Большевики

***

      Массивная дубовая кафедра в лекционной аудитории на третьем этаже, сегодня казалась Дмитрию Сергеевичу его маленьким проклятьем. Сколько нервов ему вытрепала заведующая с этим несчастным кабинетом. Они ссорились в телефонной будке порядка двадцати минут, из-за чего он даже не успел выпить кофе. За окном лил октябрьский не то снег, не то дождь, было холодно. Даже как-то уныло. Двадцать четыре пары глаз внимательно следили за ним. Студенты его любимой группы пришли полным составом. Это, конечно удивительно, но особой радости не вызывало. Ах эти первокурсники. Немного надоедливые и любознательные. Нет, правда, Дмитрий Сергеевич любил свою работу. В аудитории настраивалась тишина. Он поправил золочённый значок на лацкане серого пиджака. Заправил выпавшую прядку за ухо. — Итак, здравствуйте товарищи, — начал он лекцию, стараясь, чтобы его голос звучал максимально сухо и официально. — На этот раз, я помню на чём мы остановились. Прожектор уже разогрелся и явил на холсте название темы. — К осени тысяча девятьсот семнадцатого года кризис в стране достиг своего апогея. Временное правительство теряло контроль над ситуацией… Никто из студентов не подозревал, что прямо под кафедрой — в тесном полумраке, скрытом деревянными панелями — уютно устроился Михаэль Штокхаузен. Наглый, улыбчивый перваш пролез туда ещё на перемене. Никто даже не подозревал, что, что-то такое в принципе возможно. Никто. Михаэль шевельнулся. Он аккуратно, кончиками пальцев, провёл по лодыжке преподавателя, а затем заигрывающе пощекотал чувствительную ямку под коленом. Дмитрий Сергеевич заметно вздрогнул. Тут же метнул взгляд вниз. О ужас. Его нога дёрнулась, но он тут же заставил себя замереть. — Двоевластие… — историк кашлянул, — двоевластие себя исчерпало. Большевики во главе с Лениным поняли, что медлить больше нельзя. На повестку дня встал вопрос о… вооруженном восстании. Михаэль тихонько, беззвучно хмыкнул. Он пополз чуть выше, устроившись поудобнее. Положив подбородок прямо на колено преподавателя, он снизу вверх посмотрел на него своими дьявольскими, смеющимися глазами. Дмитрий Сергеевич снова, лишь на секунду опустил взгляд и встретился с этим дразнящим, кудрявым чертёнком. Сердце преподавателя пропустило удар. Он изогнул брови в немой мольбе. Михаэль заигрывающе подмигнул. У Дмитрия Сергеевича перехватило горло. — Десятого октября… — голос историка дрогнул, став глубже, — состоялось историческое заседание ЦК. На нем было принято решение… решение о немедленном… хм… выступлении. Михаэль решил не ограничиваться полумерами. Его ладонь, горячая и мягкая, медленно поползла вверх по бедру преподавателя. Пальцы двигались лениво, чертя на плотной ткани брюк замысловатые круги и узоры, дразня и заставляя мышцы под ними напрягаться. Студент слегка ущипнул историка за внутреннюю сторону бедра, совсем не больно. Игриво. До Дмитрия, медленно, начал доходить масштаб грядущей катастрофы. Дмитрий Сергеевич судорожно вцепился пальцами в трибуну. Костяшки его пальцев побелели. — Против этого плана выступали Каменев и Зиновьев, — продолжал он, стараясь дышать ровно, хотя внизу живота уже сладко потягивало, а пульс стучал в ушах. — Они считали, что… что восстание преждевременно. Но… Ленин настаивал на… ах… на решительном штурме. Последнее слово вырвалось у него на выдохе, потому что Михаэль уже расстегнул его ремень. С тихим, едва слышным металлическим звуком пряжка поддалась. Студент аккуратно потянул вниз змейку ширинки. Его ловкие пальцы проникли под ткань нижнего белья, тут же натыкаясь на уже горячий, твёрдый член. Михаэль поднял голову и одарил Дмитрия Сергеевича самой нежной и одновременно порочной улыбкой, на которую был способен, а затем принялся медленно, дразняще обхватывать его пальцами, водя ими вверх и вниз. Историк вдруг почувствовал, как у него подкашиваются колени. Чтобы не упасть, он навалился грудью на кафедру, наклоняясь ближе к аудитории. — В ночь на двадцать пятое октября… — преподаватель заговорил тише, его дыхание стало прерывистым, а на лбу выступила лёгкая испарина. — Красногвардейцы начали занимать ключевые объекты города. Мосты… почтамт… электростанции… Всё это переходило под контроль восставших… практически без… без сопротивления. Студенты на первых партах начали переглядываться. Всегда безупречный, строгий историк выглядел так, будто у него лихорадка: щёки горели румянцем, глаза блестели, а пальцы судорожно сжимали край кафедры. — Дмитрий Сергеевич, вам плохо? — Вежливо поинтересовалась староста с предпоследней парты. — Нет-нет… всё в порядке, Дарья, — хрипло отозвался он, чувствуя, как Михаэль под кафедрой ускоряет темп ласки, игриво проводя большим пальцем по чувствительной зоне у лобка. Преподаватель зажмурился на секунду, сдерживая стон, и выдавил из себя, — Просто душно в аудитории… Продолжим. Итак, сигналом к началу… штурма Зимнего дворца стал холостой выстрел крейсера… «Аврора»… Михаэль тихонько прикусил колено своего преподавателя сквозь ткань, заставляя того вздрогнуть всем телом. Дмитрий Сергеевич сделал глубокий вдох, понимая, что революционная ситуация под его кафедрой вышла из-под всякого контроля. Холодный воздух аудитории резко контрастировал с его словами о духоте и тем обжигающим жаром, который теперь концентрировался между его ног. Михаэль, почувствовав полную капитуляцию своего историка, довольно сощурился. Он аккуратно спустил белье Дмитрия Сергеевича до середины бёдер, высвобождая его напряжённый член. Историк судорожно вздохнул, сильнее наваливаясь на трибуну, когда почувствовал, как влажные, тёплые губы студента коснулись его головки. — Военно-революционный комитет… — голос Дмитрия Сергеевича прозвучал сипло. Он судорожно откашлялся, пытаясь вернуть ему строгость. — ВРК взял под контроль… практически все ключевые точки города. Оставался… оставался только Зимний дворец. В этот момент Михаэль мягко приоткрыл рот и неторопливо, дразняще принял его в себя на половину длины. Горячая, влажная глубина чужого рта обволокла возбуждённый член преподавателя, заставив того буквально окаменеть на месте. Глаза Дмитрия Сергеевича расширились. Он до боли сжал пальцами деревянные края кафедры. Его бёдра невольно качнулись вперёд, инстинктивно ища большего. Но Михаэль тут же заигрывающе отпрянул, оставив на уздечке головки лишь влажный след от языка. Студент снизу вверх бросил на него лукавый, торжествующий взгляд. Но тот не смотрел, вперив взгляд в аудиторию. — Зимний дворец был… защищён слабо, — выдавил из себя Дмитрий Сергеевич, его голос дрожал, а дыхание сбилось на рваный, прерывистый ритм. — Там находились… юнкера и… и женский батальон… Они не могли… мх-м… оказать серьёзного сопротивления. Михаэль тихонько рассмеялся прямо в его пах, отчего горячее дыхание опалило кожу щекочущей волной. Затем студент снова подался вперёд. На этот раз он обхватил его член губами уверенно и глубоко, проскользив языком по всей длине. У Дмитрия Сергеевича поплыло перед глазами. Исторические даты, имена революционеров и детали штурма начали стремительно путаться в его голове, вытесняемые сводящим с ума ощущением чужого горячего рта. Каждое движение Михаэля отзывалось острой, сладкой дрожью внизу живота. — Штурм… штурм начался… — преподаватель замолчал, зажмурившись и с трудом сдерживая рвущийся наружу стон. Прошло долгих пять секунд тишины, прежде чем он смог продолжить, — поздно вечером. Сигналом, как я уже говорил… послужил выстрел… ах… «Авроры». Михаэль действовал невероятно умело. Он свободной рукой мягко ласкал основание члена и яички, а губами и языком задавал тягучий, сводящий с ума темп. Он то втягивал его глубже, заставляя историка едва ли не плавиться от удовольствия, то слегка отпускал, щекоча кончиком языка и заигрывающе потираясь носом о его бедро. Студенты в аудитории начали откровенно недоумевать. Дмитрий Сергеевич стоял, практически полностью перенеся вес тела на трибуну, его лицо густо покраснело, а на виске запульсировала вена. — Дмитрий Сергеевич, вам точно не нужно в медпункт? — Раздался голос с задних рядов. — Вы как-то… странно выглядите. Историк распахнул глаза. Прямо под ним Михаэль сделал особенно глубокое, втягивающее движение, и Дмитрию Сергеевичу показалось, что он сейчас просто кончит прямо на глазах у всей группы. — Нет! — Слишком резко и громко ответил он, заставив аудиторию замолкнуть. — Нет, всё… в порядке. Мы… мы почти закончили тему. Запишите… Он запустил руку под кафедру, якобы подбирая дипломат, но на самом деле его пальцы зарылись в кудри Михаэля, слегка сжав их, призывая наглого студента отстраниться. Михаэль в ответ лишь преданно и дразняще заглянул ему в глаза, продолжая ритмично и ласково посасывать его член. — Запишите… — едва ли не прошипел преподаватель, чувствуя, как сладостная волна подступает к самому горлу. — Члены Временного правительства были арестованы… в два часа ночи… двадцать шестого октября. Откройте учебники, страница сто двенадцать. Изучите… изучите манифест… самостоятельно. Письменно… резюмируйте. Наверное, я несколько простыл. Дайте мне десять минут. Студенты послушно зашуршали страницами, опустив головы. Дмитрий Сергеевич наконец смог закрыть глаза и, тихо, судорожно выдохнув, позволил себе слегка податься бёдрами навстречу настойчивому рту, отдаваясь этим запретным ласкам прямо посреди заполненного кабинета. Дмитрий Сергеевич уже не мог себя контролировать. Сладкий туман заволок сознание, стирая рамки дозволенного. Забыв о студентах в аудитории, он начал всё настойчивее подаваться бёдрами вперёд, почти в открытую двигаясь навстречу ласкающему его рту. Каждое скольжение горячих губ отзывалось дрожью во всём теле. Историк прерывисто дышал, и закусил губу почти до крови, сдерживая стон, когда… Резкий, оглушительный звонок на перемену. Звук подействовал стремительно. Он пришёл в себя. Студенты тут же зашуршали тетрадями, поднимаясь со своих мест. Дмитрий Сергеевич замер, его сердце бешено колотилось в груди. Кафедра была развернута так, что её открытый бок находился прямо напротив входной двери — любой, кто заходил или выходил из аудитории, мгновенно увидел бы, причину «простуды». Он не глупый, пускай и рискованный, Михаэль спешно натянул на преподавателя бельё и брюки. Быстро застегнул молнию, хотя до конца заправить рубашку так и не удалось. Историк перехватил ремень, туго затянул и испуганно навалился всем телом на кафедру, теснясь к ней как можно плотнее, чтобы скрыть и растрёпанную одежду, и бугор стояка, который никак не желал спадать.       Аудитория почти опустела. Он уже хотел было сбежать в уборную, чтобы поправить болезненно сдавленный член и привести себя в чувства. И тем более, выгнать Михаэля из-под кафедры… но тут к трибуне неторопливой, робкой походкой подошла Ксения — третьекурсница, которая уже давно и совершенно не скрывая этого пускала слюни по молодому и статному преподавателю истории. — Дмитрий Сергеевич, — мягко начала она, облокачиваясь на край кафедры и накручивая прядь волос на пальчик. — Я решила не мешать лекции — не заходить, но мне было так приятно послушать и понастольгировать о своём первом курсе. Я помню ваши лекции, они мне так нравились. Как жаль, что у нас больше нет пар по истории. Я вот всё думаю о судьбе царской семьи… Это ведь такая трагедия. Знаете… Может… я могла бы остаться после пар и мы бы обсудили что-нибудь? Как раньше? Михаэль от этих слов буквально закипел. Ревность вспыхнула мгновенно, вытесняя всякую осторожность. Студент сердито оскалился. Он бесшумно рванул вниз змейку на брюках историка, немного грубо вытаскивая его член наружу. Дмитрий Сергеевич судорожно вдохнул сквозь зубы, округлив глаза. — Ксения… — выдавил он, стараясь, чтобы его голос не сорвался, — Я… не уверен, что сегодня… Михаэль не стал нежничать. Он широко раскрыл рот и остервенело, глубоко насадился на его член. Он двигался быстро, напористо, с какой-то дикой, собственнической страстью, словно доказывая своё исключительное право на этого человека. Влажное тепло его горла обхватило член до самого основания. — Вообще... Я сегодня занят, — Дмитрий Сергеевич зажмурился, его пальцы судорожно впились в край стола, так что лакированное дерево едва не треснуло. — Вам нехорошо? — Ксения удивлённо захлопала ресницами, наклоняясь чуть ближе. — Нет, просто… душно, — хрипел историк, чувствуя, как Михаэль совершает резкие, засасывающие движения, доводя его до критической точки. Оргазм лавиной подступал к горлу, Дмитрий Сергеевич уже был готов кончить прямо в этот требовательный рот. Плевать на всё… Но в самый последний момент, когда преподаватель уже тихонько заскулил от невыносимого наслаждения, Михаэль резко отстранился. Он оставил его на самом пике. Неудовлетворённый член историка остался стоять, упёршись в твёрдый деревянный «потолок» внутренней части кафедры. От невероятного напряжения он судорожно подёргивался, едва заметно ударяясь о дерево. Дмитрий Сергеевич едва сдерживал дрожь в коленях, шумно и часто дыша. — Сильно заняты…? — Погрустнев, настаивала Ксения, скользнув взглядом по его раскрасневшемуся лицу. И тут снова зазвенел звонок. Перемена закончилась. — Я… я подумаю, Ксения. Можете присоединиться к лекции. Садитесь на свободное место, — выдавил историк, чувствуя себя на грани обморока. Девушка разочарованно вздохнула, но уходить далеко не стала — она демонстративно уселась на первую парту, прямо перед ним, продолжая изучать его глазами. В аудиторию начали шумно возвращаться остальные студенты. Дмитрий Сергеевич с трудом сглотнул, чувствуя, как его перевозбуждённый член продолжает пульсировать, зажатый под трибуной. Нужно было продолжать лекцию. Перед глазами стояли белые круги. Он встряхнул головой и прядь снова выпала из-за уха. Он облокотился на кафедру, придерживая подбородок сложенными в замок руками. — Итак… — его голос хрипел и срывался. — Вы, должно быть, остановились на… первых декретах советской власти. Декрет о мире и… Декрет о земле. С заднего ряда поднял руку староста: — Дмитрий Сергеевич, а почему большевики так спешили с Декретом о земле? Разве нельзя было дождаться Учредительного собрания? Историк старался не шевелиться. Намёк Михаэля он прекрасно понял и любое движение приведёт его… к возможному позору перед целой аудиторией. — Отличный вопрос, — прерывисто вздохнул он. — Большевикам… хм… была необходима поддержка крестьянства. Крестьяне составляли большинство населения страны. Без их лояльности новая власть просто… не удержалась бы. Декрет о земле фактически… легализовал чёрный передел, который уже шёл в деревнях. Это был гениальный тактический ход Ленина… Под кафедрой Михаэль сидел тихо, почти скучающе, давая своему историку немного передохнуть и прийти в себя. Он наблюдал, как тяжело вздымается грудь и живот, как подрагивают его коленки. Студент хитро улыбнулся. Время передышки истекло. Михаэль медленно протянул руку и аккуратно, лишь кончиками пальцев, коснулся головки натянутого, как струна, члена, заставляя Дмитрия Сергеевича прямо посреди фразы судорожно всхлипнуть и потерять нить рассуждения. Игра продолжалась. Преподаватель отчаянно цеплялся за остатки профессионализма, но контролировать собственный голос становилось всё труднее. Михаэль продолжал свою неторопливую пытку: его пальцы скользили вверх-вниз по стволу напряжённого члена, то сжимая его у основания, то мягко оглаживая. Историк пытался сосредоточиться на теме лекции, но перед глазами всё плыло. — Декрет о… о земле, — хрипло произнёс он, судорожно переведя дыхание. — Он предполагал… уничтожение помещичьего землевладения… — Дмитрий Сергеевич! — Поднял руку парень с третьего ряда. — А как же Учредительное собрание? Почему большевики разогнали его так быстро? Это же было недемократично! Вопрос застал его врасплох. Мысли путались, а Михаэль как раз в этот момент слегка прикусил его бедро с внутренней стороны, заставив историка вздрогнуть. — Собрание… да, — растерянно пробормотал Дмитрий Сергеевич, его пальцы судорожно сжались. — Оно… не отражало реальный расклад сил. К моменту его созыва… ах… расклад уже изменился. Большевики считали, что… советская власть… выше любой буржуазной демократии. — Но это же диктатура! — Выкрикнул кто-то сбоку. — Именно… диктатура пролетариата, — отозвался историк, его голос заметно дрожал, а на висках выступили крупные капли пота. Ноги стали ватными и едва удерживали вес тела. Ксения внимательно наблюдала за его странным состоянием. На её губах играла такая же странная улыбка. Подавшись вперёд и подперев подбородок рукой, почти также, как он сам и задала вопрос, который прозвучал слишком вкрадчиво. Почти невинно: — Дмитрий Сергеевич, а вот если не о политике… У Ленина ведь были весьма свободные взгляды на отношения, взять хотя бы их союз с Крупской и Инессой Арманд. Как вы считаете, великий человек должен подавлять свои чувства ради долга и общественного мнения? Или он имеет право поддаться? И… как к этому относитесь лично вы? Вы бы смогли вести такую… двойную жизнь? Под кафедрой Михаэль буквально замер. От этих заигрывающих интонаций третьекурсницы его захлестнула новая волна собственнической ярости. «Ах ты сучка.» Решив окончательно заявить свои права, Михаэль снова полез под ремень. Преподаватель, почуяв неладное, как бы схватился за живот, но попытался незаметно скинуть его пальцы с пряжки. — Ксения, — выдавил он, его глаза панически округлились. — Личная жизнь это… Но Михаэль был проворнее и освободил себе место, чтобы скользнуть рукой между бёдер. Сначала он прицеливаясь просто ущипнул того за задницу, а потом вернул руку. Обильно смочил пальцы слюной и скользнул обратно, бесцеремонно протиснув ладонь между ягодицами. Историк тихо, испуганно ахнул, когда почувствовал влажное прикосновение сзади. Ну тут уже Михаэль не стал ждать. Он уверенно и настойчиво протолкнул один палец внутрь. — М-н-н!.. — Сдавленный мычащий стон сорвался с губ Дмитрия Сергеевича. Он согнулся в пояснице, ещё сильнее наваливаясь на кафедру. Внутри всё горело. Михаэль лишь на секунду убрал руку. Но только для того, чтобы добавить больше слюны и второй палец. Он начал ритмично, глубоко растягивать его, целенаправленно массируя чувствительную точку простаты. Каждое движение студента отдавалось в теле историка электрическим разрядом. Ноги задрожали так сильно, что он едва не рухнул на колени — его удерживала только опора трибуны. Концентрация исчезла окончательно, сознание затопило чистейшее, животное наслаждение. — Исторические деятели… — заговорил он, задыхаясь, его голос срывался на прерывистый шёпот. — Они… такие же люди… чувства неизбежны. Долг не всегда… не всегда может их сдержать… Лично я… я так считаю… Михаэль внутри него двигался всё быстрее, безжалостно трахая его пальцами и одновременно свободной рукой остервенело наглаживая его член. — … Это, можно сказать, тоже часть долга, я считаю, что каждый… имеет право… на свою слабость… — Выдавил Дмитрий Сергеевич, окончательно потеряв нить рассуждения. В аудитории тут же поднялся гул. Студенты начали перешёптываться, кто-то прыснул со смеху от такой странной и двусмысленной формулировки, на задних рядах завязался громкий спор о морали. В классе поднялся настоящий балаган, все заговорили одновременно. Это был единственный шанс. Когда Михаэль сделал несколько резких, глубоких толчков пальцами, одновременно обхватив его член губами, Дмитрий Сергеевич окончательно сломался. Сил держаться больше не было. Он обессиленно упал грудью на кафедру, зарываясь лицом в сложенные руки. В этот же миг его тело сотрясла мощная судорога. Историк кончил прямо под трибуну, изливаясь в подставленный рот своего самого любимого студента. Горло сдавил громкий, хриплый, протяжный стон. Этот звук, полный сладкой муки, полностью утонул в шуме и гомоне спорящей аудитории. Никто ничего не заметил. Наверное… Дмитрий Сергеевич устало лежал на кафедре, тяжело и шумно дыша, чувствуя, как в бёдрах тепло пульсирует, а его измученное тело медленно расслабляется. Михаэль под кафедрой тихонько слизнул остатки семени со своих губ и, хитро улыбаясь, прижался щекой к дрожащему колену своего полностью покорённого преподавателя. Он кое как поднял голову. Ещё несколько минут Дмитрий Сергеевич просто застыл, заново учился дышать и пытался унять бешеную дрожь в коленях. Сладкое, изнуряющее послевкусие оргазма разливалось по телу блаженной слабостью. В ногах, тем временем, послышался шорох. Михаэль, проявив неожиданную заботу, достал из рюкзака влажные салфетки. Он аккуратно, почти нежно стёр остатки слюны с бёдер своего историка. Затем его пальцы ловко заправили измятую рубашку обратно в брюки, застегнули молнию и затянули ремень. Каждое прикосновение, пусть уже и лишённое откровенного сексуального подтекста, заставляло историка сладко вздрагивать. Собрав последние крохи самообладания, Дмитрий Сергеевич медленно поднялся и поправил очки. Его лицо всё ещё горело румянцем, а голос, когда он заговорил, звучал непривычно низко и хрипло: — Тишина! Пожалуйста, потише. Гул в аудитории неохотно утих. Студенты повернулись к нему. Ксения, оказывается по-прежнему не сводила с него пристального, оценивающего взгляда, словно пытаясь разгадать причину его внезапной перемены в настроении. И тут, спасая положение, по коридору разнёсся долгожданный, пронзительный звонок. Пара была окончена. — На сегодня… всё, — выдохнул Дмитрий Сергеевич, поднимаясь целиком. Он уже не пытался скрыть, как у него ходуном ходят ноги. — К следующей паре подготовьте доклады по внутренней политике большевиков в восемнадцатом году. Список литературы на доске. Все свободны. Аудитория мгновенно наполнилась шумом собираемых вещей, скрипом стульев и весёлым гомоном. Студенты потянулись к выходу. Ксения медлила до последнего. Она неторопливо уложила тетрадь в сумку, бросила на историка долгий, слабо читаемый взгляд, и, тихо вздохнув, наконец вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь. В аудитории воцарилась абсолютная, звенящая тишина. Дмитрий Сергеевич бессильно опустился на стул рядом и прикрыл лицо ладонью. — Вылезай, чудовище, — тихо, беззлобно произнёс он. Из-под трибуны послышался тихий смешок. Через секунду из своего укрытия показался Михаэль. Его кудри слегка растрёпаны и мило взмокли, воротник рубашки сбит набок, а на губах играла самая довольная, сытая и торжествующая улыбка на свете. Он поднялся во весь рост, потянулся, разминая затекшие мышцы, а затем неторопливо подошёл к историку со спины. Оперевшись ладонями о спинку его стула, Михаэль наклонился к самому уху преподавателя: — Ну что, Дмитрий Сергеевич, — прошептал студент, обдавая его лицо тёплым дыханием. — Как вам лекция? По-моему, тема революции была раскрыта… максимально глубоко. Особенно пассаж про то, что у каждого должна быть своя слабость. Историк вспыхнул. Он протянул руку назад, собственническим жестом схватил Михаэля за затылок и притянул к себе, вовлекая в горячечный поцелуй, в котором ещё отчётливо чувствовался солоноватый вкус его собственного семени. — Ещё одна такая выходка, Михаэль, — хрипло прошептал Дмитрий Сергеевич, оторвавшись от его губ, — И я буду ждать вас на пересдаче. Поняли. Товарищ. Штокхаузен? — О, я с удовольствием приду к вам на пересдачу, Дмитрий Сергеевич, — подмигнул Михаэль, целуя его в уголок губ. Он вспорхнул из-за спины и направился к столу, по-хозяйски собирая бумаги преподавателя. Это была последняя пара и это был невероятно радостный факт для обоих. Они собирали вещи в уютной, сонной тишине опустевшей аудитории. Золотистые лучи вечернего солнца ложились на пыльные стеллажи и парты, заставляя воздух казаться тёплым и почти осязаемым. Дмитрий Сергеевич уложил термос и записную книжку — застегнул дипломат, его пальцы уже не дрожали, но в теле всё ещё разливалась приятная, расслабляющая слабость. Он бросил взгляд на Михаэля, который натягивал пальто, насвистывая под нос какой-то незамысловатый мотивчик. Наглый, абсолютно счастливый и несносный. — Иди вперёд, — негромко сказал историк, поправляя галстук перед небольшим зеркалом у двери. — Не стоит выходить из кабинета вместе. Михаэль остановился у двери, закинув рюкзак на одно плечо. Он обернулся, окинув историка долгим, потемневшим взглядом, в котором снова заплясали опасные огоньки. — Как скажете, Дмитрий Сергеевич, — мягко улыбнулся он, взявшись за ручку двери. — Но учтите, вы не задали нашей группе домашнее задание. Кажется, мне нечего делать сегодня вечером. Историк лишь качнул головой, пряча невольную улыбку. — Иди уже, революционер. Дверь тихо скрипнула. Дмитрий Сергеевич постоял в тишине ещё минуту, глубоко вздохнул. На губах всё ещё горит вкус чужих. Ввыключив в аудитории свет, он запер кабинет.