Баллады барда

      Ситлали наблюдает, как бирюза смешивается с оранжевым.       Облака — как разводы красок, что неаккуратно были опрокинуты на закатное полотно; Ситлали натягивает плед выше, кутаясь в него с головой, и перелистывает очередную страницу новенькой книги. Ещё главу, ещё шажочек в сторону того, чтобы забыть о надоедливой повседневности.       Чёрные буквы пляшут по белоснежным страницам, позволяя окунуться в рассказ, повествующий о стране, укутанной розовыми лепестками сакуры; новый роман от автора, что сейчас активно продвигается в Инадзуме с лёгкой руки госпожи Яэ, увлекает фантазию. Не зря его истории настолько популярны, пусть даже пишется в них, по сути, о таких глупостях — ну кто в здравом уме будет следить за развитием романтических чувств между сёгуном и странствующим ронином?       Ситлали делает это из праздного любопытства, конечно же. Просто чтобы… скрасить очередной вечер. Очень-очень много вечеров, накопившихся за столько лет.       Очень-очень много одиноких вечеров.       Пока тишину вечера не нарушает громкий, горделивый птичий крик; Ситлали из раза в раз узнаёт именно эту птицу, что повадилась нарушать её священный покой по указу своего дурного хозяина.       И вовсе она не ждёт её прилёта, и вовсе не смотрит с надеждой в окно, надеясь, что буревестник с привычной грацией вскоре сядет на подоконник, позволяя отвязать от лапы маленькую записку, вокруг которой повязана лиловая лента и небольшой пучок шалфея, позволяя комнате окраситься в насыщенно-фиолетовый аромат — цвет, что годами ассоциируется с одним-единственным человеком.       А в записке — слова выученные наизусть, послание незамысловатое, простое совсем, но, отчего-то, всегда долгожданное.       В Мондштадте как всегда безбедно.       Абрикос, несмотря на дурость своего хозяина, птица гордая и величественная — отдав маленькое послание, смотрит хитрыми глазами прямо и не думает улетать, пока Ситлали, закатывая глаза, не бросает ему парочку мелких рыбёх — специально для него припасла. Не ждала, конечно же не ждала. Просто так получилось. Она рыбу не любит — так пусть птица полакомится, не жалко ведь, незачем добру пропадать. Должно же быть в жизни намучавшегося Абрикоса хоть что-то хорошее, если хозяин и тот — дурак, какого поискать ещё.       — Что за дурень… гоняет птицу ради таких мелочей… попросит снова прилететь — можешь заклевать его, я разрешаю.       Абрикос смотрит на неё глазами умными, но добрыми — благодарен Андреасу больше, чем показывает, потому и не противится приказу пролететь через весь Тейват, чтобы доставить маленькое послание.       Возможно, Ситлали с этой птицей похожа больше, чем сама хочет признавать.

***

      Ситлали наблюдает, как под её ладонью тает кирпично-красное граффити, уступая место пустой стене, неприметной, грязно-коричневой. Вызов от очередного неудачливого юнца — мог бы больше постараться, вырисовывая корявую мордашку неопознанного зверька. Ни художник из него не получился, ни жрец. Что за поколение?       Мысленное ворчание прерывает привычный окрик Абрикоса; Ситлали помедлила, прежде чем отвлечься от своего дела. Не хочется самой себе казаться идиоткой больше, чем она уже; незачем всем видом показывать, что ждала.       Абрикос с гордым видом опустился на вытянутую руку; когти подбирает аккуратно, не царапая даже случайно. С послушанием выдрессированной собаки протягивает лапу — привычная записка с пучком шалфея. Ситлали отвязывает её и тяжело вздыхает, а Абрикос с интересом наклоняет голову, словно чувствует её моральные терзания и хочет выслушать.       Возможно, Ситлали просто окончательно свихнулась от одиночества, раз видит утешение в птице.       Возможно, это наглый малец из Мондштадта довёл её.       Андреас — дурак, самый настоящий; прицепился к ней, старой и вредной, злобной и противной, и оставлять в покое, кажется, не намерен, видимо, пока его век короткий век не подойдёт к концу.              Не говорили с ним по душам, но такой, как он, точно знает — Ситлали не хочет, чтобы её душевные раны бередили, тревожили, выковыривали из раза в раз всё самое болезненное и мерзкое, залезая в душу по локти, хозяйничая, заявляя о своём присутствии. Ситлали хватило горечи — не перебить теперь ни алкоголем, ни сбить сладостями. Ситлали хватило прощаний — разучилась теперь приветствовать.       Андреас не трогает её, не тревожить лично — делает хуже. Остаётся на почтительном расстоянии, оставляет за ней право — отвечать, не отвечать. Не ждёт от неё ответов на короткие послания, но знает, что стоит ей только захотеть того — пошлёт ответную весточку. Не виделись лично долго, — дольше, чем позволяют себе не видеться обычные люди, — но Андреас настолько укоренился в её обыденности, в мелочах, преследуя её вместе с птичьими песнями и грозовыми облаками, что собственный цвет, по ощущениям, сгущается день ото дня — лиловый пачкается тяжёлым и насыщенным фиолетовым.       Его. Его цветом.              И это пугает больше, чем если бы она видела его каждый день, смотрела в его наглые глаза и видела лукавую усмешку.       Но он, однажды обжёгшись о любовь, больше не приближается к очагу; почувствовавший однажды боль от лживой ласки, сам стал эпицентром страшнейшей бури.       Она, если бы захотела, избавила себя от этого. Оборвала бы на корню проблему — чтобы она, Ситлали, и не справилась с самодовольным мальчишкой? Да если бы она захотела…       Но, видимо, не хочет.

***

      Ситлали наблюдала, как алые костры прогоняли тёмную синеву ночи и оттеняли мерцающие золотом звёзды.       Натлан, когда-то отравленный войной, сумел впустить в себя великое празднество; в тот день, плавно перетекший в ночь, отгремела одна из самых пышных свадеб, на которую ни единой моры не пожалела семья жениха.       Все праздники — не для Ситлали; она всем только настроение вечно портит, убивает праздничный настрой одним своим появлением. С радостью осталась бы у себя дома, ни сном, ни духом не зная, что где-то там кто-то женится… но невеста — дитя Повелителей Ночного Ветра; Ситлали проиграла в прятки с праздником ещё до начала игра.       Ситлали знала, конечно знала счастливую невесту, что пустилась в пляс возле костров вместе с остальными; Мерит хороша собой, умна и совершенно не сторонилась посторонних. Воспитана была по заветам Повелителей Ночного Ветра, но, несмотря на свой осознанный возраст, напоминала не мудрого, взрослого иктомизавра, а любознательного детёныша, что из раза в раз отходил дольше положенного.       Так и встретила своего суженного из далёкого, далёкого Мондштадта. Чужаки — все на одно лицо для Ситлали, что не утруждала себя запоминанием ни имени, ни внешности, пусть и зацепилась мимолётом за долетевшие до неё слухи про тогда-ещё-жениха Мерит. Потому что говорили про него много, смакуя каждую деталь о человеке, что пришёл к ним из свободолюбивых, далёких земель. Говорили, знатный исследователь, аристократ, учёный, историк… а ещё семья у него — как своё маленькое племя; столько съехавшейся на пиршество родни никто и никогда ещё не видел в Натлане.       Громкие. Неуместные. Десятки оттенков зелени. Мерит со своим небесно-голубым смотрелась неправильно рядом с глубоким зелёным, в котором воплощался её уже-муж. Рядом — изумрудные всплески от его сестры; насыщенный мятный, в котором сливались их родители.       — Молодое поколение совсем с ума посходило, столько чужаков на нашей земле…       Пробубнила себе под нос, а случайно призвала грозу посреди ночи; не смешок прозвучал, а раскат грома:       — С таким очаровательным личиком сетовать, как старой бабке?       Ситлали, желавшая проскользнуть мимо праздника незамеченной, чтобы никому до неё не было дела, так и застыла, ошарашенно вытаращив глаза на нахала, что обратился к ней с такой… такой вопиющей наглостью.       Его цвет — уже тогда насыщенно-фиолетовым; как грозовое облако, переполненное электро частицами и готовое разразиться грозой. Стоял поодаль от развернувшегося праздника жизни, точно не он был почётным гостем со стороны жениха, проделавший столь далёкий путь. Растрёпанный вихрь фиолетовых волос, хитрый пурпурный прищур; как в таком признать дитя страны ветров?       Разгореться скандалу не дала птица, мягко опустившаяся на плечо наглеца; он сходу переключил внимание с Ситлали, что от возмущения забыла всю бранную речь, и посмотрел на своего питомца.       — Это Абрикос, — гордо заявил он, словно его спрашивали, — я нашёл его ещё птенцом в порту. Он пострадал во время бури, не додумавшись, что летать в непогоду — плохая идея. Выходил его. С тех пор мы неразлучны с ним.              Как буря и буревестник, подумалось отчего-то Ситлали, но вслух она, конечно же, этого не сказала. Не было ей никакого дела до мальчишек из далёких стран, и их птиц с глупыми кличками.       Ситлали позволила себе чуть остыть, прикрыла на миг глаза, выдохнула, и лишь тогда заговорила:       — Раз ступил на чужую землю, то имей уважение к местным устоям, и не донимай великих шаманок. Ты же приехал на свадьбу к своему другу? Так и веселись, а не по сторонам смотри.       Он лишь бросил неоднозначный взгляд в сторону торжества, точно безошибочно замечая своего давнего друга, и с насмешкой хмыкнул:       — Сестра запретила мне донимать гостей. А значит, считай что приказала помереть от скуки.       — Будь хорошим мальчиком и слушайся её дальше, оставив меня в покое.       — Так ты и не из гостей.              И посмотрел — нагло так, словно словосочетание «великая шаманка» ничего для него не значило. Ситлали от раздражения издала нечленораздельный, злобный звук, и поспешила уйти, как планировала изначально — она действительно не была среди гостей и попала к ним по нелепой случайности.       По этой же нелепой случайности наглец посмел оборонить ей вслед шутливое:       — Думаю, свидимся ещё.       — Надеюсь, только если в Царстве Ночи.       Сказала — и почти пожалела, а он, дурак этот, расхохотался.       А потом — действительно нашёл ещё одну встречу уже на следующий день после торжества.       И ещё через день после. И ещё…