Инстинкт выживания

[ Sleeping At Last — Saturn ]

             Хосок услышал возню у входной двери не сразу. В гостиной на всю громкость играла латина – по телевизору шёл какой-то старый концерт, и сурикат, отодвинув журнальный столик к дивану, уже минут сорок честно отрабатывал румбу, считая шаги себе под нос и путаясь в собственных ногах на каждой второй связке. Именно поэтому щелчок замка он уловил только краем сознания, крикнул только что-то вроде «о, ты вовремя, будешь моим партнёром по танцам!» и, пританцовывая, двинулся к прихожей, чтобы втянуть соседа в свою хореографическую авантюру.              Но застыл на полушаге. Чимин стоял в дверном проёме, держась рукой за косяк, и выглядел так, словно из него по дороге выкачали всю кровь. Совсем бледный, с испариной на висках и странными тёмными отметинами на щеках, которых утром точно не было. Он смотрел на Хосока как будто сквозь него, приоткрыл губы, собираясь что-то сказать… И не сказал.              Его глаза закатились, колени подломились, и оленёнок просто начал падать сразу всем телом, теряя любые силы в принципе. Друг рванулся вперёд на чистых рефлексах, не успев даже испугаться, и поймал его в последний момент поперёк груди, чуть не завалившись вместе с ним на пол прихожей.              — Чимин?! Чимин!! Эй-эй-эй, ты чего… – он тряс его осторожно, хлопал по щекам, но голова омеги только безвольно перекатывалась. — Так, спокойно. Спокойно, Чон Хосок, без паники. Совсем без паники!!              Паника, разумеется, была. Но вместе с ней в суриката словно вселился кто-то очень собранный: он дотащил друга до его кровати, уложил, подсунул под ноги подушку и даже метнулся к кухонным шкафчикам, где среди тысячи его коробочек и шкатулок жила собранная собственными руками аптечка – с лекарствами «на всякий случай», с пластырями всех цветов и размеров, бинтами и, к счастью, пузырьком нашатыря, который он когда-то стащил из медпункта.              Резкий запах сработал только с третьего раза. Чимин дёрнулся, сморщился, слабо отмахнулся от пузырька у своего носа и разлепил глаза, мутно уставившись в потолок, а потом на встревоженное лицо, нависшее сверху.              — …Хоби?              — Живой, — выдохнул Хосок с таким облегчением, будто сам только что вернулся с того света, и сел на край кровати. — Господи. Ты рухнул прямо в дверях, я тебя еле поймал. Ещё секунда, и ты бы собирал паркет лицом…              Омега моргнул. Голова гудела, а тело слушалось через раз. Последним, что он помнил отчётливо, была дорожка к корпусу и мысль о душе. Всё, что было после смазалось в серую полосу и было лишь урывками, как будто он не помнил вовсе, как дошёл до собственной комнаты.              — Что… — он сглотнул, во рту пересохло. — Что со мной случилось?              Хосок не ответил сразу. Он смотрел на него как-то странно – внимательно и напряжённо одновременно, скользя взглядом по его лицу, по щекам, и в его глазах, обычно не умевших прятать вообще ничего, сейчас плескалось что-то, подозрительно похожее на страх. Он пожевал губу, стянул с головы бини, взъерошил волосы и только потом заговорил, осторожно подбирая каждое слово:              — Чимин-а… ты только не обижайся, ладно? Но я должен спросить, — он выдержал паузу и понизил голос почти до шёпота, как будто их могли подслушать. — Ты… ты случайно не связывался ни с кем из Class-X?              — Что ты имеешь в виду? — омега нахмурился, приподнимаясь на локтях, отчего комната качнулась перед глазами. — О чём ты вообще?              — Я... Эм… Не было ли у тебя прямого контакта с кем-то из них? — Хосок нервно крутил шапку в руках. — Просто… твои пятна. На щеках. Они… — он запнулся, — я такие только на картинках видел, в учебнике по видовой биологии, но они похожи… очень похожи на следы яда.              — Какие ещё пятна?              Вместо ответа сурикат сорвался с кровати, ища что-то на его туалетном столике, а потом вернулся с круглым зеркалом и молча протянул его другу. Оленёнок взял его непослушными пальцами, поднёс к лицу…              И охренел.              По обеим его щекам, там, где ещё утром была обычная кожа, расползались тёмные отметины – продолговатые, с размытыми краями, наливающиеся синевато-чёрным, как будто кто-то прижал к его лицу пальцы, испачканные в чернилах, и чернила эти проросли внутрь. И были они с каждой стороны, как будто кто-то усиленно втирал это ему в щеки. Ровно там, где его держал мерзкий альфа.              Смотри-ка. Шипишь, царапаешься. А толку?              Пальцы, сжавшие его лицо у машины. Ненавистные вертикальные зрачки в сантиметрах от его собственных, смотрящие в ответ с насмешкой. Ватная слабость по дороге домой, тяжесть в ногах, ком в горле – всё, что он старательно списывал на злость и духоту вечера, вдруг сложилось в одну картинку с такой ясностью, что зеркало дрогнуло в его руках.              Чон Чонгук.              Этот ублюдок отравил его ядом. Просто так. Даже не сказав ничего, даже не… Чимин смотрел на собственное отражение, на чужие отметины на собственном лице, и внутри у него что-то словно ломалось, но он даже не понимал что именно.              — Чимин-а? — осторожно позвал сурикат. — Слушай, если это правда яд, нам надо в медицинский корпус, прямо сейчас, я серьёзно, с этим не шутят, я читал, что…              — Хоби, — голос омеги прозвучал очень тихо. — Можешь оставить меня одного? Пожалуйста.              Его друг осёкся. Он смотрел на друга несколько секунд, явно борясь с желанием спорить, задавать вопросы, тащить его к врачам силой – всё это читалось на его лице открытым текстом. Но потом он только кивнул, поднялся и уже от двери пробормотал, что будет рядом, что сделает суп, что если что – кричать, он услышит, и выскользнул бесшумно.              А Чимин остался один. Он отложил зеркало отражением вниз, медленно перевернулся на бок и свернулся калачиком, подтянув колени к груди, как делал в детстве, когда мир становился слишком большим. За стеной глухо звякнула кастрюля, зашумела вода, но ему было всё равно. Здесь, в комнате, в этой тишине не осталось ни ярости, ни планов мести, ни даже страха. Только огромная усталость, разом навалившаяся на него, размером с весь этот чужой континент.              Его отравили, а ему даже некому было об этом рассказать. Правила, указы, обещания… он не мог рассказать о том, кто сделал это с ним, даже другу. По правилам брачного договора, который подписали незадолго до его приезда в Женеву, ему нельзя было раньше официального заявления хоть где-то говорить о своём статусе, о будущем, о том, что скоро он станет Чон.              Омега нашарил свой телефон, разблокировал экран и уставился на переписку, которую открывал за эти недели уже столько раз, что пальцы находили её сами. «Мама». Его сообщения шли одно за другим, аккуратным столбиком, так и не получив никакого ответа.              

Я доехал, всё хорошо

      

      

У меня всё нормально, как вы? Как Хари?

      

      

Мам?

             Последнее он отправил четыре дня назад. Но так и не получил ни одного ответа. Даже «прочитано» стояло не под всеми. Раньше они хотя бы делали вид, что им было не плевать, что они волновались, но теперь, кажется, всё это было сплошным притворством. Он писал и отцу, и сестре, сразу как прибыл в Тенере… но никто из них так и не ответил, оставляя его в полном одиночестве один на один со зверем, который по всем правилам должен был сидеть на цепи где-то в клетке.              Чимин смотрел на экран, пока буквы не начали расплываться, и одна-единственная слеза всё-таки сорвалась с ресниц, скатилась по переносице и упала на подушку, оставив тёмное пятнышко. Он не всхлипнул и даже не заплакал по-настоящему. Просто лежал, сжимая телефон в ладони, и слушал, как за стеной самый шумный человек в его новой жизни гремит посудой, потому что больше о нём позаботиться было некому.              — Чимин-а-а! — донеслось с кухни сквозь шум воды. — А ты имбирь ешь? Я хочу добавить немного в суп.              Омега прикрыл глаза, сделал глубокий вдох, загоняя всё лишнее куда-то глубоко внутрь, и отложил телефон экраном вниз.              — Ем! — отозвался он, и голос почти не дрогнул, сразу же прикрывая глаза.              Сколько он проспал, Чимин не знал. Он даже не помнил, как уснул – просто в какой-то момент тишина комнаты сомкнулась над ним, а когда разомкнулась обратно, за окном уже стемнело, и по всему блоку разносились аппетитные запахи еды. Омега ещё лежал какое-то время, просто ощущая их, пока внутри что-то тепло ворочалось. В его доме никто не готовил – времени и желания не было у его домочадцев, так что если он и хотел чего-то домашнего, то учился этому сам по видеоурокам в интернете.              От воспоминаний о прошлом его отвлекло журчание в животе. Желудок напомнил ему, что последний раз омега ел ещё до чего-то смутно похожего на прогулку с Юнги. Он сел на кровати, пережидая лёгкое головокружение и прислушался к себе. Ватная слабость никуда не делась, но как будто стало немного легче. Парень уже даже понимал, где находится и что он больше не спит. Жить было можно. Чимин спустил ноги на ковёр, поднялся кое-как с кровати, держась за изголовье, и осторожно побрёл на запах.              Стоило двери его комнаты приоткрыться, как Хосок обернулся от плиты с такой скоростью, будто у него на затылке были глаза.              — Так! — половник в его руке взметнулся, как жезл регулировщика. — А ну быстро обратно! Куда ты встал вообще, кто тебе разрешал?!              — Я просто…              — Ложись, сейчас всё принесу! — сурикат уже наступал на него, тесня обратно в комнату всей мощью своей заботы. — И переоденься, слышишь? Ты так и валяешься в уличном, вон, весь мятый, кожа же не дышит. Пижаму надень. Всё, я не слушаю возражений, у меня суп выкипает! — и быстро убежал куда-то обратно к плите.              Но возражений он бы и не услышал. Оленёнок был слишком уставший, чтобы даже пытаться спорить с этим ураганом. Он вернулся обратно в комнату, послушно стянул с себя мятую одежду и влез в любимую пижаму с утятами, забираясь обратно под одеяло. Всё это время он чувствовал себя каким-то странно маленьким, как будто он снова вернулся в детство, когда во время даже самой сильной простуды, его опекали гувернантки, а он накрывался одеялом и плакал, потому что хотел, чтобы вместо них всех пришла мама. А при всём этом прямо сейчас кто-то командовал им, гремел посудой ради супа, который делали специально ради него. Кому-то было не всё равно, как он себя чувствует, и от этой простой и даже бесцеремонной заботы в груди щемило едва ли не сильнее, чем от молчащего телефона на тумбочке.              Хосок появился через пару минут – ровно столько, сколько понадобилось Чимину, чтобы улечься и натянуть одеяло до пояса. Дверь открылась плечом, потому что руки суриката были заняты подносом, на котором стояли глубокая тарелка супа с идущим от неё паром, плошка риса, стакан воды, ложка на аккуратно сложенной салфетке и даже почищенный мандарин, разобранный на дольки. И всё это лишь сводило что-то в груди сильнее, пока омега пытался не начать реветь как ребёнок только от проявленной заботы в его сторону.              — Так, сесть можешь? Давай, потихоньку, — друг дождался, пока он подтянется выше и устроится спиной на подушку у изголовья, и только потом торжественно водрузил поднос ему на колени. — Осторожно, горячее. Подуй сначала.              Чимин смотрел на тарелку и не торопился браться за ложку. Пар поднимался от супа тонкими завитками, вокруг пахло имбирём, бульоном и чем-то ещё, а омега сидел, глядя на всё это пару секунд абсолютно молча с какой-то странной меланхолией в глазах. Ему приготовили суп. Кто-то стоял у плиты, резал, помешивал, пробовал на соль, и только ради него. Он пытался вспомнить, когда такое случалось с ним в последний раз, и не мог. В его памяти были рестораны, повара, сервированные столы, идеальные ужины по расписанию, но ни одной тарелки супа, сваренной просто потому, что ему плохо.              — Эй, — Хосок уселся на банкетку напротив, сложил руки на груди и вздёрнул подбородок с самым непреклонным видом, на который только был способен. — Я предупреждаю сразу: я отсюда не уйду, пока ты всё не съешь. Могу сидеть хоть до утра!              Омега слабо хмыкнул, взял ложку, подул и сразу попробовал, замирая от вкуса. Суп был… настоящим. Не ресторанным, приготовленным строго по рецепту, а настоящим: острым от имбиря, наваристым, чуть-чуть пересоленным из-за волнения – и от всего этого самым вкусным в мире. Так выглядела чужая домашняя жизнь, которую он часто представлял себе пару лет назад, когда нехватка близких ощущалась сильнее всего. В горле образовался ком, и Чимину пришлось опустить глаза в тарелку и очень сосредоточенно зачерпнуть вторую ложку, потому что ещё секунда, и он бы позорно разревелся над прямо над супом из-за переполняющих эмоций.              Сурикат заметил резко испортившееся настроение друга, решив не заострять на этом внимание. Чимин… он словно за этот вечер взвалил на себя какой-то особо тяжелый груз, о котором друг ничего не слышал до этого. И всё, что он хотел прямо сейчас – разгладить образовавшуюся складку между бровей омеги, унося с собой все его печали. Но, как бы он этого ни хотел, всесильным он никогда не был. А от того Чон просто набрал побольше воздуха и включился на полную громкость:              — Кстати! Я же тебе не рассказал. Пока ты спал, я спускался за солью к соседям снизу, так вот у них теперь живёт хомяк. Нелегальный, между прочим, хомяк, они его в кофейной банке пронесли. Назвали Директор. Понимаешь? Директор! Теперь у них можно официально говорить: «Директор снова всё сгрыз», это же есть кому-то рассказать, так и не поверят…              Он говорил и говорил: и про хомяка, и про то, что в супе секретный ингредиент и он не признается какой, и про своё занятие румбой, в которой он выучил уже целых восемь шагов, а девятый явно придумали враги человечества. И под этот бесконечный тёплый поток слов есть оказалось как-то легче. Чимин послушно работал ложкой, кивал и один раз даже засмеялся, чуть не поперхнувшись, так что тарелка опустела как-то сама собой, а за ней и рис, и все дольки мандарина в самом конце.              — Всё? — Хоби придирчиво заглянул в пустую посуду, проверяя, и просиял. — Всё! Вот теперь ты молодец. Вот теперь ты будешь жить. Давай поднос, я…              Договорить он не успел. Чимин отставил поднос на тумбочку сам, и вдруг резко потянулся к нему через одеяло, обеими руками, как ребёнок, молча и требовательно, и не успел сурикат сообразить, что происходит, как его уже обняли. Крепко, поперёк плеч, уткнувшись лицом куда-то в шею, и он почувствовал, как чужие пальцы сгребают ткань его футболки на спине.              — Спасибо, — глухо сказал друг ему в плечо. Голос у него подрагивал. — Спасибо тебе. Правда. Ты… ты весь день со мной возишься, и суп, и вообще… я не знаю, что бы я без тебя… — а потом слова закончились, потому что он всё-таки заплакал.              Его плечи затряслись, а сам омега тихо плакал, моча футболку соседа. Вся эта бесконечная неделя, Чонгук, свадьба, родители, преподаватели, скандалы, разборки… он так устал от всего этого. И одна единственная тарелка супа почему-то оказалась последней каплей, выпуская наружу всю боль, которую он так тщательно скрывал даже от самого себя уже просто по привычке.              Он прекрасно знал, что это только начало, что дальше будет только хуже, как бы он ни верил в обратное. Его совершеннолетие совсем скоро, а значит и свадьба не за горами. После которой Чонгук сможет проворачивать такое на постоянной основе, только рядом уже не будет Хосока… омега заплакал сильнее, сжимая друга в тисках.              — Ну ты чего… — омега замер на секунду, а потом осторожно обнял в ответ, устраивая ладонь у него между лопаток и легонько похлопывая, и голос у него самого предательски сел. — Ну чего ты, глупый. Подумаешь… — он шмыгнул носом, моргнул часто-часто, глядя в потолок, и сдался: — Так, всё, теперь и я плачу вместе с тобой. Отлично. Два дурака ревут просто так, вот это мы даём.              И Чимин засмеялся сквозь слёзы, не отпуская его, а Хосок засмеялся тоже, потому что в этом было что-то необъяснимое. Не в супе, не в вечере и даже не в погоде за окном. А в том, что два одиночки-неудачника случайно встретились здесь, среди этих вычурных мраморных стен и золотых канделябров, найдя в друг друге что-то очень ценное, даже не называя это так.              Они так и сидели, обнявшись поверх смятого одеяла, в комнате, пахнущей имбирём, посреди самой жестокой страны на свете, – два омеги, у которых из всей защиты друг от мира были только они сами. И почему-то именно сейчас плеча друг друга им казалось достаточно. Хосок в какой-то момент попытался драматично высморкаться в салфетку с подноса, промахнулся мимо собственного носа, и это добило их обоих окончательно в перерывах между слезами и смехом.              А потом, где-то между очередным всхлипом и очередным смешком, стало легче. Не сразу, не резко – просто слёзы закончились сами собой, как заканчивается дождь, и появляется едва заметная радуга. Никто из них не сказал больше ни слова. Они просто сползли ниже на подушки, так и не разжав рук, и уснули прямо так, обнявшись, ещё до того, как за окном погасли последние фонари.              Всё воскресенье прошло примерно в том же режиме. Сурикат объявил себя личной медицинской службой оленёнка и отнёсся к этой роли со всей серьёзностью, на которую был способен: приносил еду по расписанию, которое сам же и придумал, менял воду, задёргивал шторы, когда Чимин засыпал, и включал телевизор на минимальной громкости, когда просыпался, чтобы «было не так тихо». Он не задавал вопросов, ничего, что не касалось бы бытовых вопросов вроде того, голоден ли его друг. Оленёнок целый день только и делал, что смотрел куда-то в окно, так и не находя силы ни на что, а потому сурикат лишь поджимал губы и уходил на кухню греметь чем-нибудь ещё, только бы не видеть потерянный вид омеги.              А ближе к вечеру Чон исчез на полчаса и вернулся с маленькой плоской баночкой без этикетки, наполненной чем-то полупрозрачным, пахнущим травами и почему-то мёдом.              — Вот, — он вложил её Чимину в руки с заговорщицким видом. — Мажь дважды в день. Утром и на ночь. Она поможет быстрее заживить раны.              — Что это?              — Мазь.       — Это я понял, — омега покрутил баночку в пальцах. — Но… она самодельная?       — Да ничего криминального! — уклончиво ответил гибрид и, поймав недоверчивый взгляд, всплеснул руками. — Просто… у одной женщины из прачечной бабушка раньше жила в Кархате. Они там свои средства делают… И всё, больше я тебе ничего не скажу, потому что обещал. Мажь давай.              Мазь холодила кожу и пахла так, что первые минуты хотелось чихать, но к ночи стянутое ощущение на щеках действительно стало слабее. Чимин лежал в темноте, слушал приглушённое бормотание телевизора за стеной – сурикат так и уснул на диване, не дойдя до своей комнаты, – и думал о том, что за весь этот бесконечный день Хосок так ни разу и не спросил, кто это сделал, почему он плакал или предложил пожаловаться администрации. И был за это безмерно благодарен.              

***

      

[ Babydoll – Dominic Fike ]

             Понедельник наступил безжалостно рано и первым делом напомнил о себе зеркалом. Пятна за воскресенье побледнели – мазь неизвестного происхождения честно отрабатывала свою загадочность, – но никуда не делись. Теперь они были не чернильно-чёрными, а грязновато-серыми с желтизной по краям, как старые синяки, и на бледной коже Чимина были заметны с любого расстояния. Идти с таким лицом на занятия означало добровольно подарить всей Академии новую серию слухов о «психически неуравновешенном», и на этот раз версии были бы куда ближе к правде, чем ему хотелось. Он, конечно, мог притвориться, что это новый тренд из соц. сетей и всё это – модный оттенок румян, но вряд ли бы это сочли за такой бред.              Так что омега вздохнул, выудил из ящика туалетного столика косметичку, которой ещё ни разу не пользовался за время в Тенере, и сел мучаться со всем безобразием с такой миной, как будто ему предстояло топить котят или что-то вроде того. Тон, консилер, ещё слой, пудра сверху. Он не любил краситься без особого повода – это было слишком муторно, долго, да и ощущения чего-то на коже его раздражали. Омега считал, что все эти фокусы с косметикой нужны тем, кто чувствовал себя неуверенно без этого, хотя для него все люди и так были прекрасны. Все, кроме одного слишком раздражающего мозазавра. Пальцы ещё помнили движения, и минут через двадцать из зеркала на него смотрел почти обычный Пак Чимин, разве что чуть более фарфоровый, чем всегда. Если не приглядываться – сойдёт. А продолжать дальше методично делать то же самое у него не было никакого желания.              — Готов? — Хосок уже топтался в прихожей в школьной форме, бини на голове и с разноцветным рюкзаком наперевес, придирчиво осматривая лицо друга, когда тот вышел. — Ого. Вообще не видно. Слушай, а меня так можешь? Не в смысле синяки, а в смысле вот это вот всё, скулы…              — Хоби…              — Молчу, — гибрид показал замочком на губы и припевая вышел из комнаты первым.              Они уже выходили, когда Чимин привычно повернулся закрыть дверь ключ-картой и замер. У самого порога, аккуратно прислонённый к стене рядом с их дверью, стоял букет. Настоящий, огромный, в огромной круглой коробке такого же цвета как и цветы, без единой надписи, и до того неуместный в строгом коридоре общежития, что первые секунды омега просто смотрел на него, ожидая, что тот исчезнет, как галлюцинация от недосыпа.              Цветы были странными. Не розы, не пионы, ничего из дежурного набора, который дарят, не приходя в сознание, он вообще не знал, как они называются. Крупные бутоны глубокого чернильно-лилового цвета с почти белой, светящейся сердцевиной, перемешанные с какими-то тонкими серебристыми ветками и мелкими соцветиями, похожими на застывшие брызги. Букет выглядел так невероятно, будто сошёл с фантазий самого омеги, что было ещё более немыслимо. Он был настолько большим, что казалось, что даже двое омеги вместе не смогут поднять его.              — Хоби, — Чимин кивнул на находку. — Тебе кто-то принёс, смотри.              — Мне? — сурикат вытаращился сначала на него, потом на букет. — Нет-нет, ты что. Кто бы мне дарил цветы, — он фыркнул, но к букету всё-таки шагнул, присел на корточки и с любопытством запустил пальцы в обёртку, вертя её в поисках хоть чего-нибудь. — Хотя погоди, может, тут… ага! Записка!              Из глубины бумаги он выудил маленькую плотную карточку кремового цвета, пробежал глазами по строчкам, и его брови резко поползли вверх. Он перевёл взгляд на карточку, потом на друга, потом снова на карточку.              — Чимин-а-а, — протянул он, поднимаясь и протягивая её омеге. — Это всё же, кажется, тебе.              Оленёнок с опаской взял карточку, не веря до конца в слова друга. Ни имени, ни подписи, ни даже инициалов – только несколько строк, выведенных ровным, почти каллиграфическим почерком, слишком красивым для студента:                     Ваши прекрасные глаза светятся, когда вы улыбаетесь. Они созданы для этого, а не для слёз. Надеюсь, этот небольшой подарок сможет хоть немного поднять Вам настроение.       Скорейшего выздоровления.       Он перечитал дважды. Слова были… слишком. Как будто по ту сторону писал граф, ещё и этим старомодно-вежливым языком, от которого по спине пробежал лёгкий холодок. Это было слишком странно. Кто бы стал дарить ему цветы? Он здесь лишь несколько недель, а из всех людей знает лишь преподавателей, Хосока с Юнги и чёртова Чонгука.              Скорейшего выздоровления?              Но кто ещё кроме Хоби и мозазавра мог знать об этом? Это было невозможно. Он не ходил в медицинский корпус, не обращался за помощью и даже не выходил из комнаты до этого. К тому же, как долго букет стоял тут и почему его никто не унёс? Не мог же это быть Хосок, который стоял рядом и таращился на карточку через его плечо с абсолютно честным непониманием на лице.              — Это был не ты? — на всякий случай уточнил омега.              — Я тебе суп варил, а не стихи писал, — оскорбился сурикат. — И вообще, откуда бы я взял такие цветы? Я такие вижу первый раз в жизни. Может… из администрации? Ну, типа, забота о студентах?              — Ага. Особенно про «прекрасные глаза», — Чимин повертел карточку. — Очень административно.              Они переглянулись. Версий не было ни у одного из них. Он не написал об этом даже Джину. И всё же кто-то не просто знал. Кто-то знал достаточно, чтобы выбрать момент, пока они спали, дойти до их двери в корпусе, куда посторонним вход был закрыт, и уйти незамеченным. По-хорошему, от такого букета вообще следовало держаться подальше. Но Чимин уже сидел рядом, гипнотизируя чернильно-лавандовый букет. Ведь… его любимый цвет точно не был известен никому, даже его младшая сестра не знала этого. А Сокджин не писал бы весь этот бред на записке…              В какой-то момент омега поймал себя на том, что рассматривает лиловые бутоны с почти детским восторгом, и разозлился на себя за это. Они был красивые. Непозволительно красивые, чёрт бы их побрал, ровно такие, какие действительно могли вызвать его улыбку и поднять настроение просто потому что они были.              И тут его кольнула мысль, от которой пальцы на обёртке сжались сильнее. А что, если это… Чонгук? Что, если это его кривой, невозможный, змеиный способ извиниться – отравить, а потом прислать цветы с запиской без имени, потому что произнести «прости» вслух этот человек не смог бы даже под пытками?              Чимин посмотрел на букет ещё секунду. А потом фыркнул, отгоняя эту мысль, как надоедливую муху. Бред. Это был полнейший бред. Чтобы этот самовлюблённый мозазавр умел писать такие слова? Да он скорее пришлёт счёт за испачканную ядом рубашку, чем сделает что-то подобное даже в качестве извинений.              — Так, ладно, — он решительно развернулся, открыл дверь блока обратно и кивнул на букет опешившему Чон. — Помоги пожалуйста. Иначе мы опоздаем.              — То есть ты оставишь себе цветы от неизвестного сталкера? — уточнил сурикат, уже прижимая руки к груди.              — Мы оставляем красивые цветы, — поправил Чимин, хватая за правую сторону коробки, чтобы затащить её внутрь. — А сталкера мы найдём позже и спровадим как можно дальше.              

***

             Занятия тянулись своим чередом, одинаково скучные и долгие, так что к обеденному перерыву оленёнок уже почти убедил себя, что находится в матрице, где всё повторяется каждый час. Его спасло от собственных самовнушений лишь то, что во время обеденного перерыва его сосед практически развлекал его, хоть как-то приводя в чувство для следующей половины занятий. Но даже так омега к своим почти восемнадцати был готов спорить на всё, что у него было, что понедельники придумали в Аду. Он даже не был уверен в том, что было раньше – понедельники или Чон Чонгук, но в любом случае котлы их стояли рядом.              Столовая гудела привычным ульем: сотни голосов, звон фарфора, очереди у зоны выдачи, где под стеклом выстраивались блюда, слишком красивые для школьной еды. Омега двигался вдоль раздачи с подносом, размышляя, брать ли десерт или Хосок всё равно поделится своим, когда взгляд зацепился за фигуру чуть впереди.              Уже знакомый разворот плеч и тёмные волосы, небрежно спадающие на лоб. Юнги стоял у самого края раздачи с полным подносом и с абсолютно сосредоточенным видом укладывал сбоку салфетки – ровно, одну к одной, как будто это была самая важная операция дня. При дневном свете, посреди шумной столовой, в обычной школьной форме он выглядел настолько буднично, что Чимин на секунду усомнился, тот ли это человек, что играл трагедии в лунной капелле и растворялся в закатах над обрывом. В любом случае, кажется, после их субботнего «молчания» рядом они уже даже могли назвать себя знакомыми. А поэтому ноги понесли его сами, даже не пытаясь анализировать.              — Юнги!              Хищник поднял голову. По его лицу пробежало что-то среднее между узнаванием и тотальной обречённостью, как будто он пытался спрятаться прямо там, но не нашёл ни единого способа и просто смирился с действительностью.              — Оленёнок, — констатировал он вместо приветствия. — Ты и здесь меня нашёл.              — Я тебя не искал, я за едой стоял, — честно возразил омега и, не давая ни себе, ни ему времени на раздумья, кивнул в сторону дальних столов у окна. — Мы с Хосоком вон там сидим. Пошли к нам.              — Что?              — Пошли, говорю, к нам, — протараторил младший, уже затягивая его за собой.              — Я не… — росомаха моргнул, явно пытаясь осознать масштаб происходящего. —Я обычно ем один.              — А теперь не будешь, — с готовностью констатировал омега таким тоном, будто уже всё было решено, и, перехватив поднос одной рукой, второй ухватился за край чужого. — Пошли. У нас место у окна и Хосок. Он громкий, но к этому привыкаешь. Он… эм… Ну, лучше ты сам увидишь. Пошли! — и потянул его за собой, даже не думая сдаваться.              Несколько секунд Юнги просто смотрел на розовую макушку, на сияющую физиономию, на пальцы, по-хозяйски вцепившиеся в его поднос, ведущие его куда-то, ища любой намёк на подвох. Вероятно, за всю его жизнь никто ещё не тащил его обедать с таким энтузиазмом, словно это не приглашение, а спасательная операция. Он мог бы отказаться. Одного его взгляда обычно хватало, чтобы люди сами понимали, что он не собирается слушаться их или идти у них на поводу.              Но в это раз вместо этого он тихо выдохнул через нос, то ли смирившись, то ли усмехнувшись, и просто шёл дальше за оленёнком, не сопротивляясь этому, как будто тот имел на это хоть какое-то право.              Хосок заметил Чимина издалека. Сначала он просто помахал рукой, но потом разглядел, что друг идёт не один, и его брови поползли вверх с такой скоростью, что чуть не унесли с собой его любимую шапочку, пока те быстро приближались. К моменту, когда они дошли до стола, сурикат уже сидел с идеально прямой спиной и лицом человека, который очень старается вести себя естественно и от этого выглядит максимально неестественно.              — Это Юнги, — объявил Чимин, ставя поднос и без церемоний усаживаясь. — Юнги, это Хосок, он мой сосед. Юнги мой… мой друг. Мы познакомились не так давно. В общем… Юнги будет обедать с нами.              — Буду? — переспросил хищник, повернув голову на гибрида, скорее уже для вида, потому что свой поднос всё-таки поставил.              — Будешь, — уверенно кивнул Пак.              Повисла пауза. Хосок смотрел на Юнги. Юнги смотрел на Хосока. Чимин смотрел на них обоих с видом довольного собой устроителя, совершенно не собираясь помогать. Он прекрасно понимал, как это выглядело со стороны: омега-добыча приволок за стол к омеге-добыче омегу-хищника, о котором почти ничего не знал даже всезнающий сурикат, и теперь эти двое сидели друг напротив друга, как представители держав на первых в истории переговорах.              Первым, разумеется, не выдержал Хосок:              — Так, ладно, я не могу, когда тихо, — выпалил он и просиял своей фирменной улыбкой на все тридцать два, протягивая руку через стол. — Чон Хосок, второй курс. Можно Хоби. Ты ешь острое? Если нет, не бери сегодня суп, он сегодня мстительный, я уже попробовал.              Мин посмотрел на протянутую ладонь. Потом на его широкую тёплую улыбку без единого двойного дна, светящую в его сторону с мощностью небольшого солнца. Что-то в его лице неуловимо дрогнуло, и он пожал протянутую руку, хотя не делал так уже пару лет точно.              — Мин Юнги… Эм… Ем.              — Отлично! Значит, выживешь, — обрадовался сурикат и тут же затараторил дальше. — Слушай, я… Ты с какого курса? На каком направлении учишься? А почему…              — Хоби, — мягко вмешался Чимин, подвигая ему молочный чай. — Дай человеку сесть. Устроишь допрос после еды.              — Это не допрос, это дружелюбие!              — У тебя они неотличимы.              Юнги, наблюдавший за этой перепалкой поверх своего подноса, издал короткий звук, подозрительно похожий на смешок, и оба соседа тут же обернулись к нему с одинаково довольными лицами, как будто он только что выдал им высшую награду. Хищник моментально сделал вид, что закашлялся, и с преувеличенным вниманием занялся своим супом.              Дальше пошло легче. Хосок, получивший молчаливое разрешение на «дружелюбие», сыпал историями об Академии, преподавателях и любимом супе, а сам Юнги отвечал в своей манере – коротко, суховато, но, к удивлению Чимина, отвечал, а не отмалчивался, и пару раз даже сам вставил ремарки, от которых сурикат сложился пополам от хохота. Оленёнок же сидел между ними, ел и чувствовал себя почти неприлично довольным. Он не смог бы объяснить, зачем ему это было нужно – зачем он вообще потащил нелюдимого хищника за их стол, которого сам ещё недавно так боялся, – но глядя, как гибрид росомахи спокойно ест суп под трескотню самого шумного омеги Академии и не выглядит при этом несчастным, омега думал, что, кажется, сделал сегодня что-то очень желаемое. Даже если оба его новых друга об этом и не догадывались.              Сурикат, наконец прикончивший свой обед, сразу же воспользовался шансом устроить настоящее интервью старшекласснику, даже невзирая на то, что сам хищник ещё ел. По правде говоря, Пак был практически уверен, что его друг съел всё в два раза быстрее, только чтобы поскорее этим заняться, даже если прямых доказательств у него не было.              — Так, ну ладно. Раз ты теперь с нами, то я должен узнать минимум. На каком курсе ты учишься?              — Выпускной, — Мин зачерпнул ложкой суп, не отрываясь от тарелки.              — О, ты старше нас обоих! А направление?              — Международное право.              — И ты живешь в корпусе хищников?              — Да, но в омежьем.              Чимин, сидевший между ними, почувствовал, как у него внутри что-то тоскливо сжимается. Вот оно. Сейчас Хосок обидится на эту стену из односложных ответов, Юнги окончательно закроется, и вся его гениальная идея с обедом умрёт, не дожив до десерта. Он уже открыл рот, чтобы как-то спасти ситуацию, но сурикат его опередил, причём совершенно неожиданным образом. Он покивал с абсолютно серьёзным лицом, отправил в рот ложку супа и невозмутимо выдал:              — А ты знал, что Чимин не переносит острое, — и тут же, без паузы, — и каждый раз всё равно берёт его, а потом сидит с красными ушами и делает вид, что так и задумано?              — Один раз было! — возмутился оленёнок.              — Три.              — Два!              — Три, я считал. У меня всё записано, — Хосок постучал пальцем по виску и повернулся к Юнги, ища поддержки. — Скажи, у него же уши красные даже сейчас?              Гибрид поднял взгляд от тарелки и посмотрел на Чимина, сразу же уделяя внимание его ушам, пока тот стыдливо пытался их закрыть своими маленькими ладошками.              — Красные, — подтвердил он.              — Предатели, — буркнул омега, утыкаясь в свой поднос, и услышал, как сбоку раздался смешок, но уже от росомахи, который тот и не пытался скрыть.              А после этого что-то неуловимо сдвинулось. Юнги ел так же неторопливо и говорил так же мало, но его плечи, всё это время державшиеся ровно и настороженно, как у человека, готового в любой момент встать и уйти, понемногу опустились. На следующий вопрос суриката он ответил уже даже целым предложением. Потом сам, без всякого допроса, заметил, что рис сегодня переварен, и Чон с таким жаром бросился защищать честь местной кухни, что чуть не опрокинул компот. Потом они каким-то образом дошли до спора о том, можно ли считать токпокки едой или это уже религия, и хищник, флегматично дожёвывая, вставлял в пламенные монологи Хосока по одной сухой ремарке – ровно в те места, где они звучали убийственнее всего.              — …и поэтому я считаю, что тот, кто убрал их из меню, должен понести ответственность! — закончил сурикат, потрясая ложкой.              — Уголовную, — кивнул Юнги.              — Вот! Вот! Он понимает! — Хосок ткнул в него пальцем и обернулся к Чимину с видом триумфатора. — Чимин-а, давай его возьмём к себе? Он так хорошо меня понимает!              Оленёнок не ответил, только засмеялся в очередной раз, почти что упав со стула, кое-как сумев удержаться. Он переводил взгляд с одного на другого и молчал в ответ на вопрос друга, потому что говорить ничего и не требовалось. Ещё десять минут назад он всерьёз боялся, что притащил за стол человека, который будет мучиться, коситься на дверь и уйдёт при первой возможности, возненавидев и обед, и самого Пака с его инициативами. А теперь он сидел напротив, лениво пикировался с его шумным соседом и выглядел при этом… нормально. Спокойно. Почти так же, как два дня назад, только теней под глазами будто стало меньше. И у него будто отлегло волнение, переставая считать в голове всю его идею глупой и безумной.              Разговор тем временем докатился до расписания на следующую неделю, и именно на этом месте Хоби вдруг встрепенулся, будто вспомнил что-то жизненно важное, и хлопнул ладонью по столу, заставив подпрыгнуть стаканы.              — Стойте. Стойте-стойте-стойте. В эту пятницу же! — он обвёл обоих взглядом, полным предвкушения. — Вы идёте?!              Юнги никак не отреагировал. Он просто опустил взгляд в тарелку и принялся сосредоточенно возить ложкой по остаткам супа, всем своим видом изображая, что вопрос прозвучал на неизвестном ему языке. Чимин же честно захлопал глазами:              — Куда?              — В смысле «куда»? — сурикат уставился на него так, словно тот спросил, какая сегодня планета. — На вечеринку начала года! Ты что, не слышал? Об этом вся школа неделю гудит… — он осёкся, вспомнив, с кем разговаривает. — А, ну да. Как же я мог забыть. В общем…              Чон отодвинул поднос, устроился локтями на столе и заговорил с интонациями настоящего экскурсовода, проводящего ему экскурсии по древней Антарктиде:              — Каждый год в честь начала учёбы устраивают вечеринку. Не школа, упaси боже, представь себе вечеринку от Академии – стоячие столики, речь директрисы и отбой в десять, — его передёрнуло. — В эту пятницу, в Лотусе. Это клуб в Корётхауне, центр Канджу. Знаешь, такой… — он пошевелил пальцами в воздухе, подбирая слова, — настоящий клуб. Бархат, мрамор, всё гудит и светится. Его держит Ли Кан Тэ, слышал про такого? Хотя откуда, — сурикат махнул рукой, продолжая. — В общем, ему двадцать четыре, раньше он учился здесь, но теперь просто даёт провести вечеринку в своём клубе для студентов старшей школы.              Всё это не звучало как что-то привлекательное, чтобы увлечь Чимина хотя бы на размышление о том, стоит ли ему идти туда. Сейчас он не хотел ни на какие вечеринки, тусовки или любые другие места, где было слишком много людей рядом, чтобы у омеги сохранялось хотя бы минимальное чувство безопасности. Вместо этого омега предпочёл бы завернуться в плед, заварить себе какао и читать любимую книгу.              — Короче, в пятницу в Лотусе будут только ученики нашей школы, — подытожил сурикат. — Музыка, танцы, никаких правил. Так что? Идём?              — Нет, — сказал Мин сразу, даже не поднимая головы.              — Я, наверное, тоже не… — начал Чимин.              — Так, — Хосок выпрямился и посмотрел на них обоих с выражением глубочайшего оскорбления. — Мне всё понятно – я сижу за одним столом с двумя дедами. Вам по восемьдесят? Может, вам ещё плед принести? А кроссворды?              — Я просто не люблю клубы, — пожал плечами оленёнок. Это было почти правдой. Правдой было то, что при слове «вечеринка» перед глазами у него немедленно всплыла раздвинутая штора актового зала и всё, что за ней происходило, и желание веселиться в местах, где может оказаться определённая мамба, стремительно приближалось к нулю.              — Хорошо, ты не любишь клубы, — покивал сурикат. — А ты? — он повернулся к Юнги, сощурив глаза. — Что не любишь ты?              — Людей.              — Прекрасно! Замечательно! — гибрид всплеснул руками. — Один не любит клубы, второй – людей, а я, значит, должен идти один и танцевать со стеной. Между прочим, — он ткнул пальцем в Чимина, — ты мне сам говорил, что тебе тут скучно и всё бесит. Вот тебе не скучно и не бесит, на один вечер! Там даже формы не будет! Ты хоть понимаешь, что это значит – увидеть всех этих «зомби» в нормальной одежде? Это же антропологическое событие! — а потом его палец переместился на Юнги. — А ты вообще молчи, у тебя тени под глазами глубже, чем моя тоска по токпокки. И тебе точно нужно проветриться без всей этой, — он обвёл руками вокруг себя, – мишуры.              Росомаха медленно поднял на него взгляд, явно решая, оскорбиться ему на это или нет. Всё же даже оленёнка и то он знал больше, чем этого неугомонного омегу, но того это, кажется, абсолютно не волновало. Он лишь просиял солнечно в ответ, как будто обижаться на него было бы преступлением.              — Ну пожа-а-алуйста, — он умоляюще сложил ладони, включая эгё на полную мощность. — Один вечер. Если будет ужасно – уйдём через час, я обещаю. Я даже заплачу за такси! Ну то есть попрошу заплатить кого-нибудь из вас, но идея моя!              Чимин прыснул. Юнги издал страдальческий вздох человека, которого приговорили к казни через веселье. Они переглянулись через стол – впервые как сообщники – и оленёнок с удивлением понял по глазам хищника, что тот уже сдался, просто не хочет признавать это первым. Собственно, как и он сам. В конце концов, вероятность встретить Чонгука на студенческой вечеринке была ничтожной – такие, как он, не ходят туда, где веселятся простые смертные. А посмотреть на Лотус и правда было любопытно, как бы он ни отрицал это даже в своей голове.              — Ладно, — сказал Пак. — Один вечер, и потом не проси ни о чём ещё два месяца!              — И если там будет ужасно, мы сразу уйдём, и вы не бросите меня одного, — добавил Мин, отрезая все протесты.              — Да! — Хосок вскинул кулаки вверх с таким ликованием, что на них обернулись с соседних столов. — Пятница! Лотус! Мы! Так, всё, теперь главный вопрос, — он резко посерьёзнел и наклонился ближе, понизив голос до трагического шёпота. — В чём вы пойдёте?              Судя по тому, как Юнги на секунду замер с ложкой в руке, а в его нечитаемых глазах мелькнуло что-то подозрительно похожее на трагедию, он себе этот вопрос не задавал. А Чимин от этого всё-таки упал со стула от смеха, сразу же смеясь с друзьями от этого только сильнее. Было в этом беззаботном смехе что-то такое, что могло развеять самые тяжелые тучи над ним, что-то необъяснимое, невидимое, но слишком дорогое, чтобы не держаться за это всеми своими руками сразу.              

***

             Неделя после этого пролетела в странном режиме, который Чимин про себя окрестил слишком спокойным, пытаясь насладиться даже таким. Его совершеннолетие приближалось слишком быстро, а значит и всё остальное, ради чего он оказался в Тенере, тоже. Но внешне всё было как обычно: занятия, конспекты, война в гляделки с Лефевр и ставшие какими-то даже традиционными их обеды втроём.               Внутри же он существовал в состоянии ровной, отшлифованной до блеска ненависти. Он больше не строил планов мести и не перечислял кары небесные – всё это осталось где-то на стоянке у главного корпуса. Теперь при одном упоминании Чонгука внутри него просто опускалась глухая стальная заслонка. Когда на истории кто-то за спиной шептался об очередных подвигах наследника Чонов, омега вставал и пересаживался. Когда Хосок однажды по инерции начал фразу «а кстати, говорят, Чон…» – Чимин посмотрел на него так, что сурикат подавился окончанием и до вечера рассказывал исключительно о токпокки. Он не хотел слышать это имя. Не хотел знать, где тот и что делает. Если бы существовал способ вырезать из языка два слога, он бы заплатил любые деньги.              Ко всему прочему его мать так и не ответила. Ни на одно из сообщений, включая новое, отправленное во вторник назло самому себе:              

У меня всё хорошо

             Под которым даже «прочитано» так и не появилось. Омега уже перестал проверять переписку по десять раз на дню. Почти перестал. Но стал относится к этому как к таянию айсбергов в Антарктиде – не то, чтобы безучастно, но и недостаточно сопереживающе, чтобы из-за этого болела душа.              Хорошие новости тоже были. Его пятна наконец сошли. К четвергу от них не осталось даже желтизны – то ли мазь, которую ему всучил сосед, оказалась чудодейственной, то ли его организм справился сам, но вчера утром он впервые за неделю вышел из комнаты с чистым лицом и без двадцати минут работы кистями и консилерами за туалетным столиком. А от этого облегчение ощущалось практически физически. Он терпеть не мог краситься без повода: кожа под тоном не дышала, смывать всё это вечером было мукой, а главное – каждый слой корректора ощущался как ещё одна тяжесть на плечах.              К тому же Юнги странным образом стал в их компании уже полноценным её членом, как будто всё время был тут, никуда не уходя. Что уже само по себе было слишком неожиданным, чтобы не обращать на это внимание. Гибрид теперь обедал с ними каждый день: приходил со своим подносом, молча садился на своё место напротив Хосока, выслушивал очередной его монолог с тысячей деталей, вставляя свои убийственные ремарки и веселя этим всех троих.              Сурикат в нём души не чаял и уже дважды пытался выяснить его размер обуви «просто так, на будущее». И каждый раз, глядя, как эти двое – самый шумный человек из всех, кого знал Пак, и самый молчаливый из них же – препираются из-за переваренного риса, парень ловил внутри такое тёплое чувство, которому не было названия. Что-то вроде: вот это – моё. Впервые за долгое время у него было что-то своё, которое ему не надо было называть, делить с кем-то или получать только потому, что «надо».              В пятницу после занятий он сидел у себя в комнате, ожидая, пока настанет время собираться, немного тревожась от предстоящего похода в Лотус. Сосед все уши успел прожужжать об этой вечеринке, рассказывая всё подряд, что только делало хуже. Он почему-то иррационально боялся идти туда, словно хоть куда-то с его переездом в Тенере стало запретным.              Взгляд омеги в очередной раз зацепился за странный букет, стоявший на полу. Он был таким тяжелым, что они с Хоби еле дотащили его до комнаты Чимина, пыхтя по дороге. Они стояли уже четвёртый день, и даже не думали вянуть. Лиловые бутоны всё так же светились белыми сердцевинами, свежие, как в первое утро, что само по себе было странным. Чимин смотрел на них, и мысль, которую он отгонял от себя всю неделю, вернулась снова, настырная как муха.              Если это был Чонгук, почему он не подписан?              Вот что не сходилось. Он прокручивал это так и эдак, и картинка разваливалась каждый раз. Чонгук не делал ничего тихо. Чон Чонгук был человеком, который устроил порно-сцену перед тысячей свидетелей, в том числе его собственных преподавателей. Тот, кто каждый день, если верить школьным слухам, устраивал настоящие оргии у себя в комнате, куда хотели попасть практически все ученики школы. Альфа прижимал даже его к машине посреди открытой стоянки, ни капли не заботясь, увидит ли его кто. Всё, что делал этот человек, было демонстрацией силы, статуса, безнаказанности. Извиняться анонимным букетом, красивым почерком, делая омеги комплименты? Это было настолько не про него, что даже смешно.              Но он не мог понять, кто же это мог быть. Никто больше так и не объявился за это время, так и оставаясь в тени собственноручно подаренного букета, не делая никаких шагов больше. Если бы это был сталкер, разве не должен был он обозначиться и сделать что-то ещё? К тому же Чимин уже облазил весь этот букет вдоль и поперёк – там не было ни скрытых видеокамер, ни микрофонов как в детективных фильмах, только слои упаковочной бумаги и пиафлора.              Вопрос так и оставался висеть в воздухе, пока омега внимательно смотрел на лиловые бутоны, которые с каждым днём становились только краше. Кто бы то ни был, парень был ему благодарен за это. За то, что эти цветы так удивительно подходили ему, за чуткость и за комплименты в записке. Никто и никогда не говорил ему таких приятных слов искренне. А теперь он даже начал засматриваться на собственные глаза в зеркале, пытаясь разыскать там то, что нашел незнакомец с записки.       

[ BANKS – Beggin For Thread ]

             Но от мыслей его отвлёк мягкий стук из гостиной, за которым следом послышался топот, а потом и радостный вопль Хосока и чей-то второй голос, такой низкий и спокойный, который омега уже мог узнать и так. Омега бросил на цветы последний взгляд, отогнал все лишние мысли и вышел из комнаты на встречу своим друзьям.              За дверью, разумеется, обнаружился Юнги. Но не тот Юнги, которого Чимин привык видеть обычно – с завалившимися кругами под глазами и усталым видом вечно индифферентного человека. Этот Юнги стоял посреди их гостиной в окружении пакетов. Больших, глянцевых, матово-чёрных пакетов с логотипами, которые оленёнок последний раз видел, когда его мать вытянула его на шопинг перед отъездом в Канджу, чтобы обновить в тысячный раз его гардероб. В руках хищника было слишком много пакетов, даже больше, чем обычно скупала его мать-шопоголик, что уже само по себе было подозрительно.              — Что это? — спросил Чимин.              — Это, — Мин поставил последний пакет на диван и обвёл их обоих взглядом полководца, оценивающего войско перед битвой, — наша экипировка. Раз уж мы туда идём, мы должны всех убить наповал. Или хотя бы, — он на секунду задумался, добавляя после с самодовольным хмыком, — чтобы все подавились.              — Мне нравится твой настрой! — немедленно отозвался Хосок, уже по локоть зарывшийся в ближайший пакет.              А оленёнку не нравился ни один. Если честно, ему вообще не нравилась вся эта затея, и с каждым днём недели всё меньше. Он не смог бы объяснить этого даже себе, но что-то внутри него так настырно боялось. Не вечеринки, не клуба и даже не толпы. Он ловил себя на том, что боится Чонгука по-настоящему, а не с той привычной ненавистью-раздражением, с которой он прожил всё время до этого. Теперь всё было иначе – холодный страх прямо под рёбрами, поселившийся в нём словно из ниоткуда, постоянно донимал его. Так, словно кто-то оказался в его голове и настойчиво указывал ему именно эту дорогу. Раньше мамба был для него просто мерзким негодяем, с которым он не хотел проводить ни дня. Но теперь альфа был тем, кто мог отравить его ядом просто так, уехав и не оглянувшись. Оставить умирать или спасаться без противоядия – в любом случае его следовало опасаться больше, чем омега представлял себе изначально. Он был… не просто пугающим. Кажется, Чон Чонгук не обладал абсолютно ничем в душе кроме грубой силы и власти ядовитого альфы-хищника. Впрочем, слишком ожидаемо для кого-то такого как он. От таких мыслей хотелось никуда не идти, отказаться в последний момент, запереться в комнате и сидеть там ровно до выпускных экзаменов. Но отступать было поздно – Хосок уже вытащил из пакета что-то ярко-красное и издал звук, похожий на радость морского котика.              Дальнейшее Чимин запомнил как что-то, слишком напоминающее катастрофу. Гибрид росомахи, оказавшийся в вопросах стиля таким же немногословным и безжалостным, как во всём остальном, раздал им всем вещи, тщательно подбирая их для каждого из них. Чону досталось рубашка глубокого алого цвета, сидевшая на нём так, что сурикат минут пять просто крутился перед зеркалом, онемев впервые за всё их знакомство. Себе Мин забрал чёрный полупрозрачный верх, сквозь который при движении угадывалась бледная кожа и расслабленные брюки оверсайз. А Чимину в руки он положил чёрную шёлковую рубашку с вырезом, уходившим куда-то вниз слишком недопустимо, вместе с брюками из мягкой кожи, которые он принял за что-то другое, потому что нормальная одежда не могла быть настолько в обтяжку.              — Я это не надену, — сказал он.              — Наденешь, — сказал Юнги, переглядываясь с Хоби.              И он надел.              Шёлк оказался слишком приятным, окутывая его словно приятными прикосновениями, а кожа брюк была как вторая кожа, ещё больше вводя его в недоумение. Всё это слишком сильно отличалось от его рамок допустимого, к тому же так явно демонстрирующее все изгибы его тела, ничего не скрывая. Когда он только примерил всё это, становясь перед зеркалом, на на него уставился кто-то незнакомый – с открытыми ключицами, откровенным вырезом, уходящим куда-то под ремень. Он выглядел как что-то запретное, весь из чёрного блеска и розовых волос, которые на фоне этого чёрного вспыхнули ещё сильнее.              А потом ему даже не дали возможности отказаться, усадили перед туалетным столиком, и стало только хуже. Юнги встал за его плечом с кистями, которые извлёк из очередного пакета, и сосредоточенно что-то наносил на его лицо, не разрешая поворачиваться. Он бережно работал, каждый раз ругая Чимина, когда тот в очередной раз пытался подсмотреть. Дымка коричневых теней легла на его веки, размываясь к вискам, тонкая линия подчеркнула разрез глаз, что-то невесомое очертило скулы, и с каждым движением человек в руках Мина становился всё дальше от Пак Чимина, который ходил на пары и гулял ночью по общежитию в пижаме с утятами.              Тот, кто смотрел на него из отражения, был красивым. Непозволительно, вызывающе красивым. Его тёмные глаза в дымке казались огромными и глубокими, скулы резали свет, розовые пряди падали на лоб как наглый завершающий штрих. И именно поэтому ему стало не по себе. Это лицо обещало то, чего он не собирался никому давать. Оно было приглашением, написанным на нём без его согласия. Он хотел всего лишь пойти и оторваться с друзьями, послушать музыку и увидеть знаменитый клуб воочию, но никак не это.              — Я это смою, — он потянулся за салфетками. — Это слишком. Это вообще не я.              — Стоять, — две руки легли ему на плечи одновременно: Юнги с правой стороны, Хосок с левой.              — Чимин-а, если ты это смоешь, я объявлю голодовку, — сурикат встретился с ним глазами в зеркале. — Ты себя видел? Нет, ты себя видел?!              — Видел. В том и проблема.              — Тебе идёт, — сказал Юнги. Коротко, без нажима, как констатируют факт вроде переваренного риса. И почему-то именно это, а не вопли Хосока, заставило пальцы разжаться и оставить салфетки в покое. — Тебе не просто идёт, ты выглядишь невероятно. Хотя… подожди, — росомаха куда-то убежал, оставляя их одних, а потом вернулся обратно, уже на ходу раскрывая бордовую коробочку в своих руках. — Вот, это то, чего не хватает.              Он аккуратно надел ему в уши сережки из белого золота с подвесками из маленьких белых камней, слишком сильно похожих на алмазы, когда Чимин увидел какую именно коробочку притащил друг.              — Юнги, нет! Это слишком дорого, — Мин притащил им украшения Cartier, словно это была простая бижутерия, повергнув в этим в шок обоих друзей. — Ладно-ладно, я пойду. Но без украшений, ладно? Я… а что если я потеряю их? Ты подумал об этом?!              — Мне нравится, что ты уже согласился, — росомаха улыбнулся беззубо. — Но я купил это тебе, так что будет плевать, даже если потеряешь.              А потом всучил такую же Хосоку, преподнеся ему серьги-кольца и инкрустированные камнями кафы, даже уговорив его снять бини хотя бы на этот вечер. Этот Юнги слишком сильно отличался, но почему-то даже так оставался странным образом собой. Он позаботился и о себе тоже, добавляя сразу несколько подвесок себе на шею, лёгших на ключицы холодными нитями. И только после этого официально заявил, что они готовы к тому, чтобы сражать всех наповал.              Мин даже позаботился о транспорте, оберегая омег как настоящих принцесс и в который раз удивляя их этим. Как только они вышли из корпуса, машина уже ждала их у ворот. Чёрная, длинная, с молчаливым водителем, который подорвался сразу, как увидел росомаху поблизости. Хотя сам гибрид и отказался говорить хоть что-то, кроме «садитесь», они оба в очередной раз напряглись, хоть и послушались приказа друга.              Как только они все забрались внутрь, Юнги назвал точный адрес, и машина тронулась, оставляя Академию где-то там за спиной, они трое будто только тогда осознали, что они и в правду всё это делают.              Хосок на заднем сиденье немедленно устроил фотосессию всех троих, потому что сам не верил, что когда-нибудь пойдёт в клуб вместе с друзьями, один из которых вообще хищник. Юнги же смотрел в окно на убегающие огни блокпостов, думая о чём-то своём, каждый раз удивляясь тому, что успел завести друзей в лице добычи из-за простого любопытства омеги с цветастой пижамой, что так нагло ворвался в его молчаливое царство и уже успел всё перевернуть. А Чимин сидел между ними, ловил своё отражение в тёмном стекле и вдруг подумал о чём-то противном, царапающем откуда-то сбоку.              А не должен ли он был сказать Чонгуку?              Ну, что он едет в город. Ночью. В клуб. Всё-таки их помолвка была лишь вопросом времени, которое непременно наступит совсем скоро. А до тех пор, пока Сокджин не заберёт его отсюда куда-то подальше, ему следовало быть хорошим мальчиком и никак не выдавать себя.              С чего бы ему это делать?              Мысль о том, чтобы отчитываться перед кем-то вроде мерзкого змея, была слишком глупой, чтобы он раздавил её в своей же голове с мстительным удовольствием. С какой стати он должен перед ним отчитываться? Этот человек отравил его ядом, даже не сказав об этом. Что было бы, если бы Чимин не смог дойти до своей комнаты, добравшись до заботливых рук Хосока, так и рухнув где-то на полу в холле? Он практически уверен в том, что ни один человек так и не подошёл бы к нему, просто проходя мимо как рядом с мусором. Чон Чонгук распорядился его жизнью, его переездом, его будущем, ни разу даже не поговорив с ним нормально. Так, словно Чимин такой же человек как альфа. Тот никогда не относился к нему наравне, всегда оставляя функции пуфика. Значит, и Пак Чимин не будет.              — Так, — Хосок сунулся между сиденьями, сияя ярче собственной рубашки. — Правила вечера: веселимся, танцуем, ни о чём не думаем. Кто грустит – платит за напитки. Возражения?              Но возражений не было. Машина мягко набрала скорость, унося их сквозь темноту саванны туда, где над горизонтом уже разгоралось электрическое зарево Канджу. Пока каждый из них троих размышлял о своём.              

***

      

[ The Weeknd – The Hills ]

      Лотус было видно – и слышно – задолго до того, как представительский Лексус вообще остановился у входа. Главная улица Корётхауна сияла вывесками и неоном, но клуб выделялся даже отсюда: роскошное здание в несколько этажей, облицованное тёмным камнем, гудело изнутри низким басом и переливалось тёплым медным светом, стекавшим из высоких окон прямо на мостовую. У входа выстроилась очередь из машин куда дороже какого-нибудь обычного дома в Канджу, а сам вход охраняли такие амбалы, что рядом с ними даже блокпосты Академии показались бы дружелюбными.              Один из них, гибрид не то быка, не то чего-то похуже, лениво сверял лица прибывающих со списком в планшете, и под его взглядом хотелось на всякий случай извиниться заранее. Но как только он увидел среди них Мина, почему-то поклонился и пропустил их без очереди, получая от самого Юнги лишь небольшой кивок головы. Амбал лишь скользнул взглядом по троице, задержался на секунду дольше положенного и молча отодвинул тяжёлую дверь. А за ней их троих проглотило в оглушающей музыке и запахе чужих феромонов.              В помещении стоял полумрак, прошитый лучами света, освещающим бархат глубоких оттенков на стенах, тёмный мрамор под ногами и золото повсюду – в перилах, в светильниках, в длинной стойке бара, тянувшейся вдоль стены тёплой сияющей рекой. Внизу, перед сценой, ходуном ходил танцпол с плотной живой массой тел, двигающейся в такт музыке. По краям зала прятались в нишах диваны и столики. Выше, куда уводила широкая лестница с кованными перилами, тянулся второй этаж – балконы с мягким золотистым светом, для VIP-гостей. Вечеринка была в самом разгаре: они приехали не к началу, и клуб уже жил своей жизнью, не особо заботясь о правилах и приличиях.              Чимин ощутил взгляды кожей раньше, даже чем успел сделать десять шагов внутрь клуба. Головы поворачивались одна за другой, разговоры спотыкались, кто-то толкал соседа локтем, когда они проходили мимо. Их жадно разглядывали, абсолютно в открытую, забыв вообще про всё остальное. Ещё утром эти же люди прошли бы мимо них в коридоре, не заметив. Но сейчас их хотели съесть глазами всех троих, целиком и полностью, не оставив ничего после себя.              — Ничего себе! — Хосок наклонился к ним, перекрикивая музыку, и его лицо сияло чистым восторгом. —Я же говорил, что тут будет круто!              И странным образом, пока он знал, что он в компании друзей, эти взгляды не пугали его так, как могли бы. Вместо привычного брезгливого сжатия внутри пришло что-то другое, шальное и лёгкое, поднявшееся откуда-то с первой текилой, которую Юнги молча заказал на троих у барной стойки. Они не договаривались, что будут ходить группой или что будут держаться один за одного, так что сразу после этого позволили себе наслаждаться атмосферой, не заботясь ни о чём таком. Сначала Хосока утянуло в толпу, который уже не мог сопротивляться звуковым волнам, полностью отдаваясь танцам. Потом Юнги, который необъяснимым образом просто испарился среди толпы, теряясь где-то между людей. А потом и самого Чимина, который осторожно ступал вглубь людей, чуть не забыв как вообще танцевать.              Они танцевали чуть порознь – Хосок где-то слева, в эпицентре чужого веселья, Юнги дальше, среди своей «орбиты», а сам Чимин ближе к краю танцпола, – и какое-то время всё было просто хорошо. Бас в груди, текила, мягко ступающая по организму, и ничего лишнего в голове.              Но потом омега словно почувствовал взгляд, достающий его откуда-то сверху. Он был не таким, как те взгляды, что липли к ним с самого начала, как только они переступили порог Лотуса. К этим он уже почти привык, они были горячими, жадными и слишком глупыми, чтобы уделять им внимание. Его просто хотели раздеть и не более того. Только этот был другим. Тяжёлым, властным, как будто хотел одним взглядом пригвоздить его к полу, не давая выбраться. И уже охмелев, а от того не чувствуя никакой опасности, он поднял глаза и замер сразу после.              Наверху, прямо у кованных перил VIP-зоны в тёплом золотистом свете стояли двое. Но глазами омега словно в цель наткнулся прямо на змея, который не мигая прожигал его в ответ. Рядом с ним стоял его друг. Техён, кажется. В шёлковой рубашке, опираясь на перила и с сигаретой в длинных пальцах, дым от которой поднимался ровной струйкой верх, хоть тот сам не двигался. Он тоже смотрел вниз, куда-то на танцпол, левее Чимина, не привлекая к себе никакого внимания. А прямо по центру со стаканом виски в руке стоял Чонгук. Альфа был одет в чёрную рубашку с закатанными рукавами, являя из-под них очертания собственных татуировок. Он не выглядел как кто-то, кто переживал или был зол, но его взгляд был другим. И был прикован к одной-единственной точке внизу – к розовым волосам, вспыхивающим под лучами света посреди чужого танцпола. Даже с такого расстояния Чимин увидел, как медленно поползла вверх его бровь. Мамба не двигался, не ухмылялся и не прожигал в нём дыру – он просто поднёс стакан к губам и сделал глоток, продолжая смотреть поверх кромки стекла с выражением, которое омега не смог прочитать.              И почему-то именно от этой нечитаемости по спине, вопреки всей текиле и всему шальному веселью вечера, пробежала искра раздора, которую он не захотел тушить.              Чонгук приехал сюда минут двадцать назад, не думая о том, что в действительности проведёт здесь даже пару часов. Тэ как-то удалось вырвать его среди дел, чтобы проветрить голову, но на большее чем просто виски он способен не был. Но каково же было его удивление, когда среди всех этих потных тел снизу он обнаружил омегу прямо внутри толпы. Он не хмурился, не прожигал никого взглядом, просто пил свой виски мелкими глотками, наблюдая за танцполом. Только бровь, приподнявшаяся при виде розовой макушки, так и не вернулась на место.              Какого чёрта тот здесь делал?              Вопрос крутился в голове, раздражая сам собой. Не тем, что оленёнок веселился, – на это Чонгуку было ровным счётом плевать. А тем, как всё не вовремя. Его переговоры отменились, а заказ перехватили чёртовы японцы прямо перед тем, как приехать сюда. Альфа лишь пытался унять раздражение, когда глупый оленёнок попался на глаза, выводя из себя ещё больше. До официального объявления оставались считаные дни. Через неделю имя Пак Чимина будет стоять рядом с его собственным во всех сводках Тенере, каждое движение этого омеги начнут разбирать под лупой, взвешивать, оценивать – и первым же вопросом станет, почему будущий супруг наследника Чонов скакал полуголым по чужому танцполу в обнимку с каким-то мусором. Он творил многое, но для «общественности» ему нужна была лишь безупречная картинка, ради которой всё это и затевалось. Но вот часть её прямо сейчас внизу блестела открытой кожей и обтягивающими всё тело вещами прямо на весь Лотус, и так привлекая слишком много внимания к своей персоне. Мамба сделал ещё глоток и ничего не предпринял, даже не пошевелился, продолжая смотреть, как омега отвёл от него взгляд, испаряясь в толпе.              Юнги, не спрашивая никого, вытянул друзей из пьяной толпы, кое-как добравшись до бара. Он поднял три пальца вверх, ничего не спрашивая, указал бармену, сразу после отворачиваясь обратно к друзьям. Они даже не успели ничего сказать, когда прямо за спиной росомахи уже выставили три шота текилы с солью и лаймом.              — За нас! — сурикат сразу схватил свой шот и попытался чокнуться сразу с обоими одновременно, едва не расплескав половину. — Нет, стойте, за нас и за эту ночь! Нет, погодите, за нас, за эту ночь и за то, что я вас вытащил, скажите спасибо!              — Спасибо, — хором отозвались оба остальных, и Чимин, не дожидаясь продолжения тостов, опрокинул свой шот залпом одним движением без соли и лайма, даже не поморщившись от этого.              Мин, наблюдавший за этим, одобрительно приподнял бровь, ухмыляясь другу:              — Женева, — пояснил омега, пожимая плечами.              — Уважаю Женеву, — сказал друг и выпил свой так же.              Обратно на танцпол их вынесло уже другими – горячее, легче и почему-то злее. Толпа приняла их мгновенно и уже не отпускала: вокруг сразу стало тесно от чужих тел, улыбок и рук, ищущих повода оказаться ближе. Хосок был в своей стихии – он смеялся, танцевал со всеми подряд, менял партнёров каждую минуту и умудрялся при этом держаться чётко в своих границах, легко и весело выкручиваясь из любых объятий, становившихся слишком настойчивыми. Ему было просто хорошо, и это хорошо расходилось от него волнами.              Юнги было не просто хорошо. Юнги вышел на охоту.              Чимин заметил это по тому, как изменился его взгляд – ленивый прищур скользнул по толпе, выбирая, и остановился на высоком альфе в рубашке с ослабленным галстуком. Симпатичный, статный, явно не из Академии – он выглядел старше. Чимин видел его первый раз в жизни, да и сам омега судя по всему, тоже. Но, кажется, это не имело никакого значения для гибрида. Хищник просто шагнул к нему, что-то сказал на ухо, и через минуту они уже близко танцевали в одном ритме. Мин улыбался незнакомцу так, что у того на лице проступало недоверчивое счастье человека, выигравшего в лотерею, в которую не играл. А потом, в какой-то момент, между двумя ударами баса, Юнги взял его за галстук. Намотал на кулак, потянул к себе… и поцеловал.              Альфа охренел от удачи ровно на секунду, а потом ответил, вцепившись в чужую талию. Но Чимин, застывший в паре метров, видел то, чего не видел счастливчик: глаза Юнги были открыты. И смотрел он не на того, кого целовал. Поверх чужого плеча, сквозь дым и лучи света, он смотрел вверх, куда-то на балкон, причём почему-то прямо на друга Чонгука, не отрываясь ни на мгновение, словно играя в поединок.              А потом прямо наверху, в руках Техёна раздался неслышный хруст, а из его руки кусками выпадал граненный стеклянный стакан, на что альфа совсем не реагировал. Виски тёк по его пальцам, по запястью и даже закапал на пол. Но он не разжал кулак. Так и стоял с осколками в ладони и смотрел вниз с абсолютно неподвижным лицом.              Это было странно, потому что до этого маленький оленёнок ни разу не замечал, чтобы те пересекались даже глазами в Академии, упорно игнорируя один другого как незнакомцы.              Они были знакомы?              А Юнги в это время рассмеялся почему-то сбоку, прямо в чужие губы, даже не прерывая поцелуя. Только отвёл взгляд, продолжая углублять поцелуй и позволяя незнакомцу взять его за талию, притягивая ближе. Пока наверху альфа просто ушёл вглубь зоны, полностью теряясь из поля зрения наблюдавшего за ним омеги.              Самого Чимина к тому времени тоже зажало. Двое весёлых и таких же нетрезвых как и он альф пристроились с двух сторон, обнимая его в танце: чья-то ладонь легла на талию, чья-то на плечо, кто-то смеялся ему в макушку. А парень просто позволял им это, не переходя никакие границы, наслаждаясь процессом. Его тело двигалось само, текила гудела в крови, и впервые за все эти недели ему было плевать на правила, статусы и приличия. Он танцевал между ними, ловкий и скользкий, как рыбка, не позволяя ладоням съехать ниже и никого не подпуская к своим губам, когда в какой-то момент почувствовал очередной взгляд, направленный на него.              И теперь он точно знал, кому он принадлежал.              Вместо страха, который грыз его всё это время, внутри вдруг вспыхнуло что-то злое и яркое, как спичка. Ну и пусть смотрит этот мерзавец. Какое Чимину вообще дело до того, куда направлен взгляд мозазавра? Всё время до этого до омеги только и доносились истории отовсюду о его сексуальных похождениях, огромном члене и целом фан-клубе, который в любое время дня и ночи готов расставить ноги перед этим мудилой. Проблема заключалась лишь в том, что омега делал всё, чтобы эти истории не слышать. Но Чон Чонгук, казалось, трахался со всем, что двигалось, так что это было просто невозможно. Да что там истории и слухи, когда сама церемония открытия, первое, что этот человек показал ему в Тенере, во всей красе и на глазах у тысячи свидетелей, было минетом от какого-то альфы, которого после этого на время перевели на домашнее обучение. Чимин наивно думал, что раз уж их приговорили друг к другу, они хотя бы будут делать вид. Изображать верность на публику, как положено в этих их драгоценных договорных браках. Ценить репутацию и поддерживать образ. Но Чонгуку было демонстративно плевать на всё это. Так почему Чимину не должно быть?              Он поднял голову. Нашёл глазами балкон, тёмную фигуру у перил, вертикальные зрачки, направленные точно на него. И, не переставая двигаться в чужих руках, посмотрел в ответ упрямо, даже не мигая. А потом улыбнулся. Медленно, на самой грани наглости, не чувствуя никакого страха внутри.              Смотри. Видишь? Мне тоже похуй.              Чонгук не двинулся. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Он просто смотрел ещё секунду, две, три, а потом спокойно допил виски, поставил стакан на перила и ушёл. Без ухмылки, без взгляда напоследок, без единого жеста. Просто развернулся и растворился в мягком свете верхнего этажа, как будто там не было ничего, достойного его внимания.              Омега был готов к чему угодно – к ярости, к сцене или хотя бы к тому, что альфа покажет собственное раздражение. Но тот не сделал ничего, от чего Пак сначала растерялся, продолжая смотреть на то же место, где только что стоял альфа. Улыбка сползла с его лица сама собой. Руки альф всё ещё лежали на его талии, бас всё так же бил в грудь, но злая спичка внутри догорела и погасла, оставив после себя странное, сосущее чувство. А потом просто позволил выкинуть зудящие мысли из головы, разворачиваясь спиной к балкону и продолжая танцевать.              Зудящие мысли растворились в басах, к Чимину вернулся его кураж, и они втроём даже успели снова пересечься в толпе – Хосок утащил их обоих в какой-то безумный синхронный танец собственного изобретения, Юнги, уже избавившийся от своего жертвенного альфы, снизошёл до участия в этом шабаше, и они смеялись, сталкиваясь плечами, пока музыка не разнесла их снова в разные стороны. Всё было просто хорошо. Настолько хорошо, что омега почти забыл про присутствие мозазавра, и про его тяжёлый взгляд, и про сосущее чувство внутри.       

[ FEEL NOTHING – HEALTH ]

             Ровно до того момента, когда в толпе появились они. В толпе незаметно появились около шестерых людей с одинаковыми пустыми лицами в чёрных костюмах и с одинаковыми прозрачными наушниками в ухе. Они двигались сквозь танцующую массу не расталкивая, не крича, просто проходя мимо чётко к цели. И в какой-то момент толпа сама расступалась перед ними. Они разделились ещё на подходе к танцующим друзьям, беззвучно и слишком слаженно. Трое из них взяли в кольцо Юнги, трое подошли к Чимину в то же время.              Чужие руки легли ему на локти с двух сторон, как будто он был самой настоящей вещью, а не человеком.              — Э-эй! — омега дёрнулся, оборачиваясь. — Вы кто такие вообще?! Руки убрали!              Но ему никто не ответил. Его просто повели куда-то в сторону от танцпола, и от этой молчаливой силы у Чимина вспыхнула уже не спичка, а целый пожар. Не имея особых сил противостоять здоровенным амбалам, волочившим его тушу куда-то в неизвестном направлении, он просто упёрся. Со всей дури, всем весом, каблуками в пол – его единственный способ сообщить немым мужчинам, что он никуда с этими людьми не пойдёт. С тем же успехом можно было упираться против прилива: один из костюмов, даже не изменившись в лице, просто перехватил его поперёк и поднял, и дальше омегу уже практически несли – над полом, сквозь музыку, и он извивался, шипел, бил ладонями по чужим предплечьям и в какой-то момент даже цапнул зубами чью-то руку, вложив в укус всю ярость своего вида. Но мужчина не издал не звука и даже не дёрнулся в ответ, только перехватил его поудобнее, как будто нёс вешалку, продолжая идти вперёд.              — Пусти! Пусти меня, я сказал!..              В отличие от Чимина Юнги вёл себя совсем иначе. Он дёрнулся ровно один раз, в первую секунду, когда испугался незнакомцев, подошедших к нему со спины. А потом вскинул взгляд наверх, молчаливо проверяя собственную догадку. Там, где весь вечер стояли две фигуры, слишком хорошо ему знакомые, теперь никого не было. Балкон был пуст, даже намёка на альф там не было. Ещё и оленёнок, извивающийся в чужих руках в паре метров от него, только добавил уверенности в собственном предположении. Это не мог быть никто другой, даже чёртов Кан Тэ был человеком Чонгука, как омега вообще мог об этом забыть.               И как только росомаха окончательно понял, что происходит, он перестал сопротивляться, послушно следуя за охраной. Только повёл плечами, сбрасывая чужие ладони, и пошёл сам, абсолютно ровно, но в кольце из троих амбалов. Даже если его зубы при этом были оскалены в таком зверином оскале, что люди расступались перед ним даже несмотря на тупоголовых бойцов рядом.              Хосок увидел их не сразу, увлеченный очередным танцем в кругу таких же заведённых студентов. Сначала его лицо просто вытянулось – что за бред, читалось на нём крупными буквами, – а потом сурикат сделал то, чего не ожидал, кажется, никто, включая его самого: бросился следом. Он врезался в толпу, растолкал танцующих, догнал конвой и с разбегу вцепился в рукав того, кто нёс Чимина.              — Эй! Эй-эй-эй, вы что творите?! Куда вы их тащите?! Отпустите его! — он дёргал чужой рукав, налетал снова и снова, цеплялся за локти, за плечи, за что доставал. — Помогите кто-нибудь! Да что вы все, слепые?!              Его отодвигали ладонью, как дверцу шкафа, просто убирая с траектории. Он возвращался. Его отодвигали снова. На четвёртый раз одному из мужчин, шедшему замыкающим, это то ли надоело, то ли что-то ещё: он просто взял суриката за шкирку, как котёнка, и повёл следом за остальными, даже не сбившись с шага.              А никто вокруг даже не обернулся. Ни один человек. Музыка глотала крики, свет резал толпу на вспышки, все были слишком пьяны, слишком веселы и слишком хорошо воспитаны этой страной, чтобы замечать, как через танцпол волокут трёх омег. Какие-то лица проплывали мимо – смеющиеся, потные, счастливые – и ни одно не повернулось им вслед. Праздник продолжался, как будто их здесь никогда и не было. Вот суровое напоминание Чимину о том, где на самом деле он был всё это время.              Их протащили вдоль стены, через неприметную дверь, вверх по узкой лестнице, где бас становился глуше с каждой ступенью, и наконец впихнули в помещение, о существовании которого снизу невозможно было догадаться, если ты не знал об этом заранее. Их буквально втащили в кабинет, обставленный слишком дорого даже для такого места. Но первым, что успел Чимин исследовать, был пол, на который он влетел сразу же. Омега не смог устоять, потеряв равновесие, его ладони проехались по паркету, колени ударились о дерево с глухим стуком, от которого зазвенело где-то в черепе, и несколько секунд он просто стоял на четвереньках, пережидая белую вспышку боли и глядя, как перед глазами плывут тёмные доски и отражённый в лаке свет.              

[ Kick It – NCT 127 ]

             Он не спешил вставать, быстро обводя взглядом помещение. Кабинет был большим и дорогим: тёмное дерево стен, тяжёлый стол и бар у стены с рядами бутылок. Вокруг горел приглушенный свет, но даже это не делало всю ситуацию лучше. Всю дальнюю стену занимало огромное окно, за которым внизу, как аквариум, беззвучно переливался танцпол, где сотни людей продолжали отрываться, даже не думая о том, что кто-то наблюдал за всем отсюда.              Что было ещё хуже – в кожаном кресле прямо за столом сидел Чон Чонгук. У него был стакан виски в одной руке, пока вторая расслабленно лежала на подлокотнике. Альфа даже не выглядел ни злым, ни пьяным, ни хоть сколько-нибудь взволнованным. В отличие от гибрида оленёнка, уже зло пыхтевшего от этого зрелища. Значит, весь этот цирк с недопохищением, амбалы, вцепившиеся в него как в халат на вешалке, было делом рук альфы. И текила в крови омеги не делала ситуацию лучше, лишь подливая масла в огонь и провоцируя его прямо сейчас рвануть на парня за столом, вцепившись ему ногтями прямо в лицо. Только чтобы смотреть на его мучения также, как этот чёртов мудак смотрит на его собственные, сам же их и организуя.              Они были в кабинете не одни. Помимо охраны, что приволокла их троих сюда, прямо за спиной Чонгука, слева от него, прислонившись к окну, стоял тот самый Техён, сложив руки на груди. Его лицо было безупречно спокойным, как и у самого Чона, и смотрел он в одну-единственную точку где-то на стене, так и не бросив ни одного взгляда ни на кого из них.              За его спиной рванулся Мин словно выходя из оцепенения. Он вырвался одним злым движением и успел сделать шаг к Чимину, но один из людей Чона перехватил его за плечи, жёстко, намертво, и хищник застыл в чужом захвате, тяжело дыша сквозь ниспадавший оскал.              А Хосок просто стоял в дверях, там, где его и отпустили, не смея пошевелится. Стоял, приоткрыв рот, и переводил взгляд – с Чонгука в кресле, которого впервые видел так близко, на Чимина на полу, который готов зубами был вцепиться в горло альфы, с Чимина на оскаленного Юнги, который будто оторвался от реальности, с Юнги на неподвижного Техёна у стены, что выглядел даже в такое время как настоящая скульптура. Омега никогда не думал, что окажется рядом с такими людьми, не говоря уже о ситуации. Поэтому он просто переводил взгляд тужа-обратно и по кругу, как будто пытался собрать из этих кусков хоть какую-то картину и не мог. Ещё минуту назад он рвался спасать друзей от непонятных людей в костюмах. А теперь он совсем не понимал, что происходит и почему их притащили сюда. Как и почему двое его друзей ведут себя так, будто знакомы с самыми влиятельными альфами Тенере, наплевав на всё.              В кабинете стало очень тихо. Только снизу, сквозь пол, доносился приглушённый бас – там, в аквариуме за стеклом, продолжался праздник. Пока Чонгук медленно поднёс стакан к губам, так и не проронив ни слова.              Чимин в это время медленно поднимался с пола, не желая и дальше подрабатывать тряпкой владельцу этого кабинета. Ладони саднило – паркет содрал кожу тонкими полосами, и в них теперь пульсировало чем-то горячим. Колени ныли. Где-то в глазах уже стояли слёзы – злые, жгучие, от боли и бешенства разом, – но он скорее умер бы прямо здесь, на этом дорогом полу, чем позволил хоть одной из них пролиться. Вместо этого он выпрямился упрямо, вскинул подбородок и поднял голову.              Чонгук смотрел на него. Не на разбитые ладони, не на съехавший ворот рубашки, а прямо в глаза. Спокойно, изучающе, поверх кромки стакана, как смотрел весь вечер, пока омега был на танцполе. Этот малыш определенно начинал выводить его всё сильнее, срывая любые защёлки его самообладания напрочь. Всё это время он давал ему насладиться свободой, хотя – кажется – это никто не оценил. Так что он собирался лишь преподать урок, прежде чем покинуть это злачное место и выпустить пар по-настоящему.              Юнги в руках охранников медленно повернул голову в сторону альфы сбоку. Их взгляды встретились, и впервые за этот вечер напрямую. Без балконов, толпы, чужих губ между ними, продержавшись несколько бесконечных секунд. В глазах Техёна было что-то такое, от чего пальцы Юнги сами собой сжались в кулак, так и не найдя выхода своего гнева. Ему почему-то захотелось запульнуть ему стаканом в лицо, чтобы больше никогда его не видеть и не вспоминать, но знал, что это не поможет. А потому даже не двинулся. Только челюсть его закаменела.              Хосок же продолжал стоять у двери, вжавшись лопатками в косяк, и не понимал вообще ничего. Его жизнь здорово перевернулась с появлением маленького закрытого ото всех омеги в соседней комнате. Ко всему прочему, он никогда и представить не мог, что однажды он будет хотя бы так стоять со своей первой и единственной тайной влюбленностью, когда как тот был занят совершенно другим. Он на него старательно не смотрел, потому что смотреть на него с расстояния меньше пятидесяти метров его организм не умел в принципе.              Эти двое всю его жизнь существовали где-то там, наверху, как погодные явления – их обходят стороной, на них смотрят издалека, к ним не приближаются. А теперь погодные явления находились с ним в одной комнате, и он даже не мог найти какого-либо объяснения этому.              Чонгук медленно сделал глоток виски. Поставил стакан на подлокотник. И произнёс негромко в абсолютной тишине, которую нарушали только доносившиеся звуки музыки снизу:              — И разве так себя ведёт мой будущий муж?              Он прекрасно знал, что делал. Сразу, как только он произнёс это, омега резко задрал свой подбородок выше, стреляя молниями в ответ. Никто из них на самом деле не хотел рассказывать об этом, тем более раньше времени, но удар стоил свеч.              Чимин был не идиотом, чтобы не понимать, как устроен мир. Он скрывал это не ради родителей, договоров или прочей ерунды, которая мало его волновала на самом деле. Вместо этого он лишь знал о том, как отреагируют его друзья на такое. Это происходило каждый раз, когда он пытался завести настоящую дружбу с кем-то. Сразу, когда они узнавали о том, из какой он семьи или на каком месте в списке Форбс они находились. И в этот раз он просто хотел подольше сохранять своих друзей и не видеть в их глазах страха или слепого почитания только потому, что он выходец из богатой семьи. Ему меньше всего на свете хотелось видеть это в их глазах. А этот человек сейчас просто взял и выложил её на стол перед всеми, только для того чтобы позлить младшего, в действительности даже не думая о его чувствах и жизни в принципе.              И молчание стало другим. Чимин почувствовал его спиной: как застыл у двери Хосок, удивленно переводя от одного к другому, как где-то у стены впервые за вечер моргнул Техён – даже он, его лучший друг, судя по короткой заминке в его неподвижности, слышал это впервые.              Юнги же моргнул первым из всех присутствующих. Потом очень медленно повернул голову к Чимину, и его брови поползли вверх:              — Погоди, — сказал он. — Так это ты? Ты – жених Чонгука?!              Чон у двери издал какой-то беспомощный звук, что-то между вдохом и всхлипом. Его взгляд заметался по комнате с удвоенной скоростью – Чимин, Чонгук, Чимин, снова Чонгук, – и на его лице проступил уже не страх, а чистая паника человека, у которого рушится картина мира. Его сосед, его Чимин-а, с которым они ели мандарины на полу и делили крышу над головой в буквальном смысле, – и семья, одно имя которой в этом городе произносили, понизив голос. Один из тех, кого он обходил так тщательно, просто чтобы не нарваться на проблемы.              Но Чимин ничего им не ответил. Не смог бы, даже если бы захотел – горло перехватило намертво. Он смотрел на Чонгука, только на него, и чувствовал, как от лица отливает кровь, как оно становится белым, каменным, чужим. Ярость внутри него больше не была спичкой. Она была бесшумной и очень холодной, и она требовала выхода прямо сейчас.              На столе, у самого края, стоял второй стакан. Полный, нетронутый, с идеально ровным янтарным зеркалом – кто-то налил его и забыл, или он стоял тут для кого-то, кто так и не пришёл – ему в принципе было без разницы, почему он тут. Чимин сделал шаг вперёд. Второй. Прямо под взором змея, который даже не собирался его останавливать. Омега молча взял стакан со стола – никто не успел даже шевельнуться – и одним движением, не размахиваясь, вылил его Чонгуку на голову.              Виски хлынул по чёрным волосам, побежал по лбу, по вискам, закапал с подбородка на чёрную рубашку, расползаясь тёмными пятнами. И эту секунду в кабинете не дышал никто. Потому что все, кроме самого Чимина, знали, чем всё закончится.              А потом рука Чона взметнулась и сомкнулась на его запястье, на той самой руке, что держала пустой стакан над его головой. Альфа даже не встал ради этого. Он просто сжал её, глядя снизу вверх сквозь стекающие по лицу капли, и в этих глазах с вертикальными зрачками было столько холодного, концентрированного зла, что пальцы оленёнка мелко задрожали, и стакан в них зазвенел о кольцо на чужой руке.              Но он не замолчал. Только наклонился ближе к мокрому злому лицу и выговорил тихо, но отчётливо, дрожащим от ярости голосом:              — Мне плевать, что ты мне сделаешь. Иди дальше шлюх своих еби. Нашёлся мне тут… морализатор.              И в этой звенящей тишине вдруг раздался смех. Негромкий, но совершенно неуместный – Юнги просто не выдержал. Он стоял в чужом захвате, смотрел на всё это – на мокрого наследника империи, на трясущегося от ненависти оленёнка, выглядящего как настоящий кусок золота – и смеялся, качая головой, потому что это было слишком. Единственный человек во всей Академии, который понравился ему по-настоящему, которому он собирался открыться со временем, доверяя… Он был не просто сыном какой-нибудь политической верхушки или богатой пустышкой, как и все остальные вокруг, он был ебучим будущим мужем Чонгука, которого ждали в Тенере как восьмое чудо света. Будущим мужем самого чёрного монстра из всех, которых Юнги знал за свою жизнь. Тем, с кем он вырос бок о бок и которого презирал всем сердцем как и третьего, кто был с ним с самого детства, таким же ебучим Ким Техёном. Вселенная определённо обладала чувством юмора, и юмор у неё был подлый.              Чонгук медленно перевёл взгляд с Чимина куда-то в пространство. Поставил пустой стакан омеги на подлокотник рядом со своим. И разжал собственные пальцы. После чего омега сразу отдёрнул руку, прижимая её к груди, и машинально начал растирать запястье, на котором остались белые следы чужой хватки, – и не заметил, не мог заметить в полумраке, как под этими следами, глубоко под кожей, уже начинало расползаться то, что проявится позже синевой прямо на том месте, оставаясь на молодой коже намного дольше прошлых следов.              Альфа неторопливо вытер виски с глаза тыльной стороной ладони. Спокойно поднялся из кресла, обошёл стол и дошёл прямо до младшего, пока тот отходил назад, только что готовый воевать со всем миром. Он отходил на шаг, ещё шаг, ещё, пока лопатки не упёрлись в холодное. Прямо за ним было стекло того самого окна, за которым внизу беззвучно бесновался чужой праздник. И дальше отступать ему было просто некуда, пока Чон только и делал, что подходил ближе.              Он даже не сказал ничего, только сомкнул сильно пальцы на подбородке омеги, запрокидывая его голову назад и вверх, так что затылок коснулся стекла, и теперь Чимин только и мог, что смотреть в одно место – в нечеловеческие глаза напротив, с которых всё ещё спадали редкие капли янтарной жидкости.              —Ты слишком глуп, чтобы думать логически, — произнёс альфа тихо, и от этого голоса внутри у Чимина всё превратилось в лёд. — Так что мне придётся преподать тебе урок таким образом. Запомни один раз, оленёнок, — он сжал руку сильнее, вызывая шипение. — Я никогда не прощаю подобные выходки. Никому.              — Мне больно, — выдавил омега сквозь сжатую челюсть.              — Тебе же плевать, — так же ровно ответил Чонгук с ехидной ухмылкой, даже не думая разжимать хватку от его слов.              Он смотрел ещё пару секунд на него, как будто что-то ища в глазах. А потом просто разжал пальцы, настолько резко, что омега просто осел на пол, теряя всякие силы. Ноги подкосились разом, как будто из него одним движением выдернули все силы до капли, и он осел вниз, не понимая, что происходит с его телом и почему оно больше ему не подчиняется.              

[ Angel – Massive Attack, Horace Andy]

      Но Чонгук на него уже не смотрел. Он развернулся буднично, стряхнув с пальцев остатки виски, и пошёл к двери, не взглянув ни на Юнги, ни на застывшего Хосока, ни на кого вообще, словно в кабинете больше не осталось ничего, достойного его внимания.              Следом за ним Техён сразу отлепился от стены. Прошёл через кабинет следом, прямо мимо Мина вплотную, почти коснувшись плечом, глядя строго перед собой. Пока Юнги смотрел в противоположную стену, не бросив на него ни взгляда, ни слова, ни даже полуповорота головы, словно два незнакомца, каждый из которых видел эту сцену в замедленной съемке.              И только когда дверь закрылась, и в кабинете осталось только приглушённое буханье баса снизу. Юнги стоял ещё неподвижно секунды три, а потом снова начал смеяться, хотя из его глаз текли слёзы. Он смеялся громко, взахлёб, запрокинув голову – смех бился о тёмное дерево стен и звучал в этой комнате дико, неправильно, как звон стекла в церкви, пока слезы продолжали течь из его глаз. Он смеялся, прижав ладонь ко лбу, и невозможно было разобрать, от смеха он плакали или от чего-то совсем другого. Но это сейчас было и не важно.              Хосок его смеха даже не услышал. Он уже летел через кабинет к стене, падая на колени рядом с другом.              — Чимин-а. Чимин-а, эй, вставай, они ушли, всё, слышишь, они ушли… — он тряс его за плечо, сначала легко, потом сильнее, и с каждой секундой его голос становился тоньше. — Чимин?..              А его друг сидел, привалившись спиной к стеклу с закрывающимися глазами. Они были приоткрыты, но смотрели в никуда – сквозь Хосока, сквозь комнату, сквозь всё. Он не вздрагивал, не отвечал, не моргал на своё имя. А его губы… Чон посмотрел на его губы и чувствовал, как у него самого леденеют пальцы. Губы Чимина синели прямо на его глазах. От краёв к середине, наливаясь мертвенным сизым оттенком, и лицо над ними стремительно теряло последние краски, становясь всё белее. На запястье, где он сжимал его от боли после схватки альфы, проступали такие же пятна. Чёрные, продолговатые, они расползались из-под кожи, как чернила в воде: и на руке, и на подбородке, и на скулах – везде, где чёртов змей прикасался к нему, вырастали ядовитые отметки.              Сурикат уже видел недавно такие пятна – всего неделю назад, когда его друг рухнул в его руки без сознания, чёрт знает как добравшись до комнаты. Теперь пазл в его голове складывался. Он уже тогда раздумывал о том, что всё это был кто-то из Class-X, но то, что этим кто-то был Чон Чонгук, он и представить не мог.              — Это что за хуйня, — прохрипел омега. Голос сорвался, он сглотнул и повторил громче, срываясь на панику: — Это что за хуйня вообще?!              И тут смех за его спиной оборвался. Вместо него Мин сорвался с места, быстро подходя к друзьям, вид к которым перекрывал диван рядом, и ужаснулся увиденному. Синева на губах распространялась слишком быстро, глаза Чимина уже были полностью стеклянными, а по медовой коже расползались чернеющие пятна. Всё веселье, вся злость, все слёзы стёрлись с него разом, оставив только одно единственное желание – помочь другу, прежде чем заниматься будь чем. Он резко вытер глаза тыльной стороной ладони и опустился перед омегой на корточки.              — Оленёнок, — он взял его лицо в ладони, повернул к себе, заглядывая в глаза. — Эй. Смотри на меня. Чимин.              Но в ответ ничего не было. Его зрачки оставались быть огромными, расплывающимися почти во всю радужку, и никак не реагировали ни на голос, ни на пальцы, щёлкнувшие перед самым носом. Оленёнок мелко дышал, хоть и слишком тихо, но никак не реагировал на всё происходящее, будто находился под действием каких-то препаратов.              Юнги потряс его ещё недолго, пытаясь прийти в чувства, прежде чем выпрямился рывком:              — Воды, — бросил он через плечо, уже разворачиваясь к столу. — Нам нужно дать ему воды, — он протянул бутылку Чону. — Смочи ему губы и попробуй влить немного, только голову держи прямо.              — Что с ним?! Юнги, что с ним происходит?!              — Делай, что я сказал!              Хосок развернулся к сидящему гибриду, пытаясь сделать всё так, как сказал Мин, пока тот уже потрошил кабинет. Он делал это быстро и зло, словно опаздывал куда-то: рванул один ящик стола, второй, перерыв всё содержимое и отшвыривая какие-то папки.              Ничего.              — Кан Тэ! — рявкнул он в сторону двери с такой яростью, что Хосок, пытавшийся поивший ни на что не реагировавшего Чимина, вздрогнул всем телом. — Кан Тэ, ебаный ты Кан Тэ!              Хищник направился к шкафу у стены, и оттуда сразу полетели бумаги, коробки сигар, какие-то бутылки. Но ничего, что он искал. Он прошёлся по полкам, сбрасывая всё, что закрывало обзор, даже заглянул за бар. Омега заглядывал везде, где могла лежать аптечка, чтобы хоть как-то помочь другу купировать приступ… Ни-хре-на он там не нашёл.              — Кан Тэ! — продолжал кричать омега, обыскивая кабинет. — Где ты, блять?! Это твой кабинет или что?! Кан Тэ!!              Но дверь так не открылась. Никто не пришёл – ни директор, ни охрана, ни одна живая душа, как будто весь этот этаж вымер ровно в ту минуту, когда за двумя альфами закрылась дверь. Внизу, за стеклом, продолжал беззвучно прыгать и переливаться танцпол. Они веселились, теперь до отвращения раздражая своими довольными лицами через стекло.              — Он не глотает, — голос Хосока дрожал уже в открытую. Вода стекала по синим губам Чимина и капала на чёрную блузу, так и не попадая внутрь. — Юнги, он не глотает, что нам делать, надо звонить кому-то, скорую, надо…              — Какую скорую, — Мин уже был рядом, опустившись на одно колено и закидывая безвольную руку Чимина себе на шею. — Ты первый день в Тенере? Или просто не знаешь, куда нас увезёт первая же машина, которая согласится приехать? — он глянул на друга в упор, и того передёрнуло от жестокости в глазах росомахи. — В Академии есть медицинский корпус. Это единственное место в радиусе ста километров, где нас не тронут. Берись с той стороны и пошли.              — А если по дороге он…              — Возьми его крепко, — повторил Мин ледяным голосом. — С той. Стороны.              Хосок не стал спорить, только подхватил друга, как и было велено, оставив все вопросы на потом. Вдвоём поднять одного хрупкого Чимина оказалось совсем легко, но слишком страшно. Голова омеги запрокидывалась назад, пятна только чернели сильнее, становясь ещё больше, словно яд разливался по юному организму волнами. Они огляделись в последний раз и поволокли тело к двери через разгромленный кабинет, мимо стола, с ужасом принимая реальность.              Машину Юнги вызывал на ходу одной рукой, второй крепко удерживая Чимина. И уже на узкой лестнице, где бас снова начал нарастать с каждой ступенькой вниз, Хосок случайно услышал, как хищник выдохнул сквозь зубы, говоря себе под нос:              — Держись, оленёнок. Только попробуй сдаться.