Пепел и шёлк

Утро началось с тишины. Но не той, что была раньше, — натянутой, как струна, готовой лопнуть от неверного слова. Нет, эта тишина была другой. Она была намеренной. Вызывающей. Как будто Ева решила, что теперь в этом доме будут говорить только по делу, а всё остальное — лишнее. Марго вышла на кухню в половине седьмого. На столе не было ни сырников, ни омлета, ни даже дурацкой записки с кривым почерком. Только её любимая чашка — пустая, холодная — и кофемашина, которую никто не включил. Она сварила кофе сама. Села за стол. Сделала глоток. Кофе был горьким — она забыла добавить сахар, хотя обычно пила без него. Сегодня ей казалось, что даже кофе должен быть другим. Более колючим. Более резким. Ева появилась в дверях кухни через полчаса. В потёртой кожаной куртке, с холщовой сумкой через плечо. Волосы стянуты в небрежный хвост, на лице — ни тени вчерашней боли. Только спокойствие. Холодное, собранное, совершенно незнакомое. — Доброе утро, — сказала она. Ровно. Без улыбки. — Доброе, — ответила Марго. Ева прошла к кофемашине, налила себе кофе. Она не спрашивала, почему Марго сидит одна. Не предлагала приготовить завтрак. Просто стояла у окна, пила кофе и смотрела на город. Марго поймала себя на том, что смотрит на её профиль — на острые скулы, на линию подбородка, на медный отлив волос. Она запретила себе это. Отвернулась к планшету, открыла почту, сделала вид, что читает отчёт. — Сегодня у меня встреча с Олегом Петровичем, — сказала Ева, не оборачиваясь. — Обсудим финальные правки по панно. Если вам нужно что-то по проекту — напишите на почту. — Хорошо. — И ещё. — Ева поставила чашку в раковину и наконец повернулась. — Я сегодня ужинаю с друзьями. Вернусь поздно. Марго подняла голову. — С какими друзьями? — С моими. — В голосе Евы мелькнула тень прежней дерзости. — Вы же не думали, что у меня нет личной жизни? Марго сжала челюсти. Она не думала. Вернее, она вообще не думала о том, что у Евы может быть кто-то ещё. И теперь эта мысль — незваная, острая, — засела в груди, как заноза. — Я не думала об этом, — сказала она. — Это не моё дело. — Вот именно. — Ева улыбнулась — той самой фальшивой улыбкой, которую Марго ненавидела, — и вышла. Марго сидела над пустой чашкой и чувствовала, как внутри закипает что-то, чему она не могла дать названия. Это было похоже на злость. Но злость была бы понятнее. Это было что-то другое — тёмное, вязкое, незнакомое. Она взяла телефон и открыла страницу Евы в соцсетях. Она не делала этого раньше — ей было не до того. Но сейчас пальцы сами набрали имя в поиске. Последний пост был опубликован вчера. Фотография: Ева стоит в обнимку с какой-то девушкой — симпатичной, светловолосой, с яркой помадой. Обе смеются. Подпись: «С моей музой. Скучаю». Марго смотрела на экран и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Не от ревности — она отказывалась это так называть. Просто от понимания: у Евы была жизнь до неё. И, возможно, будет после. Она отложила телефон и попыталась работать. Получалось плохо. Весь день Марго была сама не своя. Она срывалась на подчинённых, отменила два совещания и трижды перепроверила смету, которая была в порядке. В голове крутилась одна и та же картинка: Ева и та девушка. «С моей музой». «Скучаю». К вечеру она дошла до точки кипения. Она не могла сидеть дома и ждать, пока Ева вернётся со своего ужина с «друзьями». Ей нужно было отвлечься. Ей нужно было... что? Поговорить? Выпить? Ударить что-нибудь? Она выбрала второе. Оксана приехала в пентхаус через час — Марго позвонила ей, даже не подумав, что делает. Они не были близкими подругами, скорее — хорошими знакомыми, которых свела работа и общая любовь к виски. Но сегодня Марго было всё равно, с кем говорить. Ей просто нужен был кто-то, кто не смотрит на неё голубыми глазами. — Ну и дела, — сказала Оксана, усаживаясь на диван с бокалом. — Ты позвонила мне. Сама. Без предупреждения. Это что, апокалипсис? — Возможно. — Марго сделала глоток виски. — У меня проблемы. — С бизнесом? — С женой. Оксана поперхнулась. — С женой? С Евой? Той самой, с которой у вас фиктивный брак? — Он не такой уж фиктивный, — пробормотала Марго в бокал. — Та-а-ак. — Оксана поставила бокал на стол и развернулась к Марго всем корпусом. — Рассказывай. Всё. С самого начала. И Марго рассказала. Не всё — она не умела рассказывать всё, — но достаточно, чтобы Оксана присвистнула и откинулась на спинку дивана. — Значит, ты влюбилась в собственную жену, — подытожила она. — В женщину, с которой у тебя контракт. И которую ты сама же оттолкнула. — Я её не отталкивала. Я просто... установила границы. — Ага. Границы. — Оксана фыркнула. — Ты сказала ей, что между вами ничего нет. После того, как вы держались за руки и рисовали сырники. Это не границы, Марго. Это бетонная стена. — Я не умею иначе. — Знаю. — Оксана вздохнула. — Ты вообще не умеешь быть уязвимой. Ты думаешь, что если покажешь кому-то свои чувства, тебя сразу предадут. Но посмотри на неё. Она всё ещё здесь. Ты сделала ей больно, а она всё ещё здесь. Чего ты боишься? Марго молчала. Она боялась многого. Боялась, что Ева уйдёт. Боялась, что Ева останется. Боялась, что всё это — настоящее, а не фикция. Потому что с настоящим она не умела обращаться. Настоящее всегда причиняло боль. — Я не знаю, что делать, — сказала она наконец. — Я знаю, — ответила Оксана. — Иди и поговори с ней. Только не так, как вчера. Не ставь стены. Просто скажи, что чувствуешь. Или хотя бы покажи. Ева вернулась за полночь. Марго сидела в гостиной, делая вид, что работает — на самом деле она не прочитала ни строчки за последний час. Когда дверь открылась, она подняла голову. Ева вошла — всё в той же кожаной куртке, но теперь к ней прибавился лёгкий запах вина и чьих-то чужих духов. Сладких, приторных. Не её. — Вы ещё не спите, — сказала Ева. Это был не вопрос. — Ждала тебя. Ева замерла на полпути к коридору. — Меня? Зачем? Марго встала. Она не знала, что сказать. Все слова, которые она репетировала последние два часа, куда-то исчезли. Осталось только это: Ева, стоящая в полумраке прихожей, её голубые глаза, расширенные от удивления, и запах чужих духов, от которого Марго хотелось то ли закричать, то ли схватить Еву и стереть этот запах своим. — Я хотела извиниться, — сказала она. — За вчера. Я была неправа. — О, — Ева скрестила руки на груди. — Извиниться. Ну давай, извиняйся. — Ты издеваешься? — Нисколько. — Ева шагнула ближе, и в её глазах снова зажёгся тот самый огонь — опасный, дерзкий. — Ты хотела меня оттолкнуть — ты оттолкнула. Теперь ты хочешь извиниться — извиняйся. Я слушаю. Только не думай, что будет легко. Я не прощу тебя за одну ночь. — Я не прошу прощения за одну ночь. — Тогда чего ты хочешь? — Я хочу... — Марго запнулась. Слова застревали в горле. Она не привыкла просить. Не привыкла признавать, что кто-то ей нужен. — Я не хочу, чтобы ты уходила. — Я не ухожу. — Ева чуть склонила голову набок. — Я всё ещё здесь. Но я больше не буду ждать, пока ты решишь, чего ты хочешь. Если тебе нужно время — бери. Но я не буду сидеть и надеяться. У меня тоже есть гордость. — Я знаю. — Вот и отлично. — Ева развернулась и пошла к своей комнате. У двери остановилась и бросила через плечо: — И кстати, Марго. Те духи, которые ты чувствуешь — это мои новые духи. Я купила их сегодня. Специально. Чтобы ты не думала, что я тут сижу и плачу. Она скрылась за дверью. Марго осталась стоять посреди гостиной, чувствуя себя так, будто её ударили под дых. Но вместе с болью пришло что-то ещё. Что-то похожее на облегчение. Ева всё ещё здесь. Она злится — но она здесь. И она купила духи специально, чтобы Марго ревновала. Это было... почти обнадёживающе. Следующая неделя превратилась в поле битвы. Не открытой — они не кричали друг на друга, не ссорились, не выясняли отношения. Но каждый день был пропитан напряжением, как воздух перед грозой. Ева была вежлива. Безупречно вежлива. Она здоровалась по утрам, спрашивала о работе, даже оставляла записки — но все они были деловыми, сухими, как будто они не держались за руки на этом самом диване. Марго пыталась отвечать тем же. Но у неё получалось плохо. Она ловила себя на том, что смотрит на Еву, когда та работает за ноутбуком. Что задерживается в гостиной, когда Ева играет на гитаре — теперь реже, чем раньше, но всё ещё достаточно часто, чтобы Марго могла слышать. Она заметила, что Ева перестала носить растянутые футболки дома. Теперь на ней были рубашки — простые, но элегантные, с закатанными рукавами, открывающими тонкие запястья. И волосы она стала убирать иначе — не в небрежный хвост, а в низкий пучок, из которого всегда выбивалась одна прядь. Марго думала, что это выглядит красиво, и злилась на себя за эту мысль. Однажды она вошла в кухню и застала Еву врасплох. Та стояла у плиты в тёмно-синей рубашке — цвет шёл к её глазам, — и мешала что-то в кастрюле. Когда она обернулась на звук шагов, прядь волос упала ей на лицо. Марго, не думая, протянула руку и заправила её за ухо. Ева замерла. Лопатка застыла в воздухе. Марго замерла тоже, осознав, что сделала. — Прости, — сказала она и отдёрнула руку. — Ничего, — ответила Ева. Но голос прозвучал глухо. Они стояли в нескольких сантиметрах друг от друга, и воздух между ними был наэлектризован до предела. Марго чувствовала запах лайма и ванили — Ева снова готовила что-то сладкое, — и видела, как бьётся жилка на её шее. Она могла бы протянуть руку и коснуться. Могла бы сделать шаг вперёд. Могла бы... — У меня встреча, — сказала Ева и отступила. — Я пойду. Она ушла, а Марго осталась стоять посреди кухни с колотящимся сердцем и странным, горьким чувством, что она только что упустила что-то важное. Презентация финального проекта набережной прошла блестяще. Совет директоров был в восторге, инвесторы аплодировали, а Олег Петрович даже прослезился, когда увидел панно Евы в полном масштабе. Марго стояла у окна в банкетном зале и смотрела, как Ева принимает поздравления — раскрасневшаяся, счастливая, живая. К ней подходили люди, жали руку, что-то говорили. Ева смеялась, отшучивалась, но взгляд её то и дело возвращался к Марго. И в этом взгляде было что-то, от чего у Марго перехватывало дыхание. В перерыве они столкнулись в коридоре у туалетов. Случайно — или не совсем. Ева выходила, Марго заходила, и они почти столкнулись в дверях. — Осторожнее, — сказала Ева и придержала Марго за плечо. Её ладонь задержалась на секунду дольше, чем нужно, — тёплая, сухая, — и Марго почувствовала, как по телу пробегает дрожь. — Спасибо, — ответила она. Голос прозвучал хрипло. Ева убрала руку. Но перед этим её пальцы скользнули вниз по рукаву — едва заметно, почти невесомо, — и это прикосновение обожгло Марго сильнее любого поцелуя. — Хорошая презентация, — сказала Ева. — Ты отлично выступила. — Ты тоже. — Я знаю. — Она улыбнулась — на этот раз почти по-настоящему, — и пошла обратно в зал. Марго зашла в туалет, закрыла дверь кабинки и прижала ладонь к груди. Сердце колотилось как сумасшедшее. Она не понимала, что с ней происходит. Вернее — понимала, но отказывалась называть. Это было слишком сильно. Слишком неконтролируемо. Слишком похоже на то, что она поклялась никогда не испытывать снова. Но тело не врало. Тело помнило каждое прикосновение Евы — на диване, на кухне, в коридоре. И требовало ещё. Банкет закончился поздно. Они вернулись домой вместе — впервые за неделю Ева не уехала отдельно, и они сидели в машине, разделяя пространство заднего сидения. Марго смотрела в окно, чтобы не смотреть на Еву. Но краем глаза всё равно видела: её профиль в свете фар встречных машин, её руку, лежащую на сиденье — так близко, что можно было дотронуться. Марго дотронулась. Она не планировала этого. Просто пальцы сами скользнули по кожаному сиденью и накрыли ладонь Евы. Легко. Невесомо. Всего на секунду. Ева отдёрнула руку, как от огня. — Что ты делаешь? — Её голос прозвучал резко, и Марго увидела, как она отодвигается к противоположной дверце, увеличивая расстояние между ними. — Я просто... — «Просто» — это не про нас, Марго. — Ева смотрела на неё в упор, и в голубых глазах горел тот самый огонь, который Марго уже научилась узнавать. — Ты сама установила правила. Я их приняла. А теперь ты пытаешься их нарушить? — Я не пытаюсь... — Пытаешься. — Ева покачала головой. — Но знаешь что? Я тебе не игрушка. Нельзя то отталкивать человека, то притягивать обратно, когда тебе одиноко. Это не работает. По крайней мере, со мной. Марго сжала зубы. Внутри поднималась волна — та самая, которую она так старательно подавляла. Смесь ярости и чего-то ещё, чему она отказывалась давать имя. — Ты сама сказала, что подождёшь, — напомнила она. — Я солгала. — Ева отвернулась к окну. — Я не умею ждать. И не собираюсь. В пентхаусе Ева сразу ушла в свою комнату, даже не попрощавшись. Марго осталась в гостиной. Стояла у окна и смотрела на ночной город — тот самый вид, который она рисовала, который рисовала Ева, который теперь навсегда был связан с ней. Внутри всё кипело. Она злилась на Еву — за то, что та была права. Она действительно пыталась нарушить собственные правила. Действительно хотела то оттолкнуть, то притянуть. Но она не знала, как иначе. Она никогда не умела иначе. Она налила виски. Выпила залпом. Потом ещё один. А в соседней комнате Ева сидела на подоконнике и курила, и её пальцы слегка дрожали. Не от гнева — от того, что она только что сделала. Она оттолкнула Марго. Сознательно. Потому что не могла больше быть той, кто всегда ждёт. Потому что если Марго хотела её — пусть докажет. Пусть сама пройдёт через этот ад. «Ты хотела огня, — подумала Ева, глядя на тлеющий кончик сигареты. — Что ж, теперь у тебя есть огонь. Посмотрим, не обожжёшься ли ты». Она затушила сигарету и легла в постель, но спать не могла. В голове крутилась одна и та же картина: рука Марго, накрывающая её ладонь. Тёплая. Осторожная. Почти нежная. И то, как она отдёрнула свою. Как отступила. Как сказала «я солгала». Она не солгала. Она всё ещё ждала. Но Марго не должна была этого знать. Следующее утро началось с холода. Не того, что был между ними раньше, — того, первого, когда они только встретились и ненавидели друг друга. Этот холод был другим: осознанным, выверенным, пропитанным взаимным раздражением. Марго вышла на кухню первой. Сварила кофе, села за стол и стала ждать. Когда Ева появилась в дверях — в своей обычной футболке, но с собранными в тугой пучок волосами, — Марго не сразу нашлась, что сказать. — Доброе утро, — произнесла Ева. Голос был ровным, почти безразличным. — Доброе. Ева налила себе кофе и села за стол напротив. Они пили молча. Тишина была такой плотной, что, казалось, её можно потрогать. — Сегодня у меня встреча с поставщиками, — сказала Марго. — Весь день буду в офисе. — Хорошо. Я буду в мастерской. Олег Петрович хочет обсудить новую концепцию для холла. — Отлично. — Отлично. И всё. Никаких подколок, никаких улыбок, никаких «доброе утро, мой генерал». Только сухие фразы и деловые интонации. Марго смотрела на Еву — на то, как она держит чашку, как отводит взгляд, как её пальцы больше не теребят край футболки, — и чувствовала, как раздражение поднимается внутри. Она хотела, чтобы Ева злилась. Хотела, чтобы она спорила, дерзила, выводила из себя. Потому что тогда у Марго была бы причина ответить. Тогда она могла бы оправдать свои чувства — назвать их гневом, а не тем, чем они на самом деле были. Но Ева не давала ей этой возможности. Ева была спокойна. Слишком спокойна. И это бесило Марго больше всего. В офисе Марго не могла сосредоточиться. Она смотрела на цифры, но видела голубые глаза. Слушала доклад финансового директора, но слышала голос Евы: «Я тебе не игрушка». Подписывала документы, но думала только о том, как Ева отдёрнула руку. Она никогда не была в такой ситуации. Все её прошлые отношения — с Инной, с парой женщин до неё, — были другими. Там она была ведущей. Она задавала темп. Она решала, когда приблизиться, а когда отдалиться. Но с Евой это не работало. Ева не подчинялась. Она огрызалась. Она устанавливала свои правила. И теперь Марго оказалась в положении догоняющей — а она ненавидела догонять. В обеденный перерыв она спустилась в мастерскую. Дверь была приоткрыта, и Марго заглянула внутрь, не заходя. Ева стояла перед мольбертом и работала над новым эскизом. Она была полностью погружена в процесс — кисть двигалась уверенно, лицо было сосредоточенным, — и Марго засмотрелась. На то, как Ева прикусывает губу, обдумывая следующий мазок. На то, как падает свет на её волосы. На то, как рукав рубашки сполз с плеча, открывая острый изгиб ключицы. Ева подняла голову и заметила Марго. Их взгляды встретились — серо-зелёный и голубой, — и на секунду Марго показалось, что она видит за этим холодом что-то ещё. Какой-то отблеск прежнего тепла. Но он тут же исчез. — Вам что-то нужно, Маргарита Викторовна? — спросила Ева, намеренно подчёркивая официальное обращение. — Нет, — ответила Марго. — Просто проходила мимо. — Проходите дальше. Марго развернулась и ушла. В коридоре она остановилась и перевела дыхание. Сердце колотилось где-то в горле. Ладони сжались в кулаки. Она ненавидела эту женщину. Ненавидела за то, что та делала с ней. За то, что заставляла чувствовать то, что Марго не хотела чувствовать. За то, что смотрела на неё этим холодным взглядом, от которого внутри всё переворачивалось. Ненависть и возбуждение — две стороны одной монеты. Марго знала это. Но признать это означало сдаться. А она не сдавалась. Никогда. Вечером они снова столкнулись на кухне. Марго стояла у кофемашины, Ева зашла за водой. Они двигались в пространстве, стараясь не касаться друг друга — как два магнита с одинаковыми полюсами, которые отталкиваются, но при этом не могут разойтись. — Завтра у нас благотворительный вечер, — сказала Марго, не оборачиваясь. — Фонд помощи детям. Ты должна быть со мной. — Я помню. Я подготовлю платье. — Хорошо. — Хорошо. Ева взяла бутылку с водой и уже собиралась уходить, но Марго остановила её: — Ева. — Что? — Почему ты так со мной? Ева повернулась. Её лицо было непроницаемым, но в голосе прорезалась та самая дерзость, которую Марго так хорошо знала. — Как — «так»? — Холодно. Отстранённо. Как будто между нами ничего не было. — А разве было? — Ева выгнула бровь. — Ты сама сказала: «Наш брак — фикция. Между нами ничего нет». Я просто следую твоим правилам, Марго. Не понимаю, что тебя не устраивает. Марго сжала челюсти. Каждое слово било точно в цель — потому что это были её собственные слова, возвращённые ей как бумеранг. — Я была неправа, — сказала она. — В чём именно? — Ева скрестила руки на груди. — В том, что наш брак — фикция? Или в том, что между нами ничего нет? Или и в том, и в другом? — Во всём. Ева замолчала. Она смотрела на Марго, и в её глазах шла борьба — та самая, которую она так старательно прятала за холодом. — Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать, — сказала она наконец. — Ты сделала мне больно. Сознательно. Ты хотела меня оттолкнуть — и у тебя получилось. Теперь ты хочешь всё исправить — и я не знаю, могу ли я тебе верить. — А ты попробуй. — Зачем? — Ева шагнула ближе, и воздух между ними снова наэлектризовался. — Чтобы ты снова отступила? Чтобы я опять чувствовала себя дурой, которая поверила ледяной статуе? — Я не статуя. — Докажи. Слово повисло в воздухе — вызов, брошенный прямо в лицо. Марго смотрела на Еву и чувствовала, как внутри поднимается жар. Она могла бы ответить. Могла бы сократить расстояние. Могла бы доказать прямо сейчас — взять её за плечи, прижать к стене, стереть этот холод с её губ. Но вместо этого она сказала: — Я не обязана тебе ничего доказывать. И вышла из кухни. В коридоре она остановилась и прижала ладонь ко лбу. Она снова всё испортила. Снова отступила. Но что-то в ней — какая-то глубинная, тёмная часть — наслаждалась этим. Этой войной. Этим напряжением. Тем, как Ева смотрела на неё, бросая вызов. Потому что даже в гневе Ева была прекрасна. И Марго хотела её — до скрежета зубов, до дрожи в пальцах, до бессонницы. А в кухне Ева стояла, прижавшись спиной к холодной стене, и тяжело дышала. Она хотела, чтобы Марго доказала. Хотела, чтобы она подошла и стёрла эту дистанцию, которую сама же создала. Но Марго снова отступила. И это бесило Еву до чёртиков. Она ударила кулаком по стене — не сильно, но достаточно, чтобы костяшки заныли. Боль была отрезвляющей. Она напоминала, что Ева всё ещё жива. Всё ещё чувствует. Она вернулась в свою комнату и села за мольберт. Новый холст был пуст — она ещё не знала, что будет на нём. Но рука сама потянулась к красной краске. И первый мазок получился ярким, агрессивным, похожим на вспышку пламени. Ева смотрела на него и думала о том, что Марго права в одном: между ними действительно что-то есть. Но это «что-то» было опасным. Это был пожар, который мог либо согреть, либо испепелить дотла. И ни одна из них пока не знала, чем всё закончится.