Ошибка в расчетах

      Выпускной год неумолимо подходил к концу. Старшая школа Форкса постепенно готовилась к выпускному, учителя всё чаще напоминали об экзаменах, а одноклассники обсуждали поступление в колледж, будущие профессии и планы на лето. Жизнь двигалась вперёд неумолимо.       Мы с Анджелой помогали писать Джессике речь на выпускной, хотя, по моему скромному мнению, она прекрасно справлялась и без нашего участия. Но наши посиделки были довольно занятными. С ними было весело, что на какое-то время я даже стала чувствовать себя обычной девчонкой.       На моём столе уже лежала аккуратная стопка документов для поступления в Первый медицинский университет в Петербурге. Характеристики, результаты олимпиад, переводы, справки — почти всё было собрано. Оставалось дождаться последних экзаменов, получить диплом и отправить документы.       Когда-то мысль вернуться домой казалась мне несбыточной мечтой. Теперь до неё оставалось всего несколько месяцев. И всё же радости я почти не испытывала.       Меня не покидало ощущение, что мы торопимся. Я по-прежнему не была уверена, что медицинский — это лучшее решение для Эдварда. Да, за последние месяцы мы продвинулись невероятно далеко. Постепенно хаос превращался в стройную систему. Мы уже понимали природу вампирской жажды куда лучше, чем кто-либо до нас, и были уверены, что движемся в правильном направлении.       Но понимание ещё не означало решение. Мы всё ещё не нашли способ полностью контролировать реакцию Эдварда на человеческую кровь. Именно поэтому перспектива медицинского университета вызывала у меня смешанные чувства.       Для меня больница была домом. Для Эдварда — самым опасным местом на свете.       Иногда я ловила себя на мысли, что поступление в медицинский было моей мечтой, а не его. Эдвард ни разу не сказал, что не хочет ехать. Наоборот, он поддерживал меня во всём и был готов следовать за мной хоть на край света. Но именно это и тревожило меня больше всего. Я слишком хорошо знала его привычку жертвовать собой ради других. А мне впервые хотелось, чтобы он выбрал себя. Пусть даже всего один раз.       Всё пошло крахом за неделю до выпускного. Из-за экзаменов, бесконечных консультаций и подготовки я даже не сразу заметила задержку. Сначала списала всё на стресс, потом на недосып. Потом просто перестала считать дни.       Это случилось в четверг. Обычный, ничем не примечательный четверг. Я проснулась и вдруг поняла, что уже несколько дней чувствую что-то странное, как будто моё тело вело себя немного иначе, чем обычно. Грудь стала чувствительнее, запахи острее, а утренний кофе вдруг перестал быть необходимостью. Я списала это на стресс. На всё что угодно, только не на беременность.       Но в то утро, проходя мимо аптеки в больницу, я зашла внутрь. Даже не знаю, какая муха меня укусила. Мы предохранялись уже два года, и всё было хорошо. Я не верила до конца, что могу забеременеть от вампира — это казалось научной фантастикой, гипотезой, которую мы так и не проверили. Впрочем, и не собиралась. И всё же я купила тест просто так, на всякий случай.       Дома, в ванной, я разорвала упаковку и сделала всё, что требовалось. Положила тест на край раковины и стала ждать. Три минуты. Я смотрела на пластиковую полоску и думала о том, что, наверное, зря трачу время. Что это просто мнительность. Что через три минуты я увижу одну полоску и посмеюсь над собой.       Две четкие полоски.       Я сидела на краю ванны, сжимая тест в руке, и не могла поверить своим глазам. Мы предохранялись целых два года, и все было хорошо. Как? Почему сейчас? Я перевернула упаковку, проверила срок годности. Потом взяла второй тест, который купила на всякий случай. Результат был тем же.       Беременна. Я беременна от вампира. Несколько секунд я просто смотрела на них, будто они могли исчезнуть, если моргнуть. Мысль никак не укладывалась в голове.       В дверь тихо постучали. Я знала, что это Эдвард. Сердце колотилось так сильно, что скрыть что-либо было невозможно. Да и мои мысли сейчас напоминали открытую книгу. Я открыла дверь. Его лицо было спокойным… только до тех пор, пока я не протянула ему тест.       — Я беременна.       Эдвард опустил взгляд, потом посмотрел на меня. Его лицо отражало искренний шок. Иногда медицина проигрывает вероятности. Похоже, это был именно тот случай. Мы просчитались где-то в подсчетах.       — Элина…       В его голосе смешалось столько чувств сразу, что я не смогла бы назвать ни одно из них главным. Я никогда не видела Эдварда таким растерянным, даже в наши самые темные времена.       Он молчал, глядя куда-то в пол, а я чувствовала, как одна за другой меняются его эмоции, но они явно были не положительными. Сейчас всё рушилось как карточный домик.       — Мы предохранялись, — повторил он. — Я думал, что мы всё предусмотрели…       — Ни один метод не даёт стопроцентной гарантии, — перебила я. — И мы оба знали, что теоретически это возможно. Просто не верили, что это не случится с нами. Долгое время ничего не происходило, и мы убедили себя, что детей у нас быть не может.       — Все наши теории, — горько усмехнулся он, — оказались верными. Мы говорили об этом как о чём-то далёком. Гипотетическом. А теперь…       — А теперь это здесь, — я положила ладонь на живот. — И нам надо решать, что делать.       Он поднял на меня глаза. В них был страх, который я видела сотни раз за время наших отношений. Страх причинить мне боль, потерять меня.       — Ты ведь понимаешь, что это опасно? — тихо спросил Каллен. — Мы не знаем, как будет протекать беременность. Никто не знает. Я не могу… Я не переживу, если с тобой что-то случится.       — Я знаю, — я взяла его за руку.       Он прижал мою ладонь к губам, а потом прошептал:       — Я люблю тебя. И мне страшно сейчас.       Я покачала головой, запуская пальцы в его бронзовые волосы. Наши жизни только что изменились навсегда.

***

      Мы сидели в кабинете Карлайла уже через несколько часов. Он только что закончил осмотр и подтвердил то, что я уже знала и так. Я действительно была беременна, но срок оказался больше, чем должен быть по моим расчетам. Почти два месяца.       Это означало лишь одно. Беременность развивалась значительно быстрее человеческой. Значит, моя старая теория о гибридной природе ребёнка была верной.       Карлайл ещё что-то говорил о наблюдении и дополнительных обследованиях, но я почти не слушала. Мысли упрямо цеплялись за одно. Два месяца.       Когда дверь кабинета закрылась, наступила тишина.       Эдвард не произнёс ни слова, пока Карлайл не вышел из собственного кабинета. Он стоял у окна, глядя на серый, залитый дождём двор больницы. Руки были сцеплены за спиной, плечи напряжены, а лицо оставалось пугающе спокойным. Именно такое выражение появлялось у него в те моменты, когда внутри бушевал настоящий шторм.       Прошла почти минута, прежде чем он заговорил.       — Ты не должна рожать этого ребёнка. Это слишком опасно.       Его голос прозвучал неожиданно пугающе спокойно.       Я не ответила.       — Мы ничего не знаем. Мы не знаем, что происходит с твоим организмом. Не знаем, каким будет ребёнок. Не знаем, выдержишь ли ты…       Эдвард резко замолчал.       — Какой смысл во всём этом, если я потеряю тебя?       Я закрыла глаза. Конечно, я с самого начала знала, что он скажет нечто подобное. Потому что для него вопрос никогда не стоял между мной и ребёнком. Для него существовала только я.       Перед глазами неожиданно всплыло лицо Никиты. Ребёнка, которого у меня когда-то забрали не обстоятельства и не болезнь, а сама жизнь, оставшаяся где-то по ту сторону времени. Эта боль никуда не исчезла за годы, проведенные в этом мире, но я научилась жить с ней. Она всё ещё была частью меня.       Но всё же я понимала, о чём говорит Эдвард, рациональная часть меня понимала, что он прав.       — Мне нужно знать… — Голос прозвучал неожиданно хрипло. — Что бы я ни решила… ты меня поддержишь?       Эдвард резко повернулся в мою сторону, а потом опустился на корточки возле моих ног:       — Элина…       — Пожалуйста. Мы ведь одна команда, так?       Я посмотрела ему прямо в глаза.       — Мне не нужен человек, который будет принимать решение вместо меня. Это уже было со мной. Мне нужен человек, который останется рядом при любом раскладе.       Каллен долго молчал. Я видела, как в нём идёт настоящая борьба.       — А если этот выбор тебя убьёт?       Я не боялась смерти, мы с ней давние подруги. Я положила ладони ему на щёки:       — Я не знаю, что решу. — Это была единственная честная фраза. — Правда не знаю. Мне нужно взвесить всё, что мы знаем, а потом принять решение.       Я ещё никогда не чувствовала себя настолько растерянной. С одной стороны была я. С другой — ребёнок, которого мы даже не надеялись когда-либо иметь.       — Но я не смогу пройти через это одна.       Эдвард медленно закрыл глаза, потом крепко обнял меня, уткнувшись лицом в мои волосы.       — Я не смогу поддержать решение, которое лишено здравого смысла и может стоить тебе жизни.       — Я буду спорить с тобой.       — Вне сомнений, — согласился он.       — Буду пытаться убедить тебя.       — Знаю.       Он глубоко вдохнул:       — Но какое бы ты решение ни приняла, я останусь рядом.       Впервые за весь этот день я позволила себе заплакать. Эдвард наконец произнёс то, что мне было необходимо услышать, но именно тогда что-то внутри меня сломалось.       Слёзы потекли сами собой. Просто в какой-то момент я поняла, что больше не могу держаться. Жизнь снова решила всё за меня.       Я опять оказалась перед выбором, к которому совершенно не была готова. Только недавно мне казалось, что всё наконец начинает складываться. До выпускного оставалась всего неделя. Документы для поступления в медицинский полностью готовы, экзамены позади. Впервые за долгое время у меня появилось ощущение, что будущее перестало быть бесконечной чередой катастроф и стало похожим на чёткий план. Я обожала планы.       И в одно мгновение этот план рассыпался. Я не думала о детях. Не тогда, когда впереди маячила жизнь, к которой я так долго стремилась.       Когда-то у меня уже был ребёнок, и я потеряла его. Ребёнка, которого я тоже не хотела рожать. Ребёнка, который появился, потому что его отец настоял на этом.       Я слишком хорошо помнила, каково это — жить с пустотой, которую невозможно заполнить. Но я также понимала: другой ребёнок не должен появляться только потому, что надо заткнуть прежнюю потерю. Материнство должно быть выбором, а не ловушкой обстоятельств.       И сейчас именно мне предстояло решить, какой будет наша дальнейшая жизнь. Решить за двоих. За троих. Наверное, впервые за очень долгое время мне хотелось, чтобы кто-нибудь принял решение вместо меня.       Но я знала — этого не будет. И не должно быть. Именно поэтому было так страшно.

***

      Я сидела в спальне, поджав колени к груди, и смотрела на ночную улицу за окном, которая была непривычно тихой и пустой. Внутри меня рос ребёнок. Слишком быстро и неправильно.       С каждым днём становилось всё очевиднее: эта беременность не похожа ни на одну человеческую. Вместе с ребёнком рушились и наши планы. Петербург. Нормальная жизнь, которую мы так долго пытались построить. Теперь всё это казалось чем-то далёким и почти нереальным.       Потому что существовал один вопрос, который не давал мне покоя. Выживу ли я вообще?       Я снова и снова прокручивала в голове все известные мне сценарии, отчаянно пытаясь найти выход. Читала исследования, искала медицинские аналогии, цеплялась за любые закономерности. Но медицина не знала подобных случаев. Не существовало ни статистики, ни клинических наблюдений, только полубезумные легенды о детях, прогрызающих себе путь наружу из материнской утробы, и прочие страшилки, больше похожие на фольклор, чем на реальность. Теперь же это были единственные «источники» информации, оставшиеся в моём распоряжении.       Я привыкла принимать решения холодной головой. Если риск смерти пациента слишком велик, хирург обязан выбрать тот вариант, который даёт человеку шанс жить.       Сейчас этим пациентом была я, и именно мне предстояло решить собственную судьбу. Я уже теряла ребёнка. Это страшная боль, но ещё страшнее было представить другое. Что через несколько месяцев Эдвард останется один на один с младенцем. И без меня. Надо быть честной, он не готов и не справится один.       Наверное, впервые за всю жизнь мне хотелось оказаться трусихой. Отказаться принимать решение и переложить его на Эдварда, но я так не умела.       Я приняла решение. Это было самое трудное решение в моей жизни. Я решила сделать аборт. Эдвард не спорил, он с самого начала был согласен, что это единственно верный вариант в данной ситуации. Он боялся за меня больше, чем за нерождённого ребёнка.       Я встала, взяла телефон и набрала номер Карлайла. Нужно было записаться на приём как можно скорее, пока не передумала. Пока инстинкт не взял верх над разумом.       Карлайл предложил зайти завтра утром, за это время он успеет всё подготовить.       Завтра утром. У меня была одна ночь, чтобы попрощаться с тем, что могло бы быть. Одна ночь, чтобы принять окончательное решение. Я легла в постель, прижалась к Эдварду, который и закрыла глаза. Он обнял меня, и я чувствовала, как его холодные пальцы гладят мои волосы. Мы не говорили. Всё уже было сказано. Не только одной мне было тяжело сейчас.       На следующий день, когда Карлайл закончил обследование перед операцией, я почти сразу поняла ответ по его лицу. Он слишком долго молчал и слишком внимательно изучал результаты УЗИ.       — Всё гораздо сложнее, чем мы предполагали.       Я почувствовала, как внутри всё сжалось в тугой ком.       — Плацента слишком плотная, напоминает кожу вампира. — Доктор Каллен сделал короткую паузу. — Она уже начала глубоко врастать в стенку матки.       Я медленно выдохнула.       — Если прерывать беременность… — Карлайл посмотрел прямо мне в глаза, готовясь произнести то, что я и так понимала. — …сохранить матку не удастся.       В кабинете повисла тяжёлая тишина. Я посмотрела на снимки. На маленькое пятно, которое уже успело перевернуть всю нашу жизнь.       — После операции… — тихо продолжил Карлайл. — Ты больше никогда не сможешь иметь детей.       Плакать просто не осталось сил. Это оказалось больнее, чем я ожидала. Одно дело — самой решить, что ты пока не готова стать матерью. И совсем другое — узнать, что природа только что приняла решение за тебя. Именно это пугало сильнее всего.       Я вышла из кабинета и медленно прислонилась спиной к холодной стене. Воздуха вдруг стало не хватать. Мне нужно было всего несколько минут. Несколько минут, чтобы принять решение, которое изменит всю мою жизнь.       Карлайл не оставил мне иллюзий. Либо я сохраняю беременность и рискую собственной жизнью. Не абстрактной вероятностью, а вполне реальной возможностью не дожить до родов. Либо соглашаюсь на операцию и навсегда лишаюсь возможности иметь детей.       Третьего варианта не существовало. Я подняла глаза к потолку, пытаясь заставить себя думать как хирург. Разложить всё по полочкам. Оценить риски. Выбрать вариант с наибольшими шансами.       Но перед глазами почему-то стояли не медицинские статьи.       Никита совсем маленький. Его тёплая ладошка в моей руке, первая улыбка. Его смех, когда я приходила домой после очередного дежурства. Он продолжал жить где-то там, только уже без меня.       Я столько раз убеждала себя, что однажды всё исправлю. Что когда-нибудь у меня снова будет ребёнок. Что мы что-нибудь придумаем. Теперь выяснилось, что «однажды» наступило слишком рано и оказалось единственным шансом.       Я почувствовала рядом присутствие Эдварда. Он ничего не говорил и не пытался убедить в правильности принятого решения. Наверное, слышал всё, что происходило у меня в голове. И понимал, что никакие слова сейчас ничего не изменят.       Если я сохраню ребёнка, могу умереть. Если соглашусь на операцию, проживу долгую жизнь, но уже никогда не услышу, как кто-то назовёт меня мамой.       От этой мысли стало физически больно. Я всегда считала, что в моей жизни были решения сложнее. Оказалось — нет.       Я медленно вытерла выступившие слёзы, глубоко вдохнула и закрыла глаза. Пять минут закончились. Пора было возвращаться в кабинет.       Эдвард сел рядом со мной, молчаливый, но собранный. Мы втроём сели за стол, и я обвела их взглядом — двух вампиров, единственных людей в этом мире, которым могла доверять.       — Давайте взвесим всё здраво, — сказала я. — Мне нужен коллегиальный совет. Мы все трое хоть немного да понимаем в медицине. Мне нужны риски того, что может произойти в обоих вариантах. Если я оставляю ребёнка, какие шансы у нас на успех?       Карлайл сложил руки на столе. Его лицо было спокойным, но я видела, что он тоже волнуется. Мы с Эдвардом не были ему чужими или просто рядовыми пациентами.       — Если ты оставляешь ребёнка, беременность будет протекать аномально, — начал он. — Плод растёт слишком быстро. Твоё тело не успевает адаптироваться. Риск разрыва матки, внутреннего кровотечения, эклампсии — всё это выше, чем при обычной беременности. Кроме того, мы не знаем, как гибридная физиология плода повлияет на твой организм. Возможно, он будет изымать из тебя ресурсы быстрее, чем ты сможешь восполнять.       — Шансы? — спросила я.       — Трудно сказать. Я не встречал подобных случаев. Но если мы будем наблюдать тебя ежедневно, если подготовимся к кесареву сечению… Я бы оценил шансы как пятьдесят на пятьдесят.       — Пятьдесят на пятьдесят, — повторила я. — А если я прерываю беременность?       — Тогда риск для жизни минимален. Операция по удалению плода вместе с маткой — гистерэктомия — стандартная процедура. Ты выживешь с вероятностью, близкой к ста процентам, но детей у тебя больше не будет.       — Значит, либо пятьдесят на пятьдесят и шанс иметь ребенка, либо гарантированная жизнь и стерильность.       — Да, — тихо подтвердил Карлайл.       Эдвард молчал. Я перевела взгляд на него.       — Ты слышал. Что скажешь? Это твой ребенок.       — Ты знаешь мое мнение, что ты важнее любого ребёнка, — сказал он глухо. — Но это твоё тело и твой выбор. Я поддержу тебя в любом случае.       Я закрыла глаза, устало потерла виски, чувствуя как начинает болеть голова. Всё было против меня, но выбор нужно было делать. И я его сделала.       Я подалась вперёд, опираясь локтями на стол. В голове крутились цифры, факты, гипотезы — всё, что мы знали о вампирской физиологии. Я прокручивала это снова и снова, пока вдруг не увидела связь.       — Что мы можем предпринять, чтобы довести этого младенца до жизнеспособного состояния и при этом я минимально пострадала? — спросила я вслух, глядя на Карлайла. — Если его отец — вампир, значит, ребёнок реагирует на кровь. Это логично. Плод питается через плаценту, но если он полувампир, его потребности должны отличаться от человеческих и вампирских. Что-то среднее.       Карлайл нахмурился, но я уже не могла остановиться, мысли неслись, складываясь в новую гипотезу.       — Мы с ребенком связаны, — начала я, машинально накрывая ладонью живот. — Буквально. Через плаценту. Плацента — это не просто барьер. Это обменный орган. Через неё плод получает кислород, аминокислоты, глюкозу, микроэлементы, гормоны. Но если ребёнок действительно гибрид, его метаболизм может работать иначе.       Я в упор смотрела на Карлайла, ища подтверждения своим словам, тот кивнул, заставляя меня продолжать в том же духе.       — Мы уже знаем, что хлорофиллин снижает реакцию Эдварда на человеческую кровь. Почему? Потому что его молекула структурно похожа на гем — центральную часть гемоглобина. Значит, вампирские клетки способны распознавать не только кровь целиком, а определённые её компоненты. Если предположить, что клетки плода используют гемоглобин не только для транспорта кислорода, но и как строительный материал или источник железа для собственного обмена веществ, тогда обычного материнского кровотока ему может не хватать. Он начнет буквально вытягивать из меня всё возможное. Поэтому организм будет работать на пределе, а ребёнок расти быстрее нормы, чтобы успеть развиться до смерти матери.       Карлайл и Эдвард внимательно слушали, не перебивая.       — Тогда логично попробовать обойти этот механизм, — продолжила я. — Не заставлять плод забирать необходимые вещества из моего организма, а давать их напрямую.       — Переливание? — уточнил Карлайл.       — Да. Не совсем кровь как таковую. Скорее её компоненты. Эритроцитарную массу, препараты гемоглобина, гемовые комплексы, железо в биодоступной форме. Если ребёнку нужен именно гем, мы можем повысить его концентрацию в материнском кровотоке. Тогда плацента получит больше субстрата, а нагрузка на мой организм уменьшится.       Я ненадолго замолчала.       — Есть и второй вариант. Если плод способен усваивать белки так же, как человеческий, можно попробовать вводить препараты через пищеварительный тракт. Не кровь литрами, конечно. Концентрированные гемовые белки. По сути, тот же принцип, что у гематогена, только значительно более очищенного и с высокой концентрацией гемового железа.       Карлайл задумчиво потёр подбородок.       — То есть ты предполагаешь, что его жажда — это не жажда крови как жидкости…       — …а потребность в конкретных молекулах, — закончила я. — В геме, железе или связанных с ними белках. Если мы удовлетворим эту потребность искусственно, ребёнок перестанет разрушать мой организм, пытаясь добыть их самостоятельно.       Я глубоко вдохнула и замолчала.       — Это только теория, — сказал Карлайл. — Но вполне достоверная. Если плод растёт слишком быстро, значит, ему не хватает каких-то веществ, которые он пытается забрать из организма матери, логично предположить, что, давая ему эти вещества извне, мы можем замедлить и его рост. Сделать менее агрессивным. Дать твоему телу шанс справиться.       — Все наши теории когда-то были лишь теориями, — возразила я. — Мы не знаем наверняка, сработает ли это. Но это лучше, чем сидеть и ждать, пока мой организм откажет.       Я перевела дыхание и посмотрела на них обоих.       — У нас нет времени на долгие раздумья. Если мы хотим сохранить этого ребёнка и сохранить меня, нужно действовать. Пробовать. Я готова на переливание, капельницы. На всё, что угодно. Но я не готова просто ждать и надеяться на чудо. Чудес не бывает. У всего есть объяснение.       После этого разговора мы с Эдвардом молча вышли из больницы. Моросил мелкий дождь. Карлайл остался, у него была смена. Я же почти ничего не чувствовала, только усталость.       Эдвард открыл передо мной дверь машины, но не позволил сразу сесть.       — Ты решила оставить ребёнка?       Его голос едва дрогнул. Если бы я не знала его так хорошо, то не заметила бы.       Я медленно кивнула.       — Прости… Но я не могу избавиться от него. Я могу только попытаться выжить.       Каллен выдохнул. Я видела, как тяжело ему дался этот вздох. Наверное, какая-то часть его всё ещё надеялась, что я выберу себя и не стану рисковать. Но спорить он не стал. Ни слова против.       Эдвард просто подошёл ближе, осторожно взял мою ладонь в свои холодные пальцы и тихо сказал:       — Тогда нам нужно пожениться.       Я удивлённо посмотрела на него.       — Сейчас?       — Как можно скорее.       Я невольно улыбнулась.       — Это предложение руки и сердца или экстренная юридическая консультация?       На мгновение уголки его губ дрогнули в нечто напоминающее улыбку.       — И то, и другое. Я его тебе давно уже сделал, у нас нет времени ждать до августа.       Он осторожно коснулся большим пальцем моей ладони.       — Если что-то пойдёт не так… Я должен иметь право принимать решения за тебя. — Его голос стал тише. — И если ты всё-таки выживешь…       Он запнулся.       — Я хочу, чтобы ты стала моей женой не когда-нибудь потом. Сейчас. Пока у нас есть это время, пока не родился ребенок. Это правильно.       Я почувствовала, как защипало глаза.       — Эдвард…       — Я люблю тебя. И не хочу больше откладывать нашу жизнь на потом. Потому что сегодня я слишком ясно понял, что этого «потом» может не оказаться.       Я сделала шаг вперёд и крепко обняла его.       — Вообще-то, — тихо сказала я, уткнувшись носом в его плечо, — ты ужасный романтик.       — Знаю.       — Предложение руки и сердца возле парковки больницы… — Я тихо рассмеялась и посмотрела ему в глаза. — Я согласна. Но у меня тоже будет условие.       Эдвард сразу напрягся.       — Какое?       Я посмотрела ему прямо в глаза.       — Если… если я всё-таки не выживу… — Он резко покачал головой. Я заставила его посмотреть на меня. — Это важно. Пообещай мне, что справишься.       — Элина…       Я нервно сглотнула.       — Ты не бросишь нашего ребёнка. Не исчезнешь. Не решишь, что виноват во всём настолько, что лучше умереть самому. Не сделаешь ни одной из тех глупостей, которые обычно делает Эдвард Каллен.       Он болезненно усмехнулся.       — Ты слишком хорошо меня знаешь.       — Именно поэтому и прошу. — Я крепче сжала его ладонь. — Пообещай, что если останешься один… ты всё равно будешь жить и позаботишься о нашем ребенке.       Я видела, как ему тяжело даже представить подобный исход. Наконец Эдвард едва заметно кивнул.       — Хорошо, только при одном условии.       Я насторожилась.       — Если станет понятно, что тебя уже нельзя спасти по-другому… — Он говорил медленно, будто каждое слово причиняло боль. — Ты позволишь мне попытаться обратить тебя. Не заставляй меня сидеть рядом и ждать, пока остановится твоё сердце.       Я покачала головой:       — Ты всегда говорил, что не хотел бы обрекать меня на такую жизнь.       — Не хотел, но потерять тебя еще страшнее.       Я медленно кивнула:       — Хорошо. Ты можешь попробовать, если станет ясно, что я всё равно умираю…       Он прижался своим лбом к моему, мы смотрели друг другу в глаза:       — Обещаешь?       — Да.       — Тогда и я обещаю. Я не брошу его и никогда не позволю думать, что его появление разрушило нашу жизнь.       Я верила ему, другого выхода все равно не было.

***

      Выпускной прошёл мимо меня. Позже я долго пыталась вспомнить этот день и каждый раз ловила себя на мысли, что он превратился в набор разрозненных кадров, словно кто-то вырезал из фильма почти все сцены, оставив лишь несколько секунд.       Я помнила мантию и квадратную шапочку, которая постоянно съезжала набок. Помнила, как нас по одному вызывали на сцену за дипломами. Вспышки фотоаппаратов.       И всё. Всё остальное тонуло в бесконечной тошноте.       Меня мутило почти постоянно. Иногда настолько сильно, что приходилось незаметно выходить из зала и по несколько минут просто сидеть в туалете, пытаясь заставить желудок успокоиться. Карлайл говорил, что это неудивительно. Беременность развивалась стремительно, гормональный фон менялся буквально по дням, а мой организм отчаянно пытался приспособиться к тому, чего в природе вообще не должно существовать.       Каждый раз, когда мне становилось совсем плохо, рядом будто случайно оказывался Эдвард или Карлайл. Они проверяли давление, пульс, заставляли пить воду маленькими глотками.       Каждый день Карлайл прописывал мне новые препараты, которые мы вместе решили попробовать. Я понимала, что он экспериментирует почти вслепую, но постепенно это начало работать. Я, по крайней мере, могла стоять на ногах.       Эдвард почти не отходил от меня. Наверное, именно поэтому Чарли всё чаще бросал на нас долгие задумчивые взгляды. Он явно замечал гораздо больше, чем говорил.       Рене приехала на выпуск за день до церемонии, прихватив с собой Мэри — мою младшую сестру. Она, как всегда, ворвалась в дом настоящим ураганом: смеялась, обнимала меня, без остановки рассказывала последние новости.       Я старалась держаться как обычно. Почти всё время возилась с сестрой: играла с ней, читала книжки, помогала собирать пирамидку. Это было самым простым способом отвлечь внимание от себя.       Но скрывать становилось всё труднее. Меня мутило после каждого приёма пищи. Иногда достаточно было одного запаха жареного мяса или кофе, чтобы пришлось незаметно выйти из кухни и несколько минут приходить в себя. Лицо становилось всё бледнее, а усталость уже невозможно было списать на выпускные экзамены. Чарли я сказала, что подхватила кишечную инфекцию накануне выпускного.       Рене почти ничего не говорила, но я всё чаще ловила на себе её долгий внимательный взгляд. Матери редко нужны слова, чтобы понять, что с ребёнком что-то происходит.       Вечером, когда Мэри уложили спать, Рене дождалась, пока мы останемся вдвоём на кухне. Она поставила кружку на стол и неожиданно серьёзно посмотрела на меня.       — Элла…       Я подняла голову, оторвавшись от мытья посуды.       — Ты случайно не беременна?       Я не ответила сразу. Наверное, именно это и выдало меня сильнее любых слов.       Если бы она спросила меня неделю назад, я бы автоматически сказала «нет». Возмутилась бы. Попыталась бы отшутиться. Нашла бы десяток причин, почему это невозможно.       Но сейчас… Сейчас я сидела напротив женщины, которая была моей матерью последние два года, и не знала, что сказать. Потому что отрицать становилось бессмысленно. Моё тело менялось слишком быстро. Даже Карлайл, с его знаниями и возможностями, только замедлил процесс.       Он не сделал его нормальным. Ребёнок всё ещё развивался не так, как должен был развиваться человеческий.       Мы нашли способ немного стабилизировать состояние. Добавили необходимые компоненты крови, помогли моему организму справляться с нагрузкой. Благодаря этому я больше не выглядела как человек, который вот-вот потеряет сознание. Но это всё равно не была обычная беременность.       Рене всегда была хаотичной, импульсивной, иногда слишком беспечной, но она замечала вещи, которые другие пропускали.       Я медленно подняла взгляд, и впервые за долгое время мне захотелось не быть сильной. Просто быть дочерью, которая может сказать матери, что ей страшно.       — Да.       Рене несколько секунд молча смотрела на меня. Я видела, как в её голове складывается мозаика последних дней: моя бледность, постоянная тошнота, отсутствие аппетита, усталость.       — Господи… — только и выдохнула она. — Вы такие молодые.       Я невесело улыбнулась.       — Мы сами узнали совсем недавно. Срок слишком большой, чтобы делать аборт. Я не знаю, как я всё пропустила, списывая на стресс и экзамены.       Это было не совсем ложью. Просто не вся правда.       — Мы ничего не планировали. Вообще. После школы хотели переехать, поступать, жить нормально… Всё должно было быть совсем по-другому.       Рене осторожно накрыла мою ладонь своей.       — Но почему ты так плохо выглядишь?       Вот этого вопроса я и боялась.       — У меня тяжёлый токсикоз. — Я старалась говорить спокойно. — Очень тяжёлый. Плюс гормоны скачут сильнее обычного. Врач говорит, что беременность протекает непросто, но пока всё под контролем.       Это тоже было правдой. Только слово «непросто» скрывало пропасть.       — Поэтому ты почти ничего не ешь?       — Наоборот, — я улыбнулась. — Ем постоянно. Просто… Далеко не всё остаётся внутри.       Рене болезненно поморщилась.       — Бедная моя девочка…       Я пожала плечами.       — Бывает. Организм у всех реагирует по-разному.       Она ещё несколько секунд молчала.       — А ребёнок?       Я машинально положила ладонь на живот.       — Он развивается нормально.       Рене облегчённо выдохнула.       — Значит, главное — слушаться врача.       Я кивнула.       — Именно этим я и занимаюсь. Не говори пока Чарли, пожалуйста. Он будет всё драматизировать. Я сама скажу, когда приду в себя.       И впервые за весь разговор почувствовала укол совести. Потому что единственное предложение, которое прозвучало абсолютно честно, было именно последним. Я действительно слушалась врача. Просто врач пытался спасти беременную женщину, которая носила ребёнка от вампира. И ни одного учебника по акушерству для такого случая не существовало.       После выпускного всё закрутилось ещё быстрее. Вместо подготовки к переезду в Петербург мы оформляли документы на свадьбу.       Никакой пышной церемонии и гостей. В Вашингтоне всё оказалось куда проще, чем я представляла. Никаких старинных традиций, долгих приготовлений и месяцев ожидания. Мы просто поехали в Порт-Анджелес, в офис округа Клаллам, получили разрешение на брак и подписали документы.       Всё выглядело буднично. Слишком буднично для момента, который должен был изменить всю нашу жизнь.       К этому моменту моя беременность уже была заметной, поэтому мы никого не позвали. Даже Чарли, сказали, что уехали в Сиэтл в колледж, потому что с Россией ничего не вышло.       Я почти не слышала слов, которые произносил сотрудник мэрии. Все слова сливались в ровный, ничего не значащий шум. Я не думала ни о поспешности этого брака, ни о том, насколько странно всё складывалось. Только чувствовала ладонь Эдварда в своей. Когда кольцо скользнуло на мой палец, мне вдруг показалось, что он даёт клятву не только мне, но и самому себе: что бы ни ждало нас впереди, мы встретим это вместе.       Наверное, именно этого мне и не хватало больше всего в обеих жизнях. Уверенности, что какой бы финал нас ни ждал, мы встретим его вдвоём.       Мы окончательно перебрались в наш домик на пляже. Возвращаться в больницу становилось слишком рискованно, моё состояние уже невозможно было объяснить обычной беременностью. Поэтому Карлайл перенёс все осмотры домой.       В тот день мы приехали к Калленам. Пока Карлайл подключал капельницу и следил за показателями, Эдвард ждал в гостиной.       После того как процедура закончилась, я медленно вышла в коридор. До лестницы оставалось всего несколько шагов, когда из соседней комнаты донеслись голоса. Я не собиралась подслушивать, но первые же слова заставили меня замереть.       — Ты понимаешь, что делаешь? — спросил Джаспер.       Эдвард не обернулся.       — Да.       — Нет, не понимаешь. Ты убиваешь её.       В голосе Джаспера не было злости, только глубокая усталость. Он посмотрел в сторону двери спальни, за которой была я, прекрасно понимая, что слышу весь их разговор.       — Элла слабеет каждый день. Её организм не справляется. Она улыбается, делает вид, что всё нормально, потому что знает, что ты и так разваливаешься от страха.       Эдвард поджал губы.       — Осторожнее, Джаспер, ты говоришь о моей жене.       — Кто-то должен тебе это сказать…       Его голос стал жёстче:       — Ты любишь её, но любовь не всегда означает, что ты поступаешь правильно.       — И что, по-твоему, я должен сделать? Привязать её к операционному столу? Элина не маленькая девочка. Она знает, какую цену может заплатить, и всё равно сделала выбор… Мне он не нравится, но я не стану ломать её волю… Это невозможно.       Я не собиралась подслушивать. Честно. Но слушать это дальше не имело смысла, я вышла из комнаты.       — Хватит!       Они оба повернулись ко мне. Джаспер сразу замолчал. Я перевела взгляд с него на Эдварда, потом снова на Джаспера.       — Джаспер, это не твоё дело.       Он едва заметно нахмурился.       — Элла…       — Нет.       Я медленно покачала головой и машинально положила ладонь на живот.       — Ты можешь переживать за меня. Я знаю, что это искренне. Но это наша жизнь и наш ребёнок.       Я встретила его взгляд. На несколько секунд повисла тишина.       — Поэтому, пожалуйста… не пытайся решить за меня, как будет правильно.       Несмотря на все усилия Карлайла, несмотря на постоянные наблюдения, препараты и попытки стабилизировать состояние, беременность всё равно оставалась тяжелой.       Ребёнок больше не развивался с той пугающей скоростью, что в первые недели, но всё равно опережал любые человеческие нормы. Мой организм тратил всё больше сил, и даже дни, которые казались хорошими, измерялись количеством часов, когда я могла чувствовать себя относительно нормально.       Я быстро уставала. Становилось тяжело долго стоять, дышать. Всё было тяжело. Это совсем не напоминало мою беременность Никитой, когда я была на ногах до самых родов. Иногда я просыпалась ночью от боли под ребрами и несколько минут просто лежала, пытаясь понять, где заканчивается страх и начинается реальность.       Карлайл никогда не показывал паники, но я знала его достаточно хорошо к тому моменту, как врача и человека. Если даже он начинал задерживать взгляд на результатах анализов чуть дольше положенного, задумчиво потирая подбородок, значит, ситуация была хуже, чем ожидалось.       Розали неожиданно стала чаще приезжать. Мы никогда не были особенно близки. Слишком разные характеры и разные взгляды на жизнь, но в данный момент она понимала меня лучше остальных.       В тот день она сидела рядом со мной, пока я отдыхала после очередного осмотра. Её взгляд несколько раз опускался к моему животу. Розали что-то спросила про имя для ребенка, и я неожиданно для себя поняла, что у меня нет ответа.       Я не хотела выбирать имя сейчас. Не потому, что не думала об этом, скорее наоборот. Но где-то глубоко внутри жила старая, иррациональная вера, что нельзя давать имя ребёнку слишком рано, пока тот не родился. Плохая примета. Глупость.       Но после всего, что со мной произошло, я больше не могла заставить себя игнорировать такие маленькие страхи.       В тот вечер всё снова ухудшилось. УЗИ не показало ничего конкретного. Слишком много неизвестных факторов, слишком много того, чего человеческая медицина просто не умела объяснять. Даже Карлайл выглядел особенно растерянным.       Я лежала на кушетке, рассеянно глядя в белый потолок, пока Карлайл в очередной раз сверял показатели. Последние недели превратились в бесконечную череду анализов, капельниц, УЗИ и попыток выиграть ещё немного времени. Мы цеплялись за каждый день, будто он мог что-то изменить.       Я перевела взгляд на снимки ультразвука, на распечатки анализов, исписанные медицинскими терминами. Как врач я понимала, что вижу перед собой. Несмотря на все наши усилия, беременность продолжала идти по своим, нечеловеческим законам. Мы научились замедлять процесс, но не могли его остановить.       И вдруг я почувствовала странное спокойствие. Наверное, пора.       Мы сделали всё, что было в наших силах. Дальше ждать уже не имело смысла. Если мои расчёты были верны, срок уже был достаточным. За последние недели темпы роста стабилизировались, а значит, вероятность того, что его лёгкие, сердце и остальные органы уже способны работать самостоятельно, была гораздо выше, чем ещё неделю назад.       Я поймала себя на мысли, что мыслю сейчас не как будущая мать, а как врач. Если пациента невозможно спасти целиком, нужно спасать то, что ещё можно.       Каждый новый день работал против меня. Ребенок был слишком сильным и однажды мог просто переломать мне ребра. Возможно, уже настал тот момент, когда безопаснее разделить нас двоих, чем продолжать бороться за ещё несколько дней беременности.       Ждать естественных родов точно не стоит. Ребёнок уже достаточно зрелый, чтобы его можно было выходить отдельно от меня, значит, пора оперировать сейчас. Пока у нас ещё есть возможность контролировать ситуацию, а не ждать, когда решение за нас примет мой организм или сам младенец.       К вечеру решение было принято, потому что ждать стало страшнее. Карлайл не спорил со мной. Наоборот, спокойно признал, что мои выводы совпадают с его собственными. Поэтому операцию назначили на следующее утро.       Оставалось только дождаться рассвета. В тот вечер мы с Эдвардом сидели на террасе нашего дома у океана. Ветер приносил запах соли, волны размеренно разбивались о берег, а небо медленно темнело. Мы почти не разговаривали.       Каждый думал о завтрашнем дне. Я сидела, завернувшись в плед, а Эдвард устроился рядом, положив ладонь поверх живота.       Неожиданно он улыбнулся, такой улыбки я не видела уже очень давно.       — Что случилось? — спросила я.       Мой муж долго молчал, будто прислушивался.       — Я слышу его мысли.       Я удивлённо посмотрела на Эдварда.       — Правда?       Он медленно кивнул, не сводя взгляда с моего живота.       — Сначала я думал, что мне кажется. Они были слишком смутными, скорее ощущения, чем настоящие мысли. Но теперь… теперь они стали отчётливее. Он растёт. Его сознание тоже.       Эдвард на мгновение замолчал, будто прислушиваясь.       — Он узнаёт твой голос. Успокаивается, когда ты говоришь. И… ему нравится, когда ты смеёшься.       Я невольно положила ладонь на живот.       — Он слышит меня?       — Да. И, кажется… он уже знает, что ты его мама.       Эдвард медленно провёл большим пальцем по моей ладони.       — Раньше это были только ощущения. Теперь появляются мысли. Совсем простые. Не слова… скорее образы.       Он ненадолго замолчал.       — Он узнаёт тебя и меня. — У меня перехватило дыхание, потому что впервые за все время мы говорили о ребенке, как о чем-то естественном и нормальным. — И ещё…       Эдвард улыбнулся чуть шире:       — Каждый раз, когда ты гладишь живот, он отвечает. Старается не причинять тебе боли.       Я осторожно положила ладонь на живот и почти сразу почувствовала лёгкое движение.       — Вот.       Слезы начали мгновенно щипать глаза:       — Что он сейчас думает?       Эдвард прикрыл глаза, вслушиваясь. Потом посмотрел на меня.       — Ему нравится, что ты и я рядом.       — Мы увидимся уже завтра утром. Всё будет хорошо, — я потянулась к Эдварду и поцеловала.       Маленькая жизнь, которая каким-то невозможным образом связывала меня с ним. Сегодня Эдвард наконец признал то, чего так долго боялся. Этот ребёнок больше не казался ему ошибкой, угрозой или испытанием, которое нужно пережить. Он был его ребёнком, плотью и кровью. Среди страха, боли и отчаяния родилось чувство, которое оказалось сильнее всех доводов разума. Он уже любил его.       Операция проходила в импровизированной операционной, которую Карлайл оборудовал в доме Калленов. Все остальные ушли, дабы не искушать судьбу. Остались только мы втроём. Эдвард держал меня за руку, пока спинальная анестезия делала своё дело. Я смотрела в его золотистые глаза и пыталась запомнить каждую деталь на случай, если это конец.       Карлайл работал быстро и точно. Скальпель вошёл в кожу, и через несколько минут он уже извлёк ребёнка вместе с маткой и плацентой. Плацента была плотной, почти каменной, я видела её краем глаза, пока он передавал её Эдварду.       Эдвард отошёл разорвать амниотический пузырь, в котором всё ещё находился ребёнок. Он осторожно освободил ребенка из околоплодного пузыря, и через мгновение комнату прорезал первый негромкий крик.       — Девочка… Она здорова. Всё хорошо.       Я улыбнулась, впервые как следует взглянув на неё. Такая крошечная и красивая. Смешно… Всё это время мы почему-то были уверены, что родится мальчик. Мы говорили «он» всю беременность. А оказалось — дочь. Маленькая девочка, которая уже успела перевернуть всю нашу жизнь. Даже Эдвард, слышавший её мысли, почему-то ни разу не усомнился в сыне, она всё это время молча позволяла нам ошибаться.       — Вера… — прошептала я. Имя сорвалось с губ само собой.       — Вера, — повторил Эдвард. — Мне нравится.       Карлайл начал зашивать. Я чувствовала, как игла проходит сквозь ткани, но боль была где-то далеко, за стеной анестезии. Карлайл уже заканчивал операцию. Вера лежала на руках у Эдварда и тихо сопела, закутанная в чистую простынь. Он не сводил с дочери глаз, но продолжал прислушиваться ко мне.       Я улыбалась. Мне казалось, самое страшное уже позади. У нас всё получилось. Именно в этот момент всё изменилось. Карлайл внезапно замер.       — Что такое? — голос Эдварда прозвучал резко, почти панически.       Карлайл коротко взглянул на монитор. Потом его движения стали быстрее.       — Нет…       Я почувствовала странную тяжесть в груди, будто стало трудно сделать вдох. Воздуха вдруг перестало хватать, а перед глазами поплыли тёмные пятна. Карлайл уже что-то говорил, но голос его звучал непривычно напряжённо. Я впервые увидела в его глазах настоящий страх, скозь пелену, застилающую глаза.       — Что происходит? — тихо спросила я.       Ответа не последовало. Карлайл пытался остановить то, что уже нельзя было остановить. Эмболия. Почему-то именно этот диагноз вспыхнул в голове. Одна из тех катастроф, о которых рассказывают студентам медицинских вузов как о страшном исключении. Практически невозможном. За ней почти сразу последовало нарушение свёртываемости крови.       Организм перестал бороться. Эдвард появился рядом мгновенно. Он всё понял ещё до того, как Карлайл произнёс это вслух.       — Эдвард…       Карлайл поднял на него взгляд. Я уже мало что соображала.       — Мы её теряем. Сейчас…       Слова прозвучали спокойно, так говорят хирурги, когда понимают, что медицина больше бессильна. Эдвард уже был возле меня и держал моё лицо в ладонях. Дочь я больше не видела. Где он ее оставил?       Я почти не чувствовала прикосновений, не чувствовала укус, только слышала голос издалека. Всё имело смысл. Наша дочь была жива. А потом мир померк.

***

      Я перестал понимать, сколько прошло времени. Часы продолжали идти на стене. Люди что-то говорили. Карлайл что-то объяснял, Эсме гладила меня по плечу. Розали почти не выпускала из рук Веру. Эммет говорил какие-то слова поддержки. Джаспер даже не зашел, я знал, что он винил меня.       Мир вокруг продолжал существовать отдельно от этой комнаты. Всё, что осталось от моей жизни, лежало рядом на кровати и не подавало признаков жизни.       Я сидел рядом с Элиной почти постоянно. Иногда Карлайл буквально заставлял меня выйти на несколько минут, чтобы я взял дочь на руки или просто перестал смотреть в одну точку. Вера — всё, что осталось от моей любви. Ее умные, не по годам серьезные глаза удерживали меня в этой реальности. Я обещал и собирался выполнить данное слово.       Держал дочь на руках и слушал. Её сердечко билось быстро-быстро, почти по-птичьи. Второго сердца больше не существовало.       Оно остановилось ещё на операционном столе. Эмболия околоплодными водами, затем ДВС-синдром. Карлайл боролся за неё до последнего: адреналин, массаж сердца, искусственная вентиляция. Он сделал всё, чему его научили сотни лет врачебной практики. Но миокард больше не отвечал. Электрическая активность исчезла.       Когда стало ясно, что вернуть её уже невозможно, я сделал единственное, что ещё мог. Ввел яд прямо в сердце — не потому, что рассчитывал запустить его снова, а потому, что так яд быстрее попадал в ткани. Мы оба понимали, что это не реанимация. Это была последняя надежда.       Элла лежала на операционном столе неподвижно. Я больше не слышал её сердца, сколько ни прислушивался. Ни слабого удара. Ни затухающего ритма. Абсолютная тишина.       И всё же что-то происходило. Я видел это собственными глазами.       Её кожа постепенно менялась, становясь всё более гладкой и светлой. Исчезали мелкие шрамы, оставшиеся в наследство от Беллы Свон, исчезали едва заметные следы прожитых месяцев, даже тонкие морщинки в уголках глаз, которые я любил. Раны, оставшиеся после операции, медленно затягивались прямо на глазах. Тело не разлагалось. Оно перестраивалось.       Но это была совсем не та трансформация, которую помнил я.       Когда меня обращали, сердце ещё билось. Я помнил три дня непрекращающегося огня, боли, которая сжигала каждую клетку, будто кровь превращалась в расплавленный металл. Элла не кричала. Не металась в агонии. Она вообще не двигалась.       Иногда мне казалось, что яд просто восстанавливает уже мёртвое тело, не имея возможности вернуть сознание. Иногда, что он действует слишком медленно из-за отсутствия кровообращения. Никто из нас этого не знал. Даже Карлайл. За всю свою жизнь он ни разу не пытался обратить человека, сердце которого уже перестало биться. Даже с Эсми, которую все тоже посчитали мертвой.       Нам оставалось только ждать. И надеяться, что сверхъестественная природа яда окажется сильнее смерти.       — Сколько? — спросил я. — Сколько это займёт?       — Два-три дня. Может, больше. Я не знаю, как остановка сердца повлияет на процесс.       Но всё это происходило в абсолютной тишине. Никакой агонии и криков. Лишь мёртвое тело, которое медленно переставало быть человеческим.       Карлайл не мог объяснить происходящее.       Отец лишь однажды тихо признался:       — Возможно, отсутствие кровообращения изменило сам процесс обращения.       Он не знал наверняка.       Я пытался услышать её мысли. Снова. И снова. И снова.       Пустота.             Будто её сознание исчезло вместе с последним ударом сердца. Иногда мне казалось, что яд лишь сохраняет тело, но самой Элины больше нет.       И тогда я начинал говорить. Рассказывал ей обо всём подряд. О том, что Вера почти не плачет, что наша дочь удивительно спокойная. Что у неё её глаза и улыбка. Что она уже пытается крепче держать мой палец своими крошечными руками.       Я не знал, слышит ли она меня, но продолжал говорить. Потому что молчание пугало сильнее.       Иногда я ловил себя на том, что повторяю одну и ту же фразу.       Вернись. Снова. И снова. И снова.       Вера тихо сопела у меня на руках. Иногда я приносил её к матери. Девочка всегда тянулась к Элине, словно чувствовала её присутствие, несмотря ни на что. Я убеждал себя, что это случайность.       Это случилось неожиданно. Сначала изменился запах. Человеческий исчез окончательно. Потом я почувствовал едва уловимое движение пальцев в своей ладони.       — Карлайл… — позвал я.       Он оказался рядом мгновенно, но я уже не смотрел на него. Всё моё внимание было приковано к её лицу. Ресницы дрогнули. Потом ещё раз. Элина медленно открыла глаза. Ярко-алые глаза новорожденного вампира.       Элина смотрела на меня долго, словно заново училась видеть мир.       — Элина…       Она несколько секунд молча рассматривала меня, потом её губ коснулась едва заметная улыбка:       — Ты выглядишь ужасно, муж.       Я рассмеялся, сам не понял как. За эти несколько дней внутри меня накопилось столько страха, что смех оказался единственным способом не развалиться на части.       Позади тихо выдохнул Карлайл. Я услышал облегчение в его мыслях, потому что он тоже не до конца верил в счастливый исход.       Отец улыбнулся:       — Рад, что ты вернулась к нам, Элина.       И, поняв, что больше не нужен, вышел из комнаты, оставив нас одних.       Я посмотрел на Веру у себя на руках. Она внимательно разглядывала мать своими большими карими глазами, словно пыталась запомнить каждую черту её лица. И вдруг её мысль прозвучала так ясно, что у меня перехватило дыхание.       Мама.       Простое, чистое узнавание. Такое искреннее и безошибочное, что на мгновение я перестал дышать. Я осторожно подошёл к кровати, на которой Элла уже пыталась сесть. Её движения были медленными, она ещё только привыкала к своему новому телу. Красные глаза на секунду задержались на мне, потом снова вернулись к дочери.       Страх всё ещё жил во мне, поэтому я замер. Новорождённые редко могли контролировать жажду и собственные инстинкты. Но стоило ей протянуть руки к ребенку, как все мои сомнения исчезли. Я вдруг понял простую вещь: она никогда не причинит вреда собственной дочери. Не после всего, через что прошла ради неё.       Я бережно передал Веру матери. Девочка сразу же уютно устроилась у неё на руках, словно именно там ей и следовало быть с самого начала. Будто все эти долгие дни ожидания были лишь недоразумением, которое наконец закончилось.       Элина замерла. Я никогда прежде не видел у неё такого выражения лица. Моя жена смотрела на Веру так, словно весь остальной мир исчез. Только маленькая девочка, которую она так отчаянно пыталась спасти.       Она осторожно коснулась пальцем её розовой щеки, будто боялась причинить боль собственной силой.       — Привет, Вера… — тихо прошептала Элина. — Прости, что заставила тебя ждать, милая. Больше я никуда не уйду.       Вера счастливо вздохнула, потёрлась носом о материнскую грудь и, довольно прикрыв глаза, крепче ухватилась крошечной ладонью за ткань её рубашки. Я никогда не думал, что одно-единственное крошечное существо способно вместить столько любви.       Элина подняла на меня взгляд:       — Она красивая…       — Она похожа на тебя.       Элла покачала головой:       — Нет. Она похожа на нас.       Я подошёл ближе и сел рядом. Несколько секунд просто смотрел на них обеих. На маленькую девочку и женщину, которую уже успел потерять и обрести вновь.       Элина свободной рукой коснулась моей щеки.       — Всё закончилось?       Я покачал головой и улыбнулся:       — Нет. Всё только начинается.       За окном медленно светало. Первые лучи солнца коснулись верхушек деревьев, освещая комнату мягким золотистым светом. Где-то внизу я услышал шаги Эсме, тихий голос Карлайла, приглушённый смех Эммета и Розали. Дом снова жил обычной жизнью.       А я вдруг понял, что впервые за очень долгое время не чувствую страха. Не думаю о том, кого могу потерять, и не жду новой трагедии.       Я просто сидел рядом с женой и дочерью, чувствуя себя абсолютно счастливым. Когда-то мне казалось, что бессмертие — это бесконечная череда потерь. Что любовь всегда заканчивается болью, а счастье существует лишь на мгновение.       Я ошибался. Потому что настоящее бессмертие оказалось не вечностью, оно оказалось вот этим утром. Одним маленьким сердцем, которое билось между нами. И ради этого стоило пройти через всё.