Моя милая Сью

***

POV/СЬЮЗАН В комнате было тихо. Только камин лениво потрескивал в темноте, бросая длинные багровые тени на потолок. Тяжелое, ровное дыхание Алфи убаюкивало меня лучше любого снотворного. Алфи спал. Наш первый вечер в Камдене подошел к концу, и этот огромный, пугающий весь Лондон человек наконец-то сдался усталости. Перед тем как лечь, он снял свой тяжелый сюртук и расстегнул белую рубашку. Когда ткань соскользнула с его массивных плеч, я замерла. Рядом со мной лежал невероятно мужественный, сильный и по-настоящему достойный мужчина. Вся его широкая грудь и спина были покрыты старыми шрамами и темными, диковинными татуировками — буквами еврейского алфавита и священными знаками, переплетенными с грубыми узорами портовых доков. Обычно я боялась таких меток на мужчинах, но татуировки Алфи казались мне древними щитами, за которыми можно спрятаться от любой беды. В полумраке его всклокоченные после долгой дороги волосы разметались по подушке, придавая его суровому лицу какую-то домашнюю, беззащитную мягкость. Я смотрела на его крупные, чуть припухлые губы, которые еще в машине так отчаянно и нежно целовали меня, и внутри всё затрепетало. Я робко протянула пальцы и принялась медленно обводить черные линии на его горячей коже. Под моими подушечками перекатывались его сильные мышцы. Алфи от этого моего прикосновения притих, забасил еще тише, а потом его веки отяжелели, и он уснул первым. Но даже во сне его огромная, покрытая мозолями ладонь осталась лежать на моем животе. И Боже мой, какая же нежная была эта рука. Человек, который одним словом мог приговорить кого угодно на этих проклятых улицах, держал пальцы на моем теле так бережно, словно укрывал хрупкий цветок от бури. Рядом с его татуированным теплом мне было так хорошо. Внизу живота сладостно, тягуче ныло от этого интимного чувства полной безопасности, и маленький Алфи внутри умиротворенно затих. Но стоило мне закрыть глаза и поверить в этот покой, как ночную тишину дома разрезал резкий, оглушительный телефонный звонок. Этот звук ударил по нервам как хлыст. Я испуганно вздрогнула. Алфи рядом даже не шевельнулся — он спал слишком крепко, оглушенный тяжелой дорогой и безумными сутками. А телефонный аппарат висел в темном коридоре, у самой лестницы, и продолжал надрывно, требовательно звенеть, грозя разбудить весь дом. Я аккуратно убрала его тяжелую ладонь со своего живота. Стараясь не издать ни звука, сползла с кровати. Босая, в одной тонкой ночной сорочке, я на цыпочках вышла в прохладный коридор. Сердце колотилось у самого горла. Я судорожно схватила тяжелую металлическую трубку и прижала её к уху, просто чтобы этот проклятый звон прекратился. Из трубки не раздались привычные щелчки лондонской телефонистки. Там стояла густая, вязкая тишина, сквозь которую пробивался далекий джазовый мотив какого-то чужого кабака. И вдруг раздался голос. Тягучий, вальяжный, с мягким, но пугающе леденящим итальянским акцентом. Я понятия не имела, кто это. Для меня это был просто чужак, чей голос заставил меня замереть на месте. — Привет, крошка, — тихо произнес мужчина на том конце провода. Из мембраны пахнуло такой уверенной, изысканной опасностью, что у меня перехватило дыхание. — Сложно собраться с мыслями, да? Я знаю, что ты стоишь там совсем одна. Слышу твое дыхание. Я оцепенела. Пальцы намертво прилипли к металлу трубки, а ноги словно приросли к прохладному паркету. Вся моя немая тишина, вся моя беспомощность навалились на меня гранитной плитой. Я хотела бросить трубку, побежать обратно в спальню, но этот вкрадчивый, наглый бархатный голос держал меня на поводке, заставляя слушать дальше. — Не бойся, девочка, я не причиню тебе вреда. Пока не придет время, — незнакомец тихо и развязно усмехнулся, и я прямо кожей почувствовала, как он там, в темноте, затягивается дорогой сигаретой. — Меня зовут Лука Чангретта. До этого дня мы в Нью-Йорке и понятия не имели, что у старого одинокого пса Алфи кто-то есть. Но земля слухами полнится, дорогая. Знаешь, кто мне тебя сдал? Твой старый знакомый. Олли. Этот паршивый сучий потрох приполз к моим людям и выложил всё, лишь бы спасти свою шкуру после того, как Соломонс размозжил ему колено. Теперь ты понимаешь, зачем ты мне, крошка? Для меня ты просто идеальный способ. Через любого близкого человека всегда проще всего выйти на упрямого еврея и заставить его пойти на нужные мне условия. Ты — его уязвимость. Я сглотнула, и быстро схватила воздух. Мужчина на проводе услышал это и усмехнулся, продолжив. — Но… Олли кое-что добавил от себя. Я слышал, ты чертовски красивая девочка, Сьюзи. И самое прекрасное — ты ведь немая. Олли сказал, что если взять тебя силой, ты всё равно никому и никогда не сможешь рассказать, кто это сделал. Так что, когда я приду за тобой, ты будешь очень тихой игрушкой в моих руках. Нам ведь никто не помешает, правда? Едва он произнес эти страшные, грязные слова, перед моими глазами снова вспыхнула та удушливая портовая комната. Наглая, сытая угроза в его голосе расковыряла старую рану. Вся моя прошлая слабость, весь мой ужас перед белыми перчатками и чужими руками попытались утянуть меня на дно. Но в следующую секунду внутри меня что-то с треском переломилось. Моя рука, лежавшая на округлившемся животе, почувствовала, как под тканью сорочки шевельнулся маленький Алфи. Мой ребенок. Мой с Алфи Соломонсом живой, хрупкий мальчик, который прямо сейчас полностью зависел от меня. И если раньше я была беззащитной жертвой, то теперь я была матерью. Какая-то дикая, первобытная, волчья сила хлынула по моим венам, выжигая остатки девичьих слез и паники. Я крепче вцепилась в металлическую трубку, шумно набрала в легкие воздуха и, вместо безмолвного плача, яростно, твердо замычала прямо в раструб. — М-м! М-мм! — этот короткий, яростный звук, вырвавшийся из моего запертого горла, был моим самым громким, самым безоговорочным «нет». Я отрицала его слова, я плевала на его угрозы. Я давала ему понять, что он не посмеет подойти к нам. Чангретта на том конце провода на секунду замолчал, удивленный моим отпором. А затем в его бархатном голосе проступила еще более циничная, наглая усмешка. — О… какая упрямая сучка, — вкрадчиво протянул Лука, и я услышала, как он медленно выпустил дым. — Ты думаешь, пархатый медведь защитит тебя? Ты думаешь, я не знаю про твою маленькую тайну, Сьюзи? Олли рассказал мне и про это. Я знаю, что ты беременна. Знаю, что внутри тебя растет его наследник. И поверь мне, крошка, если Соломонс не пойдет на сделку, я лично приду и вырежу этого ублюдка из твоей утробы. А сейчас… будь послушной, солнышко, позови-ка к телефону еврея. Я не стала слушать его дальше. Не давая ему закончить эту грязную сицилийскую фразу, я с силой бросила трубку на рычаг. Металл звякнул, отсекая его наглый голос. В моих глазах больше не было слез. Руки не дрожали. Внизу живота вместо ледяного тонуса разлился плотный, горячий свинец — настоящая женская ярость. Я впервые в жизни почувствовала себя по-настоящему сильной, мужественной и опасной, потому что теперь я защищала свою кровь. Я развернулась и быстрыми, твердыми шагами вернулась в спальню. Подошла к кровати, где в лунном свете мирно спал Алфи. Никакой паники, никакого детского испуга. Я протянула руку, ухватила его за широкое мужественное плечо и уверенно, сильно потрясла, пробуждая своего огромного мужа. Алфи шумно выдохнул, его веки дрогнули, и он мгновенно открыл глаза, просыпаясь. Взгляд его из-под всклокоченных волос сразу стал острым, бандитским. Он увидел меня — стоящую перед ним прямо, с высоко поднятой головой, спокойную и собранную, с ладонью на животе. Я беззвучно, но четко показала ему жестами в темный коридор: прижала руку к уху, изображая разговор. А затем ткнула пальцем на телефон. Итальянцы. Они звонили в наш дом.

***

Я быстро вернулась в спальню, тихо стуча босыми ногами по прохладному паркету. В моих глазах больше не было слез. Руки не дрожали. Внутри, прямо под сердцем, вместо ледяного тонуса разлился плотный, горячий свинец — настоящая, первобытная ярость. Я впервые в жизни почувствовала себя по-настоящему сильной, мужественной и опасной, потому что теперь я защищала свою кровь. Защищала нашего с Алфи Соломонсом живого, хрупкого малыша, который прямо сейчас полностью зависел от меня. Я подошла к огромной кровати, где в бледном лунном свете мирно спал мой муж. Никакой паники, никакого детского испуга. Я протянула руку, крепко ухватила его за широкое мужественное плечо и уверенно, сильно потрясла, пробуждая своего огромного героя. Алфи шумно выдохнул, его веки дрогнули, и он мгновенно открыл глаза. Взгляд его из-под всклокоченных волос сразу стал острым, бандитским. Он увидел меня — стоящую перед ним прямо, с высоко поднятой головой, спокойную и собранную, с ладонью на животе. — Сьюзи?.. — хрипло, сорвавшись на утробный, пугающе серьезный бас, выдохнул он, и его рука тут же инстинктивно нырнула под подушку, нащупывая тяжелый револьвер. — Мелкая, ты чего? Что случилось, чтоб меня? Почему ты не спишь? Я не дала ему перебить меня. Сделала шаг ближе к матрасу, поймала его взгляд и принялась быстро, четко объяснять ему жестами, кто только что оборвал ночную тишину нашего дома. Наша немая тишина больше не была моей клеткой — теперь это было мое оружие. Сначала я прижала пальцы к уху, показывая на телефонный аппарат в коридоре. Потом растопырила ладонь у лица, очерчивая в воздухе силуэт мужчины, который курит. А затем… затем я жестко, без тени сомнения, ткнула пальцем на колено самого Алфи, а следом — провела ребром ладони по собственному горлу. Я давала ему понять, как Олли, этот паршивый сучий потрох со своим размозженным коленом, приполз к мафии и сдал нас, чтобы спасти свою шкуру. Алфи замер. Челюсть под густой жесткой бородой свело так, что зубы скрипнули с треском. — Итальянцы… — выплюнул он сквозь зубы, и его крупные, чуть припухлые губы дернулись в зловещей гангстерской усмешке. — Чангретта, еб вашу мать. Этот сицилийский выблядок дотянулся своими грязными макаронными пальцами до моего телефонного провода. Олли его навел, значит… Таки-да, я знал, что эти мрази вынюхивают что-то в порту, но чтоб звонить в мой дом посреди ночи?! Но я не закончила. Самое главное было впереди.Я сделала глубокий вдох, глядя мужу прямо в глаза, и показала ему последнее, наглое и страшное предупреждение Луки. Я медленно опустила руку вниз, растопырила пальцы и с силой, жестко провела ногтями по своему животу сверху вниз. Будто резала ткань. Будто вела острым сицилийским ножом по коже. Я давала ему понять: «Лука сказал, что если ты не пойдешь на сделку, он придет и лично вырежет моего ребенка из утробы». В спальне воцарилась такая мертвая, леденящая тишина, какая бывает только на Уайтчепельском кладбище перед грозой. Алфи Соломонс в один миг впал в полнейший, дикий шок. Воздуха в легких резко не осталось. Его припухлые губы задрожали от этой бешеной, невыносимой ярости. Вырезать его ребенка? Маленького Алфи Соломонса, который только что так доверчиво толкался в его мозолистые ладони сквозь шрамы? Выпотрошить его законную жену прямо здесь, в Камдене, ради портовой сделки?! Чтобы его так нагло шантажировали его собственной кровью?! Он медленно поднялся с кровати во весь свой огромный, медвежий рост. Белая рубашка на его груди была расстегнута, обнажая шрамы и темные священные татуировки, но сейчас он больше не был тем мужчиной, который ласкал меня час назад. Перед Богом моих предков, в эту секунду на ноги встал настоящий, первобытный вожак Камден-Тауна. Лютый, бешеный зверь, у которого только что посмели оскалить зубы на его волчицу и его кровь. В его глазах зажегся такой дикий, животный огонь, от которого у любого министра в Лондоне поджилки бы затряслись. Лицо его превратилось в суровую, каменную маску. — Вырезать, значит… — тихо, пугающе спокойно пробасил Алфи. Он подошел ко мне вплотную, и его огромная, горячая ладонь легла поверх моей руки, на мой расслабленный живот. Под его весом низ моего лона сладостно, тягуче ныло от вернувшегося тепла, а малыш внутри сильно и уверенно толкнулся прямо в его татуированные пальцы. Живой. — Малого… маленького Алфи Соломонса… Вырезать из моей жены в моем собственном доме? Чтобы меня, блять?! Да этот макаронник совсем берега попутал, мать вашу! Он наклонился и поцеловал меня. Не в лоб и не робко, как раньше. Он с силой прижался своими сухими губами к моим губам. — Ну вот и ладно. Вот и хорошо, Сьюзи, — выдохнул он мне прямо в губы, отстраняясь и поправляя шляпу на затылке. Он сунул тяжелый револьвер за пояс брюк и резко перехватил свою трость. — Твой немый доклад я усвоил своим контрабандным умом. Ты у меня сильная девчонка, умница моя, клянусь Торой! Не испугалась эту макаронную мразь. Теперь слушай меня сюда внимательно. Ложись в постель, укутайся в одеяло и ни о чем не думай. Я оставляю тебя дома, под тройным кордоном моих парней. — Он повернулся к двери, и на пороге спальни оглянулся, хмуро поджав губы под густой бородой: — Ложись спать.

***

POV/АЛФИ Вся та хмельная, портовая дурь, которую я вскользь поминал днем, выветрилась из моей башки еще до наступления темноты. С самого вечера я не сделал ни единого глотка. Клянусь Торой, я был абсолютно трезв. Мой разум работал четко и холодно, как швейцарский хронометр, пока я судорожно проверял барабан тяжелого револьвера и застегивал пуговицы своей белой рубашки. Тот факт, что этот итальянский выскочка Лука Чангретта посмел звонить в мой дом посреди ночи и угрожать вырезать малого из утробы моей жены, выжег во мне все остатки терпения. Шантажировать Алфи Соломонса его собственной кровью ради сделок? Да этот макаронник совсем берега попутал. Я оставил Сьюзи дома, под защитой парней с пулеметами Льюиса. Поцеловал её в губы, велел спать и ни о чем не думать. А сам взял четверых своих самых проверенных головорезов, и мы погнали на тяжелом автомобиле через ночной лондонский туман прямо к старой подпольной винокурне на границе Камдена и трущоб Уайтчепеля. Мои шпионы четко донесли: итальянская мразь кочегарила свой телефонный провод именно оттуда. Доехал ли я? Таки-да, доехал. Но я недооценил этого хитрого сицилийского урода. Лука Чангретта не собирался покорно сидеть у телефона и ждать, пока ему в лоб прилетит моя пуля. Он разыграл эту карту как по нотам. Мы ворвались внутрь, вышибив тяжелую дубовую дверь, но вместо сонных макаронников нас встретил плотный, свинцовый шквал. Чангретта выставил там засаду из дюжины своих нью-йоркских наемников с пулеметами Томпсона. В полумраке между латунными чанами завязалась дикая, яростная бойня, но силы были слишком неравны. Моих парней положили почти сразу — двое рухнули на грязный пол, захлебываясь кровью, а меня самого отделали так, что святые на небесах зажмурились бы. Они навалились толпой, как голодные шакалы на раненого медведя. Сначала тяжелый приклад американского автомата с глухим, костяным треском врезался мне прямо в челюсть, рассекая щеку изнутри и выбивая коренной зуб. Я пошатнулся, из рук выбили тяжелый револьвер, но я успел наотмашь перетянуть набалдашником трости ближайшего итальянца по черепу, пока меня не завалили на грязные доски. Сицилийские гориллы били методично, с остервенением портовых палачей. Тяжелый кованый сапог с размаху обрушился мне на ребра — я отчетливо услышал, как с левой стороны с сухим хрустом лопнула кость, отозвавшись в легких обжигающей, острой вспышкой боли. Еще один удар прилетел в бровь, мгновенно заливая левый глаз густой, горячей юшкой. Я лежал на животе, распластанный на оплеванном полу, пока двое наемников намертво заламывали мои руки за спину, до хруста выкручивая суставы и шрамы на пальцах. Из разбитого лица на брусчатку капала темная, вязкая кровь. Но старый Алфи Соломонс не был бы вожаком Камдена, если бы заскулил перед этой швалью. Я шумно, с тяжелым бульканьем набрал в легкие воздуха и с утробным, яростным клокотанием сплюнул густой сгусток крови прямо на лакированный туфель подошедшего наемника. А потом ухмыльнулся. Своими разбитыми, окровавленными и припухлыми губами я выдал такую зловещую, дикую ухмылку, от которой у этих сицилийских мальчиков мороз по коже пошел. Я открыто, в лицо насмехался над ними, обнажая окровавленные десны. — И это… это всё, на что способны ваши нью-йоркские шлюшки? — хрипло, сорвавшись на утробный, издевательский хохот, прохрипел я, глядя снизу вверх на приближающиеся шаги. — Вы бьете как прачки в Уайтчепеле, блин! Клянусь Торой, мой старый дед орудовал кочергой куда убедительнее, чем вся ваша макаронная свора! Из темноты, глуша шаги своими дорогими туфлями, медленно вышел сам Лука Чангретта. На нем было безупречное черное пальто с меховым воротником и фетровая шляпа чуть набок. В зубах он крутил зубочистку. Он подошел ближе, вальяжно выпустил струю дыма прямо мне в лицо и медленно, с наглой сицилийской усмешкой склонился надо мной вплотную. Его большие темные глаза бешено и победно блестели в полумраке винокурны. — А я ведь долго не знал, за что тебя взять, Алфи, — тихо, со своим вкрадчивым нью-йоркским акцентом процедил он, и его губы передёрнулись в зловещем оскале. — Ты всё время был неприкосновенным. Столько лет строил из себя бесстрашного, мол, ты без семьи, без привязанностей, голыми руками бери. Я думал, у тебя вообще нет сердца, Соломонс, и тебя невозможно прижать к стене. А тут… а тут у Олли развязался язык. Оказывается, у старого одинокого волка появилась крошка. Олли рассказал мне, какая она красивая. И какая тихая. Она ведь немая, правда? И она носит твоего ублюдка, Алфи. И раз ты отказался отдавать мне порты, я начну именно с нее. Начну с твоей Сьюзи. Я снова сплюнул кровь ему под ноги. Внутри всё горело, ребро ныло адски, но мой мозг судорожно искал способ увести удар от Сьюзи. Мне нужно было спасти её любой ценой, принизить её ценность для этого сицилийского стервятника, выставить её и ребенка никчемными, чтобы он потерял к ним интерес. Я выдал еще один хриплый, издевательский смешок и процедил сквозь зубы: — Зачем тебе… зачем тебе эта немая девка, а? — я ухмыльнулся, сплёвывая сукровицу, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально безразлично. — Она же местная дурочка. Калека, у неё разум заперт к чертям, из неё слова не вытянешь. На кой хрен капо полоумная девка, которая даже мычать толком не умеет? И младенец этот… зачем он тебе? Он же слабый. Обычный портовый выкидыш, не жилец он. Ты из-за этого мусора решил со мной войну устроить? Лука не разозлился. Он медленно присел передо мной на корточки, упершись ладонями в колени, и его лицо оказалось в паре дюймов от моего. Ухмылка исчезла с его губ. Моя уловка не сработала — этот дьявол насквозь видел мою ложь, понимая, как отчаянно я пытаюсь защитить свою семью. В его глазах зажегся такой холодный, извращенный, истинно сицилийский мрак, от которого у меня внутри всё впервые за много лет похолодело. Мой издевательский смех застрял в горле. — Хорошая попытка, еврей, — тихо, зловеще чеканя каждое слово, прошептал Чангретта. — Но ты плохо умеешь врать, когда дело касается твоей крови. Я не собираюсь увозить её далеко. Я просто приду в твой дом, выломаю эти двери, заберу твою дурочку и сначала отымею её сам. Прямо здесь, в Лондоне. Я буду иметь её каждый день, наиграюсь, измучу её тело до полусмерти, а когда мне надоест — отдам её своему клану. Мои парни в Нью-Йорке любят тихих девочек. Они развлекутся с ней как следует. Он протянул руку, грубо ухватил меня за подбородок, заставляя смотреть на его шрам, и впился в меня мертвым взглядом: — Она родит твоего наследника на моих шелковых простынях, Алфи. Живым или мертвым — мне плевать. Но когда ребенок появится на свет, и я достаточно наиграюсь с ними обоими… я лично перережу горло твоей Сьюзи, а младенца задушу его же мокрыми пеленками. Я уничтожу твою кровь под корень, Соломонс. Чисто по-сицилийски. Кровь за кровь. А твою голову я оставлю гнить в твоей гребаной пекарне. У меня в легких резко воздуха не осталось. Внутри всё сковал такой дикий, первобытный, леденящий душу ужас, какого я не испытывал даже на фронте под снарядами. Перед моими глазами на секунду поплыла темнота. Этот ублюдок не просто угрожал пулями — он живописал такой изощренный, звериный ад, от которого мой контрабандный ум встал колом. Я, старый Алфи Соломонс, который никогда ничего не боялся, сейчас сидел зажатый наемниками в полнейшем, гробовом шоке, глядя на этого нью-йоркского дьявола. Страх за Сьюзи и нашего еще не рожденного малого укусил меня прямо за сердце. Я впервые в жизни понял, что такое истинное, беспощадное безумие мафии. Рванулся, пытаясь перегрызть ему горло, но наемники с силой вдавили мою разбитую бровь в грязный пол. Чангретта лишь нагло рассмеялся, выпрямился во весь рост и небрежно махнул рукой своим людям. Добить меня они не успели. На рассвете, когда сицилийцы уже собирались очистить винокурню, туда с воем сирен нагрянула полиция и люди Томаса Шелби. Из-за огромных долгов, поставок рома в Америку и портовых сделок, которые держали на плаву весь бизнес Козырьков, Томми силой вмешался в эту бойню. Он вытащил меня из этой петли, но заставив подписать с итальянцами ледяное, временное перемирие. Чангретта остался жив и не уехал из Англии. Но между нами была объявлена тайная, смертельная война.