Освобождение

      Он один.       Всегда был один.       С рождения и до этой самой секунды, которая тянулась как вязкая, приторно сладкая патока.       Глубокое, горькое, до ломоты в груди, до спазма в горле мучительное чувство одиночества пытало его всю жизнь. Оно не уходило, не ослабевало, не пропадало даже на мгновение – всегда было с ним, как тень.       Лишь иногда оно отходило в сторону – уступало, сжималось в комок и замирало: когда ласковая материнская рука проводила по его коротким, топорщащимся, по-детски мягким волосам, касаясь пальцами макушки с такой нежностью, что слезились глаза; когда эта же рука прижимала к себе, успокаивая своим теплом и запахом цветочных духов, которые он запомнил на всю жизнь как единственный запах безопасности; когда её рука…       Все пропало в тот миг, когда её рука сжимала грубую, режущую ладони верёвку. Когда складывала её в определённом, пугающем сознание порядке, когда крепила её на ветке старой яблони…       Он больше никогда не смотрел в то окно. И никогда больше не посмотрит.       Это всё отец виноват. Это он заставил её перейти черту, ту самую, за которой остаётся только пустота и холодная тишина. Это из-за него он не может смотреть в то окно – стекло, за которым когда-то на ветру качалось её тело, теперь навсегда затянуто мутной пеленой воспоминаний и зелёной занавеской. Это из-за него он вынужден жить в этом проклятом всеми Богами, проклятом каждой живой душой доме. Это из-за него он сейчас держит в руках его старое охотничье ружье – холодное, тяжёлое, пахнущее порохом, страхом и смертью. Это из-за него он выныривает из кошмаров каждую ночь, хватая ртом воздух, чувствуя, как пот стекает по спине, и находит его черты в собственном отражении.       Когда отец умер, он думал, что станет легче. Что тяжёлый булыжник с острыми краями, годами давивший на грудь, наконец-то скатится и даст ему вздохнуть. Что он сможет начать новую жизнь, с чистого листа, без оглядки на прошлое. Как же он ошибался. Смерть отца не принесла облегчения – она лишь сняла последнюю преграду, за которой хлынула вся та боль, что копилась годами. Все только стало хуже, мрачнее, глуше, невыносимее. Каждый день превратился в серую, однообразную пытку, каждый звук в доме отдавался эхом старой ненависти и гнева.       Коробка в кладовке до сих пор раздражает сознание. Она стоит на полке, присыпанная пылью и забвением, но он чувствует её наличие. Она нагнетает, измождает своим немым существованием, напоминает о том, что он так и не решился сделать. Он так и не открыл ее. И не откроет. Никогда.       Отец ушёл, но оставил после себя этот чёртов дом, который пытал его всё детство. Дом продолжил издеваться и тогда, когда отца не стало, - словно все ужасы и кошмары въелись в древесину, пропитали стены.       Только она разбавляла всю эту муть, копоть прошлого, это бесконечное напоминание о том, что было и что никогда не должно повториться. Своим звонким, как рассыпавшиеся колокольчики смехом, разлетавшимся по комнатам. Своими яркими, блестящими янтарными глазами, в которых он находил мимолетное спасение. Своими вьющимися волосами, которые пахли чем-то светлым, далеким, что он почти перестал помнить.       Но даже тогда он был один. Она не смогла его исправить, не смогла вылечить, избавить от ужасов прошлого, которые плавно, как поднимающиеся волны, накатывались на настоящее, смывая все, что она пыталась построить. Они лишь вяла, чахла вместе с ним, увядала, как цветок, посаженный в отравленную землю, страдала от того, кем он являлся и кем не мог перестать быть. И она ушла. А он её отпустил. Потому что любил, по-настоящему, глубоко; потому что не хотел, чтобы ей было больно. Он желал ей счастья, хорошей жизни, искреннего тепла, которого сам не мог ей дать, и потому и отпустил. Хоть где-то он не был похож на своего отца.       Стены погреба рухнули с протяжным стоном, будто дом издал предсмертный вздох. Они открыли ему путь в новую жизнь. Он лежал в обломках собственного проклятия, пачкаясь в пыли и мелкой стружке, которая впивалась в кожу, и чувствовал, как с каждым выдохом из него уходит частица прошлого. Он перерождался. Очищался. Он наконец-то был свободен. Так он думал.       Мужчина поднялся с грязного, холодного пола, оттряхнул синий, выцветший свитер, который, казалось, впитал в себя всю горечь своего хозяина – ткань была жёсткой, пахла сыростью и камнем. Он поднял голову и посмотрел наверх.       Стены обломились, обрушились внутрь. Проклятый пол теперь лежал внизу грудой щепок и обломков. Только старая деревянная лестница осталась на месте – хрупкая, покорёженная, но целая. Она стояла, как райская лестница, открывающая путь для спасения души.       Он опёрся на первую перекладину. Сухие, шершавые ладони впились в обломанную древесину, и острые, колющие щепки, как тонкие иглы, воткнулись в мягкую кожу. Он почувствовал точечную режущую боль, но не отдернул рук. Плевать. Он сделал шаг. Вторая перекладина. Третья. Четвертая. Дальше. Выше. Подальше от этого всего.       Он поднялся. Наверху его встретила густая и тягучая ночная тишина. Кругом пыль и грязь, какая всегда бывает в пустом доме, где никто не живет.       Мужчина не обернулся на спальню. Не устремил взгляд на ветхую занавеску, что скрывала его ужас. Он знал, что если он обернется, то все вернется, и тогда он не сможет уйти. Он не позволил себе этого. Это в прошлом. Он пережил это. Он не повторит этого снова. Теперь никогда.       Он подошел к тумбочке у входа. Единственная фотография стояла на том же месте, что и всегда, будто она ждала его возвращения. Уже не яркие глаза заглядывали ему в душу, уже не живой изгиб губ улыбался ему – только блеклое, выцветшее изображение. Он смотрел на фото воспаленными, уставшими зелеными глазами, рассматривая последнее, что осталось от той жизни, что была до. Подушечка большого пальца медленно, с нажимом провела по стеклу, собирая месячный слой пыли, который серым налётом ложился на кожу. Улыбнувшись изображению коротко, почти незаметно, мужчина перевернул рамку, закрывая ото всех. Это тоже в прошлом.       С протяжным, выходящим из самой глубины вздохом он обрушился в кресло, и пальто на вешалке качнулось, будто тоже выдыхало вместе с ним. Он откинул голову на жёсткую спинку и на мгновение закрыл глаза, ощущая, как усталость наваливается на плечи многолетней тяжестью.       Он выжил. Один. Опять один.       Дрожащие пальцы потянулись к отросшим, спутанным волосам, сжались, вцепились в пряди у самых корней и резко оттянули кожу, причиняя шипящую боль. Истерика подкралась незаметно.       Сколько человек умерло в этом доме из-за него? Скольких он убил сам? Мог ли он их спасти? Мог ли сберечь от опасности, которая сидела в его доме и подступала с каждым днем все ближе?       Пальцы переместились выше, сжимая корни сильнее. Отросшие обломанные ногти впились в кожу головы, царапая ее и раздражая. Уставшее, ослабевшее тело скрутилось в комок, сжалось, будто пыталось стать меньше, незаметнее, исчезнуть. Вздымающаяся грудь с застрявшим в горле судорожным всхлипом нагнулась к коленям, сгибая позвоночник в неестественной, болезненной дуге, словно это могло избавить от разъедающей мозг и сердце боли. Но не могло.       Пустил бы он этих людей в дом, если бы бледный маньяк не бродил по округе? Пустил бы он их, если бы в его руках не было отцовского ружья? Ответа не было. Были лишь истеричные, надрывные всхлипы, заставляющее человеческое тело вздрагивать, содрогаться и сжиматься в ожидании следующего приступа.       Он стольких убил: напрямую – своими руками, лежащим на ружье, и косвенно – своей неспособностью действовать вовремя. Стольких не спас, хотя мог бы, хотя должен был. Он делал всё, что мог. Но мог он так мало, так ничтожно мало, как лист на ветру, который не может выбрать, куда падать. В его власти было лишь одно: остановить звук чужого стук сердца, заставить его замолкнуть навсегда. И ему приходилось это делать.       Бледный Гость был прав. Во всем был прав. Лишь сейчас, в этой тишине, в этом опустошении, до воспаленного разума дошел истинный смысл тех фраз, что когда-то тягуче, почти ласково, были произнесены у его двери. Мужчина еще тогда ощущал отклик в своей душе, но боялся дать им объяснение, боялся признать, что они касаются его, что они о нём. Сейчас это объяснение обрушилось на него всей своей тяжестью, как обвал старых, прогнивших досок этого дома, которые наконец-то перестали его сковывать.       Рыдания затихли так же внезапно, как и начались, словно иссяк последний источник боли, который мог дать им силу. Плечи расслабились, опустились, пальцы разжались, освобождая волосы, веки тяжело, с облегчением прикрылись, отсекая былое. Всё это в прошлом. Навсегда. Это больше не важно.       Он чувствовал ту связь, которая была между ними – тонкую, невидимую, но ощутимую. Всего четыре встречи, но такой контакт. Такое узнавание друг друга, которого не объяснить словами. Гость сказал, что четвёртая встреча – последняя, но мужчина знал, что это не так. Он чувствовал это кожей, каждой клеткой своего измученного тела. Планы изменились. Он не просто оправдал ожидания, он превысил их, перешагнул через них. Он очистился, стал свободнее, легче. Как бродячая псина, забывшая жестокого хозяина и теперь живущая в стае по новым правилам. Гость ждал этого, желал этого, старался помочь – каждой встречей, каждым словом, каждым взглядом. У него получилось.       Раздался глухой стук. Такой знакомый, уже такой родной. Мужчина чувствовал присутствие Гостя даже без этой формальности – по холоду, который разливался в воздухе, по особой тишине, которая наступала за дверью. Он пришел за ним.       Отвыкшие от движения колени с трудом выпрямились, поднимая тело. Два шага. Два спокойных, глубоких вдоха, наполняющие лёгкие воздухом, который уже не казался затхлым и горьким. Утомлённый, но одновременно воодушевлённый взгляд был устремлен вверх, чуть выше дверного косяка, туда, где было лицо его гостя.       – Привет. Ты один?       Голос был мягким, бархатным, с тягучей, обволакивающей лаской. Он одновременно и подходил этому существу, и контрастировал с его внешностью – резкой, угловатой, бледной.       Мужчина ничего не ответил. Слова были не нужны, они давно уже сказали друг другу все без них. Его ладонь, всё еще покрытая пылью и мелкими пятнами крови от заноз, легла на холодный металл замка, провернула его с глухим щелчком. Пальцы скользнули ниже, к ручке, крепко сжали ее. И с усилием – последним усилием, которое требовалось, чтобы оставить прошлое позади, он оттолкнул дверь от себя. Она отворилась нараспашку, впуская ночной воздух.       Теперь он мог разглядеть бледный силуэт без преград. Зеленоватое свечение обволакивало худую, высокую фигуру. Бледные тонкие губы растянулись шире, открывая вид на зубы цвета первого снега – белоснежные, острые, неестественно ровные. Чёрные глаза смотрели с прищуром, и в их нефтяных зрачках, глубоких, как бездонные колодцы, блестели искры предвкушения и одобрения. Никакой насмешки. Никакой жалости. В них было только принятие.       Мужчина сделал шаг вперёд. Переступил порог, оставляя за спиной все, что держало его здесь столько лет: боль, вину, отчаяние, ненависть. Он больше туда не вернется. Он знал это твёрдо.       Ободранные щепками пальцы вытянулись вперед и крепко обвились вокруг области под ребрами Гостя. Щетинистая щека прижалась к гладкой, бледной коже, вибрирующей морозным холодом. Он чувствовал его каждым нервом, каждой частицей своего измученного существа, которому наконец дали свободу.       Домовладелец облегченно выдохнул, когда длинные, жилистые руки сомкнулись вокруг него, прижимая сильнее, крепче, надежнее. Они поддерживали его измождённое тело, которое уже почти не держало само себя, и его освободившуюся душу – лёгкую, светлую, впервые за долгие годы не обременённую прошлым.       Он не один.       Теперь навсегда.       С этой секунды и до смерти. И после неё.