Adagio

      Ваня приходит за десять минут до начала занятия. Он возвращается в свой привычный кабинет, в тот же зал, но сегодня все кажется не таким, как он привык видеть: свет слишком яркий, станки слишком криво стоят, пол слишком сильно скрипит. Янковский начинает свой ритуал: убирает, поправляет, приводит в порядок. До занятия остаётся около трех минут. Ваня оглядывается, проверяя: всё на месте. Он на пол усаживается, спиной к зеркалам, выпрямляет позвоночник и осторожно начинает тянуться к стопам. Так, чтобы сильнее не травмировать колено. На нем лёгкие леггинсы и обычная темная футболка.              По дверному косяку раздается тихий стук, а сразу же за ним запыхавшийся голос:              — Добрый вечер!              Ваня неспешно отрывает голову от собственного колена и тут же смотрит на часы:              — Вовремя.              Никита сияет белозубой улыбкой и осторожно просачивается в помещение. Он не занимает собой место, он старается его дополнить. Янковский встаёт с пола и отряхивается от пыли, которая въедалась в это здание веками:              — Сейчас встаёшь и показываешь всё, что умеешь. Мне нужно видеть: вращения, прыжки, музыкальность.              Кологривый обматывает лодыжки лентами: четко, уверенно, как солдат на войну. Иван замирает, окидывая взглядом ученика: черные пуанты. Опять не формат. И опять Никита. Тот встаёт, а в зелёных глазах сияет уверенность. Преподаватель его осматривает: критически и с ног до головы, как товар на рынке:              — Тяжёлый ты. Как тебя только в балет взяли?              Парень смотрит сверху вниз и слегка тушуется: он в курсе, ему так говорили многие, даже в родном Иркутске. Старший отходит и включает музыку с телефона. Классика. Чайковский.              Никита слышит, как звучит музыка, подстраивается, двигается, прыгает, когда понимает — «пора». Ваня смотрит. Молча, не перебивая и не мешая.              — Что?.. — музыка резко обрывается, а младший только теперь замирает.              — Ничего, Кологривый, — названный на секунду улыбается, но тут же слышит продолжение: — Ничего хорошего. Прыгаешь тяжело, носок не тянешь, спина кривая. Ты у кого занимался? Или дома под мамино «молодец, сыночек»?              Названный вновь тушуется и вновь опускает взгляд:              — В Иркутске занимался. В Москву приехал учиться. Как мне исправиться?              На Янковского смотрит пара зелёных глаз. В них словно растворяется тот молодой парнишка, перед ним теперь — взрослый человек, готовый работать. Работать уверенно и на износ. Чужая отдача не отпугивает, но однозначно настораживает. Перед взором появляется собственный призрак прошлого.              — Иркутск, значит, — Ваня встаёт, придерживая колено, и подходит ближе: — Тяжёлый ты для балета, но я вижу, тут можно работать, — преподаватель обводит тонким пальцем чужое тело: — Повернись ко мне спиной, на себя смотри в зеркало. Я руками исправлю то, как должно выглядеть. Попробуешь ещё раз. Работаешь, пока не поймёшь.              Кологривый чувствует, как прохладные ладони касаются спины. Как вроде бы тонкие руки с силой вдавливают позвонки. Как собственное тело вздрагивает:              — Боишься?              — Волнуюсь, — честно сознается ученик. Да только вот волнение копится не в голове, а истекает из груди, из-под трёх оболочек сердца.              — Голову выше, — пальцы профессионально бегут под подбородком, и молодому человеку стоит больших усилий не сорваться.              Ваня и вовсе пропускает последние слова о волнении мимо ушей и отходит, оглядывая:              — Запомни это положение. Сделай мне последнюю свою связку и вернись в него.              Янковский мельком мажет по отражению, но тут же отворачивается, ища что-то в телефоне. Никита видит это, но молчит.              — Три. Четыре.              Преподаватель вновь тихо следит за движением: лёгким, вопреки чужому телу:              — Руку выше. Выше! — старший сам включается, видит, что Кологривый способен сделать лучше. Музыка стихает. Точка.              Иван ближе подходит, осматривает: движение в точности его. Даже наклон головы схож. По телу бегут мурашки, а холод оседает где-то в области тонкой кишки, сворачиваясь тревогой.              — Плохо. Ты должен вникнуть в музыку и поправь руки. По ногам неплохо, но ты можешь выше. Ещё раз.              Никита улыбается, но этого не видно из-за того, что педагог отворачивается к нему спиной.              — Будет сделано, шеф.              — Без фамильярности. Три, четыре.       

***

      — До свидания, Иван Филиппович, — молодой человек опускает голову и делает реверанс. Благодарность за проведенное время и занятие. Ваня, как только чужие глаза поднимаются к его лицу, кивает:              — Завтра. В то же время.              Никита копирует чужое действие и садится на скамейку развязывать темные пуанты. Янковский последний раз оглядывает помещение и отходит к двери:              — Будешь уходить, выключишь свет, закроешь дверь, ключи сдашь на вахту.              — Будет сделано, Иван Филиппович, — парень лучезарно улыбается, а старший не спеша выходит, прикрыв за собой дверь.       

***

      Кологривый покидает зал ближе к восьми вечера. Не смог отказать себе в удовольствии осмотреть, в каком помещении работает Иван Филиппович. Везде чистота, порядок, выверенный годами педантизм. Станки — по единому градусу, пуанты — аккуратными рядами. Только зеркала слегка оцарапаны. Видно, что внимания им уделяют меньше, чем всему остальному. Никита прощается с Зоей Александровной, оставляет ей небольшой ключик и выходит на крыльцо.              Холодный ветер забирается под воротник и щекочет своими потоками тело под курткой. Осень начинает вступать в свои права. Парень наушники разматывает и вставляет в старенький плеер. На дворе двадцать шестой год, а он прикипел к этой вещи, словно та — вторая кожа. Из наушников начинает размеренно пробиваться голос Самойлова и что-то о каменном дне. Кологривый знает песню наизусть, и кого-то она ему напоминает.       

***

      Дверь небольшой квартиры скрипит и дышит на парня тяжёлым затхлым запахом. Надо было оставить окна открытыми. Человек сумку спортивную бросает на старенький пуфик и падает около нее же. Устал. Но приятно так, что по телу разливается тепло.              Через несколько минут Никита отдирает себя с места, где сидел, и идёт не спеша в ванную. Одежда, которая уже вросла в дерму, отходит легко, освобождая от трудового дня. Парень бортик переступает, крутит кран и начинает чувствовать, как вода прохладным слоем ложится на кожу. Та вибрирует под упругими струями, а мышцы постепенно расслабляются, освобождая от дневного груза.              Кологривый выходит из душа и быстро минует кухню. Постель, которая никогда не убирается, быстро принимает в свои объятия хозяина. Молодой человек выдыхает, чувствуя фантомные касания на теле. На плечах, на лопатках, на затылке. Строгий голос окутывает, требует точнее, бережнее, тоньше. Никита засыпает, ощущая себя живым.       

***

      — Выше, Кологривый. Ногу выше! — белые кроссовки отстукивают ритм, мелькают перед глазами, как и силуэт педагога. Названный делает, как велено: тянется, старается поймать то, что ему дают, но тело будто отказывается слышать. Никита тяжело приземляется и тяжело вздыхает. Воздух из лёгких толчками покидает тело.              — Парень? — Ваня выключает музыку, давая отдышаться. Младший на пол оседает и загнанно гоняет воздух: конифоль–доски–аромат Янковского.              — М? — блекло-зеленые глаза выхватывают силуэт: из-за света ламп Ваня кажется похожим на ангела. Ученик глупо улыбается, на что старший недобро хмурится, но наклоняется чуть ниже.              За окном стелется вечер, укладываясь на крыши панелек однотонным одеялом.               Преподаватель на корточки садится перед учеником и внимательно осматривает. Что-то в его взгляде меняется: осознание. Иван видит себя в молодые годы. Он знает это чувство и знает, что за слабость ест чужое тело. Янковский поднимается, исчезая из поля зрения младшего буквально на мгновение, а затем вновь оказывается прямо перед носом и протягивает что-то в руки:              — Пей. На сегодня всё. Завтра выходной.              Никита принимает картонную коробочку и осматривает: обычный сок, детский. Что-то в груди осторожно переворачивается, словно кот с бочка́ на живот. Ваня спокойно собирает вещи, и на миг тонкая бледная рука касается колена. Пальцы пробегаются в области передней крестообразной связки и отдергиваются, словно от огня. Пульс стучит в висках. Мужчина оборачивается, чтобы понять… Младший успевает спрятать взгляд на маленькой коробочке в ладонях. Педагог выдыхает. Молния на сумке неприятно вжикает, и старший подходит к двери:              — Закроешь. Ключ на вахту.              Тяжёлая дверь скрипит и слегка хромой шаг отдаляется, скрываясь в глубинах старинного здания.              — Вы тоже устали, Иван Филиппович? — раздаётся в пустоте кабинета. Парень открывает сок и пьет, всё ещё сидя на холодном полу. Ноги наконец-то начинают ощущаться, а в тело медленно возвращаться жизнь.              — Ну, — Кологривый поднимается с пола, оглядывает помещение: за окном только-только начинает смеркаться: — Выходной так выходной.       

***

      Никита тихо заходит в квартиру. В кармане все ещё пачка сока. Уже пустая, но очень важная. Парень сумку у порога кидает и вынимает старый плеер. Кологривый рассматривает потертую вещицу и находит в ней то, что сейчас требует душа.              В комнатах витает пыль. Он так и не научился открывать ставни на проветривание. Тишина закрадывается под одежду и ласково облизывает бока, принимая в свои объятия. Москва — холодная и безликая — начинает обрастать гнилой листвой, которая громко шелестит под ногами при каждом шаге.              — «И кто любовь эту выдумал? Ты не знаешь о ней, пока ты мал…» — наушники слегка шипят, а чашка в руках иногда выскальзывает из ослабших пальцев. В голове вновь вибрирует чужой голос: «Выше!», «Нежнее!», «Мягче, Кологривый! Ты же не народник!». Лёгкая усмешка бежит по губам после последней фразы. Вымытая кружка касается полотенца, а мелкие капли убегают с отмытых краёв.              Никита идёт в спальню, минуя ещё одну комнату. На стене висит несколько плакатов с премьеры. Они были вывезены ещё с Иркутской квартиры, как часть души. Вот — молодой Янковский, а уже Солор в Боядерке. Чуть дальше ещё одна роль — Базиль, Дон Кихот. Никита падает на кровать и прикрывает глаза: он должен завтра прийти. Ему нужна связь с Иваном, хотя бы эфемерная и размытая.              — «Почему же так тяжело дышать, почему так рвется твоя душа?»              

***

      Никита подходит к уже знакомым дверям. На улице стоит морось, и ветер гоняет жёлтые листья по дорогам. На пороге стоит знакомая курящая балерина. Парень подходит и на этот раз кивает, приветствуя. Девушка вынимает сигарету изо рта, выпускает облачко дыма в московский ветер и опускает голову, также здороваясь.              Кологривый заходит в вестибюль и тут же натыкается на знакомый голос:              — О, Никита, а ты куда?              Молодой человек останавливается и поворачивается к старой вахтерше:              — Иван Филиппович у себя?              По старческим губам расползается понимающая улыбка:              — У себя.              Парень кивает и не торопясь поднимается на второй этаж. По стенам, как и всегда, висят фотографии прошлых выпусков. Никита никогда не обращал на них внимание, но сейчас есть время. На одной — очень знакомое лицо. Янковский. Ещё молодой и горящий. Молодой человек улыбается сам себе:              — Ты когда-то был живым, да, Ваня?              Но картина закономерно молчит.              Знакомая дубовая дверь оказывается перед глазами. Никита тихо стучит и просовывает курчавую голову в дверь. Преподаватель стоит спиной, поправляя лопатки девочке:              — Соня, ну выгнись ты! Я знаю, что ты можешь!              Девочки рядом тихо смеются, и Янковский тоже пропускает улыбку.              — Это же Кологривый!              Маленькая белокурая девчушка тычет пальцем в его сторону, а Никита осторожно заходит, прикрывая дверь.              — Тот самый?!              — Не может быть. А что он тут делает?              В кабинете нарастает шум, и Иван вынужденно оборачивается. Никита обмирает, как в первый раз: тонкий, изящный, в этих своих белых кроссовках. Ангел, как прозвал преподавателя Кологривый, хмурится:              — Девочки, пять минут.              Дети осторожно отходят от станков и смотрят, как их учитель подходит к восходящей звезде.              — Ты почему здесь?              Парень глупо улыбается и опускает глаза:              — Я… Мне нужно было у Вас кое-что попросить… — руки рефлекторно теребят край куртки, пока взгляд все также прячется от строгого взора:              — Кологривый, у меня занятие. Я не могу с тобой стоять и болтать. Что тебе нужно? — тонкие руки скрещиваются на груди, обтянутой черной водолазкой.              — Можно Ваш номер телефона?              Темные глаза округляются, и Янковский слегка поджимает травмированную ногу. Ученик уважительно смотрит в пол.              — Я не даю свой мобильный студентам. У тебя всё?              Младший опускает плечи, ведёт носом по запаху помещения, по привычке: канифоль, доски, одеколон Янковского:              — Прошу прощения, Иван Филиппович, — зелёный глаза встречаются с карими, но в них ни капли раскаяния: — Буду вынужден сидеть у вас под дверью, если у меня появятся вопросы, — губы разъезжаются в лисьей улыбке, а Никита цепко осматривает преподавателя.              — Шантажируешь, Кологривый?              Названный осторожно, совсем бережно кивает и опускает голову, смотря из-под ресниц.              — Ты мне не дашь довести занятие? — Ваня отступает на шаг назад.              — Дам. Я подожду. Там, где сказал, — уголки губ расходятся. И вновь из младшего сочится свет сквозь улыбку.              — Господи. Дал же бог… Девочки! Есть ручка и листок какой-нибудь? — Иван на пятках поворачивается и смотрит на учениц. Та самая Соня копается в рюкзаке и тянет стикеры с котиком и красный карандаш.              — Спасибо, — кратко кивает преподаватель. Он осторожно изгибается, чтобы листок к косяку двери прижать, и ровным почерком оставляет цифры: — Держи. И свободен.              Маленький квадратик с котиком в уголке оказывается в руках Никиты:              — Я позвоню, а то вдруг Вы меня обманываете.              Янковский закатывает глаза, оборачивается и звонко хлопает в ладоши:              — Дамы, продолжаем!              Девочки заливисто смеются, но успокаиваются, как только их тонкие руки касаются станков. Ваня вновь в работе и уже не видит Никиту. Молодой человек тихо садится на скамейку и вбивает цифры в телефон.              Занятие идёт тихо и размеренно под ритмичный голос Ивана Филипповича и под мерный стук пуантов об дощатый пол. Кологривый сидит в углу скамьи, лишь иногда улыбаясь девочкам, которые на него смотрят.              — Девочки! Внимательнее! — Ваня топает здоровой ногой по полу в ритм и продолжает, делает вид, словно Никиты нет.              Урок заканчивается, и маленькие балерины делают поклон. Никита замечает то, на что не обращал внимания раньше: Янковский слегка склоняется, благодаря за занятие. Это не старая школа. Это не то, как учили его в Иркутске или как то, как, по слухам, учат в столице. Ваня строг. Но он благодарит девочек за урок так, как умеют только в балете: тихо, с расстановкой, с выправкой.              — Иван Филиппович!              Гость уже узнает голос: та самая Соня, которая давала листок.              — Да? — Ваня замирает, оглядывая девочек.              — Можно Вас обнять?              Мужчина застывает. Всего на миг, но и его хватает, чтобы Янковский принял решение:              — Конечно, — тонкие руки вновь расходятся, а у сидящего в углу зала рвет дыхание: Ваня изящный, тонкий, как сатин, и настолько же лёгкий. Пальцы музыкально расходятся даже в таком простом действии, как объятие. Он все ещё дышит. Все ещё танцует. Девочки восхищённо вздыхают, а затем обнимают кучкой.              Никита, поднявшийся со скамьи, стоит рядом, как немой зритель, и завороженно следит за чужой улыбкой. Тихой, почти незаметной, но живой.              — До свидания, Иван Филиппович! — громко прощаются ученицы, а затем элегантно кланяются.              — До свидания, — Ваня сдержанно склоняет голову вновь и отходит к двери. За ней родители благодарят, спрашивают о других занятиях, что нужно, как танцевал их ребенок. Янковский спокойно отвечает на все вопросы, слегка приподнимая больное колено. Устал.