нужно? — спросил он. — Нужно, — блондин посмотрел на него серьёзно. — Перестань суетиться. Ты выглядишь так, будто у тебя тоже температура. — У меня нет температуры, — зачем-то приложил ладонь к своему лбу Лёша. — Тогда сядь рядом, — Парадеев похлопал по краю кровати. — Просто сядь. Лёха сел ближе. Пауза затянулась. В голове вновь закрутился вихрь тревожных мыслей, а от одного только взгляда на Сашу, в груди у Лёши болезненно сжималось сердце. «Нужно сказать ему. Объяснить, почему все беды этого мира свалились на него», — подумал Деревяшкин, а потом он вдруг тихо заговорил, не глядя на Парадеева: — Прости. — За что? — Саша повернул голову на подушке. — Я виноват в том, что ты болеешь. Вчера… Нет, всё началось раньше. С комет. — Вчера было холодно, да, — Саша перебил его и усмехнулся уголками губ. — Особенно моему сердцу. Бросил меня одного, променял. Лёха поднял глаза и встретился с ним взглядом. В зелёных глазах — усталых, но ясных — плясала всё та же ирония, но за ней пряталось что-то другое, что-то острое, незажившее. — Нет, — Лёша покачал головой. — Я не это имел… «Подожди. Что?», — до него дошло с опозданием в пару секунд. Саша не о простуде. Саша — о том, что Лёха ушёл с Аней. Что отдал плед ей. Что оставил его одного, когда он был нужен. — Погоди, — Лёха нахмурился. — Ты думаешь, я тебя бросил? Вчера? — А разве нет? — Саша прикрыл глаза и усмехнулся всё той же, колючей усмешкой, за которой он всегда прятался. — Я всё видел. Не осуждаю, конечно. Аня красивая, Аня весёлая, и вообще… ты её когда-то любил или всё ещё любишь, я не разбираюсь. — Я её не люблю! — Лёха выпалил это громче, чем хотел. — Я… — Тише, — Саша поморщился. — У меня голова раскалывается. — Прости, — Лёха понизил голос. — Но ты неправ. Я не уходил с ней. Я отдал ей плед, потому что она выглядела так, будто сейчас в обморок упадёт. А ты… — он осёкся. — Ты стоял с каменным лицом и даже не смотрел в мою сторону. Я думал, тебе всё равно. — Мне не всё равно, — тихо сказал Саша. — Мне никогда не было всё равно. Просто я не умею просить, ты же знаешь. — Знаю, — Лёха опустил голову. — Но я не это имел в виду, когда сказал «прости». Я не про покрывало. — А про что? Лёха молчал. Он хотел рассказать ему про желание, про удачу, про то, что всё, что случилось с Сашей за последние дни — это его вина, но Парадеев был слишком слаб, слишком бледен. И Лёша просто не смог, не сейчас. — Про то, что тебе плохо, — сказал он наконец. — А меня не было рядом. Я должен был подойти. Должен был… — Теперь ты рядом, — вздохнув, проговорил блондин. — Считай, что прощён. Саша устало прикрыл глаза. Лёха поправил компресс, который тот на автомате попытался скинуть, и вдруг заметил, что одеяло сползло. Потянулся, чтобы поправить, но Парадеев перехватил его руку неожиданно крепко для человека в полубреду. — Не лезь близко, — сказал он хрипло. — Заболеешь тоже. — Буду лезть. — Лёха высвободил ладонь и демонстративно подоткнул покрывало с двух сторон. — И плевать мне. Удача на моей стороне, забыл? Саша моргнул, потом уголки его губ дрогнули. — Точно. Ну тогда… Он не договорил. Вместо этого вдруг подался вперёд — неожиданно, одним движением, — сгрёб Лёху в охапку и утянул на кровать. Лёша охнул, попытался упереться, но Саша уже обхватил его обеими руками, прижал к себе, как плюшевого медведя, и зарылся носом куда-то в макушку. От него пахло жаром, лекарствами и той самой овсянкой с помидором, которую шатен сам сварил полчаса назад. — Сань, — тихо позвал его Лёша. Мысли путались, а во рту отчего-то пересохло. — Ты чего? — Молчи, — пробормотал Саша ему в волосы. Парадеев глубоко вдохнул и прижал его к себе ближе. — Ты тёплый, а я замёрз. — У тебя температура под сорок. Как ты можешь мёрзнуть? — пробормотал Кореш, даже не пытаясь освободиться. — Не знаю, — пожал плечами блондин, а затем едва заметно улыбнулся. — Но ты тёплый. Полежи со мной. Лёха лежал. Сердце колотилось так громко, что, казалось, было слышно на всю квартиру. Сашины руки, горячие и немного дрожащие, прижимали его к себе с такой силой, будто он боялся, что Кореш исчезнет. Будто он был единственным якорем в этом лихорадочном бреду. Дыхание Парадеева постепенно выравнивалось, становилось глубже, спокойнее. Он засыпал прямо так, в обнимку, уткнувшись лицом в тёмные волосы. Лёха не двигался. Он лежал, чувствуя, как чужое сердце бьётся где-то у его виска, и думал только об одном: «Я готов отдать всё. Всю эту чёртову удачу. Лишь бы ты снова был в порядке. Был собой». Он не сказал этого вслух. Но, кажется, Саша что-то почувствовал, потому что вдруг, уже засыпая, пробормотал едва слышно: — Не оставляй меня больше. Я правда испугался. Смысл, который вкладывал Парадеев в свои слова, вероятно, был неясен даже ему самому, но Лёше было достаточно услышать эти фразы, сказанные в бреду. Шатен плотнее прикрыл глаза. В горле застрял ком размером с кулак. Он ничего не ответил, лишь сжал руку Саши и продолжил лежать, пока за окном тусклый день плавно перетекал в серый вечер.

***

Лёха незаметно для себя погрузился в сон. Внезапно окружающая тишина стала настолько густой, что казалось, она заполнила всё пространство. Дыхание Саши стало настолько ровным, что напоминало шелест листвы на ветру, а веки стали такими тяжёлыми, что их невозможно было поднять. Он ещё помнил, как поправил одеяло в последний раз, как проверил компресс, как подумал: «Надо бы встать, размять ноги», — а потом сознание поплыло, и комната исчезла.

Он очнулся в поле.

Только это было не то место, где они вчера запускали шары. Это были бескрайние луга, залитые серебристым светом, который лился ниоткуда и отовсюду одновременно. Трава под ногами была не зелёной, а будто сотканной из лунного света. Она колыхалась без ветра, и каждое прикосновение к ней отдавалось в теле странной, вибрирующей теплотой. Небо над головой было чёрным, но не пустым — его пересекали тысячи серебряных нитей, похожих на звёздные дорожки. Они пульсировали, переливались, сплетались в сложный узор, и Лёха вдруг понял, что это не просто нити. Это судьбы.

И среди них стояла фигура.

Она была соткана из того же света, что трава, небо и нити вокруг, но свет этот был плотнее, словно кто-то собрал воедино миллионы звёзд и придал им форму. Очертания её мерцали, перетекали: то ли женщина, то ли мужчина, то ли кто-то, кто был старше любых человеческих определений. От неё исходило такое ощущение силы и древности, что Лёха вдруг почувствовал себя крошечным, пылинкой в луче света. Даже не пылинкой — меньше. Он был ничем на фоне этой фигуры. Просто точкой в бесконечном узоре судеб, который она держала в своих светящихся пальцах. Лёша попытался заговорить, но голос пропал. Попытался пошевелиться и не смог. Всё его существо будто придавило к земле, хотя никакой тяжести не было, только осознание того, что перед ним стоит некто, рядом с кем само понятие «я» теряло смысл. — Ты долго шёл, — сказала фигура. Голос звучал не снаружи, а где-то внутри Лёхиной головы — мягкий, переливчатый, как будто говорили одновременно несколько человек. — Кто… — Лёха сглотнул. Слова давались с трудом, будто он разучился говорить и только сейчас вспоминал, как это делается. — Кто ты? Ты божество? Или… — Можно и так, — фигура повела плечом, и в этом жесте было что-то до того человеческое, что Лёха на мгновение забыл о своём трепете. — Хотя «божество» — это слишком громко. Я просто Удача. Некоторые зовут меня Госпожой, но это формальности. Можешь звать меня У. Как тебе удобнее, Лёша. Или лучше Кореш? — Ты знаешь моё имя? — Я знаю всех, — она шагнула ближе, и трава под её ногами зазвенела, как хрустальные бокалы. От каждого её шага по серебристому полю разбегались круги света, и Лёха кожей чувствовал эти колебания, как будто сама реальность шла рябью. — Но ты — особенный случай. Ты загадал желание, которое изменило твою судьбу, но ты недоволен, — Удача склонила голову. — Такое редко бывает. Обычно люди просят деньги, славу, любовь. А ты попросил удачу. Чужую удачу. И я дала её тебе. — Я не хотел… — начал Лёха, но голос всё ещё был чужим, слабым. — Хотел, — перебила она. — Не ври хотя бы здесь. Ты хотел быть таким же удачливым, как он. И стал. Он отдал сам, между прочим. Я у него не спрашивала, но он был согласен. Так в чём же проблема? Лёха сглотнул. Присутствие Удачи всё ещё давило на него. Не угрожающе, но ощутимо, как давление воды на большой глубине. — Я хочу вернуть всё на свои места. Вернуть Саше удачу. — Похвально, — она кивнула. — Но не всё так просто. Равновесие — штука хрупкая. Если ты отдашь удачу обратно, ты снова станешь тем Корешем, который проигрывает, которому не везёт, которого находят первым в прятках. — Мне плевать, — тут же проговорил Лёша. Голос постепенно возвращался, набирая силу. — Правда? — она склонила голову, и на мгновение её лицо стало лицом Саши — бледным, осунувшимся, с тем самым взглядом, которым он смотрел на Лёху вчера, когда тот выбрал не его. — Плевать? Даже если он снова будет выигрывать, а ты — нет? Даже если он будет первым, а ты — последним? — Да! — Лёха выкрикнул это громче, чем хотел. Собственный голос показался ему слишком резким в этом серебристом безмолвии. — Да, мне плевать! Я хочу, чтобы он был счастлив! Я хочу, чтобы у него всё получалось! Я хочу, чтобы он перестал болеть и проигрывать, и стоять с этим дурацким каменным лицом, делая вид, что ему всё равно! Удача замолчала. Затем она усмехнулась, и в этой усмешке не было ни капли злобы. Лишь любопытство и нечто, напоминающее уважение. — Интересно, — сказала она. — Очень интересно. Ты действительно готов отдать всё. Не ради себя — ради него. Это… редкость. Она склонила голову набок, и её лицо на мгновение стало лицом Фрамы — внимательным, изучающим, проникающим прямо в душу. Лёха поёжился. Ему казалось, что его просвечивают насквозь, как рентгеном. — Но почему? — спросила она. — Почему он тебя так волнует? Почему ты готов отказаться от удачи, от успеха, от всего, о чём когда-либо мечтал, ради одного человека? Что в нём такого, чего нет в других? Лёха открыл рот, чтобы ответить, и осёкся. Во сне не получалось соврать. Он чувствовал это кожей, всем своим существом. Здесь, в этом серебристом поле, под взглядом существа, которое видело его насквозь, врать было просто бессмысленно. Она узнает. Она уже знает. И он вдруг понял, что и сам знает — просто никогда не произносил это вслух. — Потому что он мой, — слова вырвались сами, раньше, чем он успел их обдумать. — Моя душа, Мой человек. Мой. Понимаешь? — тихо сказал он, и голос дрогнул. — Я не знаю, как объяснить. Я просто… Не могу без него. Не в смысле «не хочу», а в смысле «не могу». Как дышать, как сердце, которое бьётся. Просто он — часть меня. И если ему плохо, то и мне тоже. Если он проигрывает, то и я. Если он болеет, то я… — он осёкся. — Я не могу быть счастливым, когда он несчастлив. Не умею. Не хочу уметь. — Лёша покачал головой. Впервые в жизни он озвучил свои чувства. Он не осмеливался даже мыслить об этом, а теперь спокойно говорил об этом вот так, в открытую. — Это не зависит от удачи. Это просто есть. Он мой. Удача смотрела на него долго, не мигая. Её лицо, теперь уже не Сашино, а чьё-то совсем незнакомое, сотканное из звёздной пыли, было неподвижным. Но Лёха мог поклясться, что в её звёздных глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. — «Мой», — повторила она задумчиво. — Забавное слово. Вы, люди, так часто его используете, что почти стёрли его смысл. Но ты… ты сказал это так, будто оно весит больше, чем вся твоя удача. Больше, чем ты сам. Она замолчала, и пауза затянулась. Лёша чувствовал, как сердце отчаянно колотится где-то в горле, даже во сне, даже в этом странном месте. Потом Удача медленно кивнула, будто ставя невидимую галочку в своей бесконечной книге. — Так как мне это сделать? — Лёха шагнул вперёд, набравшись смелости. — Как вернуть? — Есть условие, — она подняла руку, и одна из серебряных нитей над головой натянулась, зазвенела, засияла ярче остальных. Лёха понял — это его нить. Или Сашина. Или их общая. — Равновесие можно восстановить, но не просто так. Ты должен понять сам. Вы оба должны. То, что вы сделаете — должно быть настоящим. Просто действие. Всего лишь одно правильное действие. — Какое? — Лёха почти кричал. — Скажи мне! Что я должен сделать?! — Не могу, — покачала головой Удача. — Почему?! — Потому что иначе не сработает, — она улыбнулась и вдруг стала похожа на Каю, ту самую, что стояла у двери в квартире Ильи и застёгивала плащ. — Вы, люди, такие забавные. Вам всегда нужно, чтобы кто-то сказал, что делать. А вы попробуйте сами. Просто… будьте настоящими. И помни: одного твоего желания мало. Он тоже должен захотеть. Искренне. Без принуждения. Без уговоров. Сам. — А если он не захочет? — тихо спросил Лёха. — Значит, тебе придётся его убедить, — она пожала плечами с той же нечеловеческой лёгкостью, с какой двигалась всё это время. — Или сделать так, чтобы он захотел. В любом случае — это ваша задача. Я только наблюдаю. И, если честно, мне очень интересно, что из этого выйдет. У вас, людей, редко получается договориться. Но вы двое… вы какие-то другие. Может, у вас и выйдет. — Ну спасибо, — пробормотал Лёха себе под нос. Она шагнула ближе и протянула руку. Её пальцы, сотканные из света, но удивительно тонкие, коснулись Лёхиного лба. Прикосновение обожгло, как укол, и по телу разлилось странное, звенящее тепло. — Когда звёзды будут падать, ты вспомнишь всё, что знал, — сказала она. — И сделаешь то, что должен. А теперь — просыпайся. Твоему пациенту нужна вода. И, кажется, он опять собирается бредить. Забавный он у тебя. Лёша хотел спросить что-то ещё, что-то важное, что вертелось на языке, но мир уже таял, растворяясь в серебристом свете. Последнее, что он увидел, как Госпожа Удача, уже издалека, отсалютовала ему кружкой, которую извлекла буквально из воздуха. От кружки поднимался пар, и Лёха мог поклясться, что это было какао с маршмеллоу. — Удачи, Кореш, — донеслось до него. — Она тебе понадобится. Вам обоим. Лёха резко открыл глаза. Сердце колотилось так, будто он только что пробежал стометровку. В комнате было темно, только вентилятор гудел на тумбочке да капал кран на кухне с той же мерностью, что и раньше. Он сделал глубокий вдох, пытаясь прийти в себя, и вдруг понял, что Саша снова вцепился в него мёртвой хваткой. Горячие пальцы сжимали ткань его футболки на спине, а нос уткнулся куда-то в плечо. — Не уплывай… — пробормотал Саша во сне. Голос был хриплым, сбивчивым. — Подожди меня. Я не умею плавать… Лёха застыл. Плавать? О чём он на этот раз? — Я здесь, — прошептал шатен, сжимая чужую ладонь. — Никуда не уплываю. Тихо. Спи. Но Саша не успокаивался. Он вдруг налёг на Лёшу всем телом, придавил к матрасу так, что тот едва мог дышать, и, не просыпаясь, вцепился зубами ему в плечо. Не больно, скорее, символически, как котёнок, который ещё не умеет кусаться, но очень старается. — Ай! Сань, ты чего?! — Рыбка… — пробормотал Саша, не разжимая челюстей. — У меня ещё есть три желания. Лёха застыл. А потом, помимо воли, из горла вырвался короткий, истерический смешок. — Ты сейчас спишь или притворяешься? — спросил он в темноту. Саша не ответил. Его челюсть разжалась, дыхание снова стало ровным. Он всё так же лежал, прижимая Лёху к себе, как мягкую игрушку, и, кажется, наконец-то спал спокойно. Никакого бреда. Никаких шаров и рыб. Только тихое, глубокое дыхание и горячее тепло, которое разливалось по всему телу. — Три желания, — повторил Лёха едва слышно. — Ты бы знал, что я загадал на самом деле… Он замолчал и уставился в потолок. Сон всё ещё стоял перед глазами — серебристое поле, нити судеб, фигура из света и кружка в её руке.

«Когда звёзды будут падать, ты вспомнишь всё, что знал. И сделаешь то, что должен».

Он понял. Не всё, конечно, но суть уловил. Осталось только дождаться подходящего момента. И набраться смелости, чтобы поговорить с Сашей. Обо всём.

***

Проснулся Саша ближе к полудню. За окном уже вовсю светило яркое, наглое солнце, совсем не такое, как вчерашний серый день. Лучи пробивались сквозь задёрнутые шторы и рисовали на полу золотые полосы. Лёха успел сходить на кухню, сварить себе кофе, проверить Сашин лоб (температура значительно спала, но всё ещё держалась), поменять компресс и даже ответить Горилычу, который интересовался, жив ли его подопечный. Ответил смачным: «Жив. Почти. Но твой чай ему до сих пор снится». Ещё он успел сгонять в магазин за хлебом и молоком, потому что в Сашином холодильнике царила пустота, достойная арктической пустыни. На кассе ему пробили скидку, которую он не просил, удача снова напомнила о себе, и Лёха скрипнул зубами, забирая чек. — Ты ещё здесь? — раздался хриплый голос с кровати, когда Кореш вернулся. Лёха поднял глаза. Парадеев смотрел на него уже не мутным, а вполне себе осмысленным взглядом. Щёки всё ещё горели румянцем, но, кажется, чуть меньше, чем вчера. — А куда я денусь, — Лёша отложил пакет с продуктами на стул. — Ты как? — Жить буду, наверное. — Саша потянулся, поморщился от боли в мышцах и сел на кровати, опираясь на подушку. — Сколько времени? — Полдень. Ты проспал почти двенадцать часов. — Неплохо. — Он потёр глаза, потом вдруг посмотрел на Лёху с подозрением. — Ты что, всю ночь тут сидел? — Ну… — Лёха замялся. — Не совсем сидел. Ты меня в какой-то момент сгрёб в охапку и уснул. Пришлось лежать. Саша моргнул. Раз. Другой. А затем он едва слышно усмехнулся. — Я тебя сгрёб? — Ага. Как медведь. И ещё укусил, — Лёша демонстративно схватился за место «ранения». — Укусил?! — Парадеев аж подавился воздухом, услышав его слова. — В плечо. Сказал, что я рыбка и у тебя есть три желания. Саша прикрыл глаза и сделал глубокий вдох, будто собирался с силами перед прыжком в ледяную воду. — Я ничего не помню, — невозмутимо проговорил блондин. — Конечно, — закатив глаза, пробормотал Лёша. — Ты вообще много чего не помнишь. Например, как просил, чтобы я спускался и не улетал. — Этого тоже не помню. — Врёшь. — Вру, — согласился Саша. — Но ты сделай вид, что веришь. Лёха усмехнулся. Он поднялся со стула, потянулся, спина побаливала после ночи в неудобной позе, и направился к двери. — Пойду ещё каши сварю. Ты вчера почти всё съел, кстати. — Только не с помидором опять. — С яблоком и бананом, на этот раз без помидора. Я в магазин сходил. — Ты сходил в магазин? — Саша приподнял бровь. — Сам? Добровольно? Кореш, ты меня пугаешь. Сначала каша, потом магазин. Что дальше? Квартиру уберёшь? — Размечтался, — фыркнул Лёха и скрылся на кухне. На этот раз овсянка получилась более чем съедобной. Он порезал туда яблоко и банан, добавил чуть сахара и даже не пересолил. Удача, наверное, опять вмешалась, но Лёха в этот раз был ей даже благодарен. Странно, но после встречи с самой Госпожой его отношение к происходящему действительно немного изменилось. Закончив приготовления, Лёша отнёс тарелку в спальню и протянул Саше. — Держи. Вроде съедобно. — Прогресс, — оценил Саша, принимая тарелку. — Ещё пара дней — и ты получишь звезду мишлен. — Заткнись, — фыркнул на него шатен, но кончики ушей отчего-то залились красным. Саша принялся за кашу. Ел молча, сосредоточенно, и Лёха вдруг поймал себя на том, что смотрит на него. Просто смотрит на то, как двигаются его руки, как он хмурится, когда каша слишком горячая, как поправляет волосы, падающие на глаза. В груди разливалось что-то обжигающее, тягучее — то самое чувство, которое он вчера пытался объяснить Госпоже.

«Моя душа. Мой. Я не могу без него».

Сейчас, глядя на Сашу, такого взъерошенного, бледного, с ложкой в руке, Лёха вдруг понял, что не соврал ей, ни капли. Это действительно было так. Он знал, как назвать то, что с ним происходит. Знал уже давно, но упорно избегал прямых формулировок. Прятался за шутками, за старыми играми, за притворным возмущением. Но когда Парадеев вот так просто, буднично ел его кашу, отводя глаза и делая вид, что не замечает пристального взгляда, врать себе становилось всё труднее. «Я люблю его. Боже, я правда пиздец как люблю его», — мысль пронеслась в голове и не обожгла, как он ожидал, а легла мягко, спокойно, будто всегда там была. Просто ждала, когда он наконец перестанет от неё бегать. — Ты чего так уставился? — Саша всё же оторвался от тарелки. — Ничего. Просто смотрю, — слегка улыбнувшись, Кореш заглянул в изумрудные радужки напротив. — Красивый ты, — выпалил, не подумав шатен. Парадеев поперхнулся. Увидев чужую реакцию, Лёха тут же потянулся за стаканом с водой и уже собирался спасать блондина. Однако тот остановил его жестом руки, показывая, что всё в порядке. — Ну-ну, — прокашлялся Саша и отставил пустую тарелку, откидываясь на подушку. — Знаешь, ты изменился. — В каком смысле? — Раньше ты был… — Саша замялся, подбирая слова. — Более дёрганый, что ли. Вечно суетился, переживал, пытался всем угодить. А теперь ты какой-то… спокойный. — Это плохо? — Нет. Просто непривычно. — Он помолчал, потом вдруг усмехнулся. — Это всё удача, да? Она тебя расслабила. Ты теперь у нас везунчик. Вон, даже Аня к тебе потянулась. В ресторан её сводишь, «Белый кролик» вроде, да? Не опозорься хоть. Лёха замер. Внутри что-то щёлкнуло — неприятно, резко, как сломанный предохранитель. Он думал, что после вчерашнего разговора эта тема закрыта. Оказывается, нет. Оказывается, Саша всё ещё носил это в себе, и теперь, под шумок, снова вытащил наружу. — Сань, мы же вчера уже это обсуждали. — Я просто констатирую факт. — Саша пожал плечами и отвёл глаза к окну. — Ты стал счастливее с этой удачей. Уверенный, спокойный. Может, оно и к лучшему, что всё так вышло. — Что «всё»? — Лёха сжал челюсть. — Ну, смотри. У тебя всё получается. Девушки внимание обращают. Стримы, полёты, лотереи… Ты как будто проснулся. А я… — он горько усмехнулся. — Я, может, и заслужил передышку. Он снова переводил в шутку. Как всегда. Но Лёхе было не смешно. Вообще. — Заткнись. — Чего? — Заткнись, Сань. Ты несёшь чушь. — Я просто… — А я не просил такую удачу! — Лёха взорвался. Голос прозвучал громче, чем он хотел, — резко, звонко, как удар хлыста. — Не просил Аню! Не просил выигрыши! Не просил, чтобы у тебя всё шло под откос! Я ничего этого не хотел! Саша смотрел на него удивлённо, без привычной маски. — Лёх, да я же шучу… — Это нихуя уже не смешно! — Лёша вскочил со стула, начал ходить по комнате. — Как же ты раздражаешь! Я тебе говорю — не нужна мне Аня. Не нужно счастье, если оно досталось такой ценой! — Какой ценой? — Саша нахмурился. — Ты о чём вообще? Лёха остановился у окна. Солнечный свет падал на его лицо, но внутри было холодно. Сейчас или никогда. Он обещал себе, что расскажет. И пусть Саша всё ещё бледный, пусть температура до конца не спала — откладывать больше нельзя. — Помнишь тот вечер? С байдарками, когда падали кометы. — Ну, — медленно кивнул Парадеев. — Я загадал желание. Быть таким же удачливым, как ты. — Лёха говорил, не оборачиваясь, глядя в окно. — И оно сбылось. Всё, что происходит в последние дни — это моя вина. Лифт, потоп, зеркало, голубь, мотоцикл, шары и твоя болезнь. Всё это, потому что я забрал твою удачу. Буквально. По-настоящему. Она теперь моя, а у тебя не осталось ничего. Саша молчал. Лёха наконец повернулся и встретился с ним взглядом. В зелёных глазах читалось что-то среднее между недоверием и тревогой. — Ты серьёзно сейчас? — тихо спросил Саша. — Абсолютно, — кивнул шатен, и пульс его уже зашкаливал от волнения. — Лёш… — он потёр переносицу. — Ты же понимаешь, как это звучит? — Понимаю, но это правда. Я видел её во сне, Госпожу Удачу. Она сказала, что равновесие можно восстановить, но нужно, чтобы мы оба захотели. Саша откинулся на подушку и уставился в потолок. Молчание длилось долго. Слишком долго. Капал кран на кухне. Гудел вентилятор. Лёха стоял у окна и ждал. Ждал, что сейчас его выгонят из этой квартиры и назовут безумцем. Хотя, возможно, он действительно просто сошёл с ума и нет никакой «Госпожи» с её нитями и загадками судьбы. — Ты реально веришь в это? — спросил наконец Саша. — А ты можешь объяснить всё иначе? Он не ответил. Лёха шагнул ближе к кровати, остановился в паре шагов. — Лёх… — Саша прикрыл глаза. — У тебя точно нет температуры? Может, ты заразился от меня и теперь несёшь бред? — Да нет же! — Лёха всплеснул руками. — Я здоров! И я не брежу! Я серьёзно, Сань! Всё, что с тобой происходит — это из-за меня! Из-за моего дурацкого желания! Я украл твою удачу, как вор, и теперь… — Лёш, — Саша поднял руку, останавливая его. Голос прозвучал устало, почти обречённо. — Чего ты хочешь от меня? — Я хочу… — Лёха замер, глядя на него. — Хочу, чтобы ты наконец понял, что я чувствую. — И что же ты чувствуешь? — Вот это! Он шагнул к кровати. Одно быстрое движение — и Лёша наклонился, схватил Сашу за плечи и прижался губами к его губам. Сначала это был привычный чмок. Они целовались и раньше, на стримах, в шутку, для контента. Короткий, сухой, «ну всё, поцеловались, чат доволен». Саша даже не дёрнулся, наверное, подумал, что это очередной прикол. Но Лёха не отстранился. Он замер, и поцелуй изменился. Стал глубже, медленнее, осторожнее. Уже не шутка и не контент. Его ладонь легла Саше на щёку — горячую, всё ещё горячую от температуры, — пальцы скользнули вверх, зарылись во влажные светлые волосы. Губы двигались неуверенно, почти робко, но в этой робости было столько отчаяния, что Парадеев, кажется, наконец всё понял. Он не отвечал сразу. Застыл. Лёха чувствовал, как колотится его сердце — или это своё отдавалось в висках. Одна секунда. Две. Три. Вечность. А потом Саша ответил. Его рука легла Лёхе на затылок, пальцы сжали ткань футболки на спине, притянули ближе. Поцелуй стал отчаянным, с привкусом яблочной каши, таблеток и долгого молчания. Губы двигались жадно, будто пытались наверстать то, что было упущено за все эти годы. Когда они отстранились, оба тяжело дышали. Лёха всё ещё держал Сашино лицо в ладонях, не в силах разжать пальцы. Саша смотрел на него ошарашенно, без привычной усмешки. Его зелёные глаза сейчас были ясными, как никогда. — Это… — начал он хрипло. — Мой ответ, — закончил за него Лёха. — Теперь ясно? Саша молчал. Потом вдруг рассмеялся — коротко, выдохом, будто не верил. — Ты придурок, Кореш. — Парадеев склонился чуть ближе, заглядывая в карие глаза. — Но я принимаю твои чувства. И тоже тебя люблю. Лёха выдохнул. Из груди будто вынули камень, который лежал там годами. Он опустился на край кровати, всё ещё держа Сашу за руку, и вдруг понял, что улыбается. Глупо, широко, до боли в скулах. А потом до него дошло, что он только что сделал. Он поцеловал Сашу. Поцеловал, блять, своего лучшего друга. По-настоящему. И Саша ответил, сказал, что любит. А теперь они и вовсе сидят на кровати, держась за руки, и всё это — реальность. Не сон, не бред из-за температуры. Реальность. Страх накатил волной — внезапно, как цунами. Он сжал Сашину ладонь, отпустил, вскочил с кровати. — Мне надо… — он запнулся. — Я сейчас. Вернусь, через минуту. Воды попить. Или… — Лёш. — Саша поймал его за рукав. — Ты куда? — Я… — он не мог подобрать слов. Сердце колотилось где-то в горле. В висках стучало. — Я не знаю. Я испугался. — Чего? — Всего. Тебя. Этого. Того, что я только что сделал. Того, что ты ответил. Я не… я не планировал, я вообще просто… — он замолчал и уставился в пол. Саша посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, а потом вдруг улыбнулся. Не язвительно. Не колюче. А так, как улыбаются чему-то очень дорогому и немного нелепому. — Ты сейчас серьёзно пытаешься сбежать после того, как признался мне в чувствах и поцеловал? — Я не сбегаю. Я просто… мне надо подумать. — О чём? — Обо всём. О том, что делать дальше. Как вернуть твою удачу, как всё исправить. Я же тебе рассказал про Удачу, а ты мне не поверил, и я… — Кореш. — Саша потянул его за рукав обратно на кровать. — Сядь. Лёха послушно опустился рядом. Сашина ладонь легла на его колено — тёплая, уверенная. — Я не знаю, верю ли я в твою историю про Удачу, — сказал он. — Но я знаю, что верю тебе. Всё остальное — детали. Разберёмся. — Ты… не злишься? — На что? На то, что ты якобы украл мою удачу? — Саша усмехнулся. — Лёш, даже если это правда, ты сделал это не специально. Ты не знал, а теперь и вовсе хочешь помочь мне и всё исправить. Лёха смотрел на него, и чувствовал, как страх отступает. Не уходит совсем, но становится меньше, терпимее. Как боль после таблетки. — Я правда не совсем уверен, что нам нужно что-то исправлять, но… Это много для меня значит, — продолжил говорить Парадеев, поглаживая чужое бедро. — Ты много для меня значишь. А значит, сделаем так, как скажешь. — Мы найдём способ, — утвердительно проговорил Лёша. — Вернём всё, как было. — Прям таки всё? — Саша изогнул бровь, и в его глазах заплясали те самые бесы, которые обычно появлялись там перед очередной колкостью. — А может, кое-что оставим как есть? — Его пальцы прошлись по бедру Лёхи чуть выше, чем требовали приличия. — Ну, например, вот это вот всё. — Он обвёл свободной рукой пространство между ними. — А то вернёшь удачу — и перестанешь меня за руку хватать. Будешь снова делать вид, что мы просто друзья. Лёха открыл рот, закрыл, потом снова открыл. Щёки предательски запылали. — Я не… — Что, неужели Кореш покраснел? — Саша прищурился, явно наслаждаясь эффектом. — Надо запомнить этот день. Сначала ты меня с ложки кормил, потом в любви признался, а теперь сидишь красный, как помидор из той каши. Кстати, о каше — ты обещал меня кормить и дальше. Или это только для больных действует? — Сань! — Что? — он хлопнул ресницами с таким невинным видом, что Лёха едва не рассмеялся. — Я просто уточняю. У меня, между прочим, сердце разбито. Ты всё же оставил меня тогда мёрзнуть, променял. Я требую компенсации. — Какой ещё компенсации? — Лёха всё ещё пытался вернуть контроль над ситуацией, но Саша явно не собирался ему это позволять. — Ну, для начала, чтобы ты перестал вскакивать и бежать за водой каждый раз, когда я говорю что-то важное. — Он склонил голову набок. — А во-вторых… — Его ладонь соскользнула с колена и перехватила Лёхину руку, переплетая пальцы. — Чтобы ты остался. Не на час, не на день, а вообще. Лёха смотрел на их переплетённые пальцы и чувствовал, как внутри разливается что-то щекотное, похожее на пузырьки шампанского. — Это можно, — сказал он тихо. — Это я могу. — Ну вот и договорились. — Саша удовлетворённо кивнул и откинулся на подушку, не выпуская его руки. — А с удачей твоей разберёмся. Завтра или послезавтра. Когда я перестану быть ходячим обогревателем и смогу стоять на ногах дольше пяти минут. — Ты не обогреватель. Ты… — Рыбка, у которой есть три желания? Лёха прыснул. — Ты всё-таки помнишь! — Я помню только рыбку. Остальное — бред, не обращай внимания. — Саша прикрыл глаза и улыбнулся. — Но если серьёзно. Спасибо, что пришёл. И что остался. И что… ну, всё остальное тоже. — Ты сейчас пытаешься быть милым? — Лёша удивлённо посмотрел на него. — Я всегда милый. Просто вы все не замечаете. — Конечно. Особенно когда называешь чай Горилыча бензином. — Это был объективный факт, а не грубость. Я и сейчас готов это повторить. Хочешь, при нём скажу? — Парадеев чуть приподнялся, выискивая свой телефон. — Не надо, — тут же остановил его рукой Лёша. — Он и так морально выгорел. — Бедный Горилыч. — Саша вздохнул с притворным сочувствием. — Ладно, Кореш. Иди уже за водой. И мне принеси. Только возвращайся быстрее, а то я тут без тебя начну снова бредить. И кто знает, что я наговорю в следующий раз. — Например? — Например, что ты лучшее, что случалось со мной за последние несколько лет. И что я дурак, что так долго молчал. Лёха остановился на полпути к двери. В горле встал ком. — Ты сейчас серьёзно? — Абсолютно. — Саша открыл глаза и посмотрел на него. — Но если ты сейчас же не принесёшь мне воды, я откажусь от своих слов и скажу, что это был бред. — Не откажешься. — Проверим? Лёха покачал головой и вышел в коридор. На губах всё ещё блуждала улыбка — глупая, счастливая, совершенно неподобающая моменту. Он налил воды из графина, вернулся в спальню, протянул стакан Саше. Тот выпил, не сводя с него глаз. — Что? — спросил Лёха. — Ничего. Просто смотрю, — хитро улыбнулся Парадеев. — Красивый ты. — Ну-ну, — повторил чужую реплику Лёха, пытаясь всеми силами скрыть смущение. — Лёш? — Что? — Я рад, что ты здесь. Правда. Лёха ничего не ответил. Просто сел рядом, взял его за руку и так и сидел, пока за окном солнце медленно клонилось к вечеру. Где-то там, в небесной вышине, Госпожа Удача отставила кружку с какао и вздохнула. — Ну что за человек, — пробормотала она, глядя вниз. — Всё сделал правильно. Признался. Поцеловал. А потом вскочил и чуть не сбежал. Трус. Хотя… — она помолчала, наблюдая, как Саша тянет Лёшу за рукав обратно на кровать. — Может, и не трус. Может, просто боится счастья. Как все вы, люди. Но этот второй… — Она усмехнулась, глядя, как Саша дразнит Лёху про компенсацию и краснеющие щёки. — А этот своего не упустит. Даже с температурой. Молодец, люблю таких. Она залпом допила свой напиток и перевернула страницу бесконечной книги. — Разберутся. У них ещё есть время. И звёзды. Где-то внизу, в квартире Парадеева, Лёха чихнул. Саша тут же накинул на него край одеяла и проворчал что-то про то, что сиделка не должна болеть, а если заболеет, то он лично сварит ему кашу — с помидором и перцем, в отместку. За окном светило солнце, и вентилятор всё так же гудел на тумбочке. Кран на кухне наконец-то перестал капать — Лёха подкрутил его, пока ходил за водой. И теперь тишина в квартире была не тревожной, а уютной. Как сердцебиение. Как дыхание. Как всё, что должно быть на своих местах.