Между двух огней.

Гарри долго стоял перед зеркалом, не отрывая взгляда от своих зелёных глаз в отражении звериной морды. Казалось, будто в них плескалась не только его собственная боль, но и какая‑то древняя, дикая сила — будто вместе с формой он впитал дух самого снежного барса. Он осторожно вытянул лапу, пошевелил когтями, прислушиваясь к новому телу: движения были плавными, почти невесомыми, а чувства — острее. Запах воска от старых свечей, скрип половиц этажом выше, далёкий шелест ветра за окном — всё это теперь звучало иначе, громче, отчётливее. И впервые за долгие месяцы в груди шевельнулось не опустошение, а любопытство. Решив проверить, на что способна его новая форма, Гарри накинул на себя лёгкое заклинание отвода глаз — на случай, если кто‑то всё же заметит крупного снежного барса в окрестностях Лондона, — и вышел в сад. Ночной воздух был прохладным, и шерсть приятно вздыбилась от ветра. Он сделал первый прыжок — и сам удивился, как легко тело взмыло над низкой оградой и мягко приземлилось на другую сторону. Ещё прыжок, ещё — и вот он уже мчался по опорошённым снегом тёмным переулкам, чувствуя, как напряжение, копившееся месяцами, сгорает в ритме стремительного бега. К утру он вернулся домой уставшим, но с ощущением, будто впервые за долгое время выдохнул по‑настоящему. Едва успев вернуть человеческий облик, он рухнул на кровать и уснул. А когда проснулся, на пороге его дома стояла Джинни. В руках у неё была корзинка с пирожками, а в глазах — усталость и упрямое желание не сдаваться. — Я не буду спрашивать, что ты делал этой ночью, — тихо сказала она, проходя внутрь и ставя корзинку на стол. — Но я знаю тебя, Гарри. Ты никогда не умел прятаться по‑настоящему. Ты просто пытался спрятаться от боли, а не от нас. Гарри хотел было снова сказать, что ему нужно побыть одному, что он ещё не готов, но слова застряли в горле. Вместо этого он просто кивнул и тихо произнёс: — Прости, что не открывал дверь. Мне было… тяжело подобрать слова. Джинни села напротив, не сводя с него взгляда. — Слова не всегда нужны. Иногда достаточно просто знать, что кто‑то рядом. Но я не буду давить. Если хочешь, можем вообще ни о чём не говорить. Просто посидим. Или ты можешь рассказать, если вдруг хочется. Гарри помолчал, глядя на пар, поднимающийся от чашки чая, которую Джинни поставила перед ним. А потом, неожиданно даже для себя, тихо начал: — Знаешь, я пытался найти способ собрать себя заново. И, кажется, нашёл… необычный путь. И он рассказал ей про анимагию, про долгие месяцы подготовки, про ритуал и про то, как впервые увидел себя в форме снежного барса. Рассказывал он сбивчиво, иногда запинаясь, но с каждым словом тяжесть на душе становилась чуть легче. Джинни слушала, не перебивая, лишь изредка кивая, будто принимая не только историю, но и всё то, что стояло за ней. Когда он закончил, в комнате повисла тишина, но теперь она не была давящей. Это была тишина, в которой можно было дышать. — Ты стал снежным барсом, — наконец тихо повторила Джинни, будто пробуя эти слова на вкус. — Крупным, с зелёными глазами. Знаешь, это… очень похоже на тебя. Сила и одиночество, но при этом что‑то невероятно красивое и редкое. Гарри слабо улыбнулся. — Иногда мне кажется, что я сам не знаю, кто я теперь. — Может, ты теперь и Гарри, и барс, — мягко ответила она. — И это нормально. Главное, что ты всё ещё ты. В этот момент в дверь снова постучали. На пороге стоял Рон, за его спиной виднелась Гермиона. — Мы решили, что если ты не выходишь к нам, мы сами придём к тебе, — заявил Рон с привычной бравадой, но в голосе слышалась искренняя забота. — К тому же Гермиона сказала, что нельзя оставлять человека наедине с анимагическими экспериментами. Мало ли, вдруг ты забыл какой‑нибудь важный пункт и теперь раз в месяц будешь превращаться в чайную ложку. Гермиона закатила глаза, но тут же шагнула вперёд и крепко обняла Гарри. — Главное, что с тобой всё в порядке, — прошептала она. — А остальное мы разберём вместе. Гарри смотрел на своих друзей и чувствовал, как внутри медленно, но верно начинает таять тот ледяной ком, который сковывал его столько времени. Возможно, ему всё ещё предстояло многое пережить и многое понять, но теперь он знал: он больше не один. И, может быть, именно в этом и заключалась настоящая сила.