Эффект галстук-бабочки

Айзава лежал в спальном мешке под учительским столом. Внутри же у него всё кипело. Он прокручивал в голове сцену с раздеванием, и с каждым шагом она казалась ему всё более нелепой.

Он не заметил, как это сделал.

Он вспомнил, с какой готовностью начал снимать костюм. Это произошло машинально, без единой мысли. Момент, когда его пальцы сами собой потянулись к молнии костюма. Вжик — и всё. Простое, машинальное движение, отработанное годами.       Он не думал о том, что делает. О чем он думал? Мысль была сугубо практической. Никакого подтекста. Никакого скрытого смысла. Он просто экономил время. Он думал о показаниях, о кофе, о том, успеет ли он просмотреть эссе Мидории до начала урока.       Он смотрел на молнию, на рукав, на что угодно, только не на него. И только когда прохладный воздух коснулся обнажённой кожи, машинально поднял глаза и увидел, что Тошинори смотрит на него — с этим своим вечным, добрым, спасательным выражением лица, — до него дошло. Он осознал. Осознал — и замер, оглушённый не чужой реакцией, а собственным поступком.       Как будто другой человек, проявивший уязвимость сам, поворачивающийся к другим спиной, кашляющий в кулак уже не так стесненно обществом Айзавы, уже стал частью его рутинной, бытовой стороны жизни — настолько своей, настолько привычной, что перед ним не нужно держать дистанцию.       Он смотрел внутрь себя и с ужасом осознавал лёгкость, с которой он позволил себе быть «машинальным». Его пугала расслабленность, с которой он рационально отметил, что раздеться и дать о себе позаботиться это хорошая мысль.

Он сделал это слишком легко.

Почему? Почему он, человек, который вздрагивает от случайных прикосновений в толпе, который годами выстраивал вокруг себя кокон из шарфа и сарказма, который даже рукопожатия избегает без крайней необходимости засовыванием ладоней в карманы брюк, почему он, Айзава Шота, почти снял одежду перед Тошинори Яги с той же лёгкостью, с какой снимал её в одиночестве?       Зайти в прихожую, закрыть дверь, снять верхнюю часть костюма, остаться в майке и шортах, залезть в спальный мешок. Он делал это дома сотни раз. Но он был в коридоре, а не дома. А со стороны это выглядело... как? Даже если Тошинори понял, что его уставший и замученный бессонницей коллега настолько привык к его присутствию, что перестал воспринимать его как постороннего. Как будто его подсознание уже решило: с этим человеком — можно. С ним — безопасно. С ним — не нужно держать дистанцию. То в этом не должно быть ничего удивительного. Кто бы не расслабился рядом с Всемогущим? Рядом с тем, кто говорит «всё будет хорошо, потому что я здесь»? Айзава, которого Всемогущий спас от смерти, мог себе позволить расслабиться. Это всего лишь говорило о доверии и уважении коллег друг к другу.

Это просто профессионализм.

Он лежал под учительским столом, в классе 1-А зашумели студенты. Слышался ворчливый говор Бакуго, механический звук походки Ииды, смех Урараки. Минета заглянул под стол и тут же сбежал, как ошпаренный. Обычный день. Обычная школа. Скоро обычный урок.

Нет. Это не то…

Он, Айзава Шота, обычно не раздевается перед коллегами и товарищами без особой рациональной нужды, а если и раздевается при ком-либо, то делает это осознанно.       А тут — он снял костюм и знает, что снял бы его полностью. Он просто знает это, он может себе представить, как делает это, но не может представить, как он действительно делает это.       Его сковал незнакомый, робкий, почти детский стыд. Не за тело.       За что-то другое.       Это не стыд тела. Айзава был убежден, если бы он разделся прямо сейчас, это не вызвало бы у него ни смущения, ни колебаний, даже окажись он перед Всемогущим без белья и носков. Костюм и трусы — всего лишь одежда. Тело и каждая его часть, вплоть до волоса подмышкой — всего лишь инструмент. У всего есть своё предназначение и (природа мудра!) далеко не одно.       Он прагматичен, лишён ложной стыдливости и воспринимает тело не так, как привыкла Немури или те, кто теряет голову от её откровенного костюма что сейчас, что 15 лет назад, когда они сами учились в ЮЕЙ. Пока Мик бесцельно верещал о том, что у Каямы под плащом ничего нет, Айзава не глядя одобрял практичность этого решения.       Айзава не стеснялся чужих тел и уж тем более не стеснялся своего. Он не стесняется ни шрамов, ни сутулости, ни усталого вида. Он спокойно ест и даже спит в общих помещениях, переодевается в общей раздевалке после тренировок, не задумываясь о том, кто находится рядом. Его не смущает даже Мик, который может завалиться именно к нему в душевую, потому что не может не рассказать какую-то определенно важную вещь — Шота просто закатывает глаза и продолжает мыться. Тело для него — функциональная оболочка, и стыдиться её так же глупо, как стыдиться одежды. Тогда в чем же дело? Ему было неприятно внимание Всемогущего? Его попытка помочь? Его грубость? Да нет. Айзаве именно что понравилось.       Он ведь даже улыбнулся тогда. «Так мне идет? Хах». И Тошинори смотрел на него с обнадеживающим воодушевлением, и Айзава чувствовал себя... почти счастливым. Почти нормальным. Почти достойным того, чтобы на него смотрели без насмешки, без снисхождения, без жалости.       Как-то на секунду даже показалось, что на него глядят по-особенному. И в самом деле комплименты Айзаве делали редко, чаще за внешний вид он получал только непрошенные советы и справедливую критику. Получить внимание другого толка было действительно ново и по-особенному. Словно Айзаве действительно шла та чертова бабочка. Будто бы Айзава действительно может хотя бы показаться привлекательным молодым мужчиной.       Только вот… Всемо… Тошинори-то тут при чём? Он вообще ничего такого не имел в виду. Просто предложил помочь — как всегда. Это его суть. Его натура. Он не может иначе. Добрый, вежливый, бесконечно тактичный Тошинори Яги. Символ Мира, который даже сейчас, лишившись силы, продолжает спасать всех вокруг. И если Айзава, уставший и дёрганый, принял эту доброту за что-то личное — что ж, это его проблема. Это его глупость. Это его ошибка. Это он перешёл черту.

Он всё неправильно понял.

Всемогущий не виноват. Он не повёл себя неподобающе, чтобы сейчас Айзава мог снять с себя ответственность за свою небрежность. Всемогущий не виноват. Он не вторгался в личное пространство, хотя должен бы иметь склонность «пробивать» любую стену, раз его причуда целиком сосредоточена на махании кулаками. Он не выбивал из Айзавы открытость силой. Айзава открылся сам, у него была возможность отказаться и уйти. Но Айзава решил иначе. Он позволил Всемогущему проявить доброту по отношению к нему, он позволил ему себя — снова — спасти.       Айзава, легкомысленно шутя, позволил ему это не вопреки, а благодаря своему желанию.       Позволил и не заметил, как открыл себя, стал прозрачен, проницаем для чужого взгляда.       Айзава повёл себя так, будто они могли бы… Будто они уже... А они не. Они просто коллеги, они герои, они учителя, они мужчины, они два человека, работающие бок о бок. И да, Айзава мог положиться на такого коллегу, мог разделить с ним ответственность за детей, но и что с того? Вопреки доводам, Айзаву Шоту, про-героя, преподавателя ЮЕЙ немногим больше 30 лет от роду, сковал небрежный и робкий стыд. Нет. Это неправда. Это просто усталость. Он не спал нормально несколько недель — чего уж тут удивляться, что его рефлексы притупились. С кем угодно могло случиться. Случайность. Ничего больше.       Но мысль возвращается, перед глазами снова рукав и снова ошарашенное лицо Тошинори Яги.       Почему он вообще запомнил этот момент? Почему он до сих пор помнит, как Тошинори смотрел на него — с этим своим вечным желанием помочь, поддержать, спасти? Потому что он слишком долго был один? Потому что так и не обзавелся, несмотря на нежное сердце и жалость к каждой уличной кошке, семьей?       Он обрывает себя: перестань.       И мысленно возвращается к моменту, когда прохлада коснулась его плеча и вернула в реальность.

Он просто устал.

— Хватит, — сказал он себе тихо-тихо под нос, будто сквозь сон, и заворочался в спальном мешке. — Хватит себя жалеть. Каеру. Иди работай.

Было стыдно, что его это вообще волнует.

Когда он вылез из-под парты, класс 1-А встретил его привычным гулом. Бакуго, как всегда, сидел, закинув ноги на парту, и лениво препирался с Киришимой. Мидория что-то увлечённо записывал в тетрадь — скорее всего, очередной анализ чьей-то причуды. Урарака и Асуи болтали у окна. Иида уже стоял у доски с видом человека, готового отчитать любого, кто нарушит тишину. Минета получил от Джиро учебником по голове, и она удивленно переносила лицо, когда тот накрепко прилип к чужим волосам. Яойрозу, еле сдерживающая смех, не выдержала и расхохоталась. — Садитесь, — бросил Айзава, запинывая жёлтый спальник под стол. Гул стих. Айзава достал папку с планом урока. Правовые аспекты применения причуд в общественных местах. Скучная тема, но необходимая. — Откройте учебник, страницу двести сороковую. Мидория, прочитай первый абзац. Мидория, разумеется, не просто прочитал — он вскочил с места и зачем-то стоя продекламировал текст с такой страстью, будто это был не параграф из учебника, а клятва геройствовать напропалую, отдавая конечности. Чувствовалась сильная вдохновленность Всемогущим. И вдруг Айзава издал сухой кашель. Короткий, совсем слабый, будто воздуху что-то незначительно мешало. Когда что-то невесомое вырвались из горла — резко, неожиданно — Айзава подумал, что проглотил мошку или комара. Он кашлянул на всякий случай ещё раз, прижал ладонь ко рту и отвел её, уже готовясь выругаться. Только в ладони ничего не было, как не было раздражения во рту или горле. Айзава нахмурился, опустил взгляд. В раскрытой папке поверх разлинованной таблицы с фамилиями студентов лежали бледные-бледные, будто смущенные лепестки. Миролюбиво и нечаянно. Откуда они здесь? Он замер. Мозг отказывался обрабатывать увиденное. Бледно-розовые, сухие, будто развалившийся в ладони и унесенный ветром свежесорванный бутон. Совершенно неуместные в середине октября. Неужели этот кашель..? Или это чья-то шутка? — Айзава-сенсей, с вами всё в порядке? — раздался тревожный голос Мидории. Кажется, он что-то заметил, может, какое-то движение белых точек на фоне тёмного костюма классного руководителя. Айзава закрыл папку спокойным, усталым жестом, предвосхищая свой ответ. — Да, — безразлично ответил Айзава, будто вопрос был глупым. — Продолжай читать, не отвлекайся. Айзава встал у стола, держа папку параллельно полу, и чувствовал, как почти невесомая тонкая бумага ощущалась почему-то тяжёлой, как камень. Он положил папку на стол. — ...и таким образом, применение причуды в состоянии аффекта может быть квалифицировано как превышение пределов необходимой обороны... — бубнил Мидория, но Айзава не слышал ни слова. Он осторожно, стараясь не привлекать внимания, приоткрыл папку и заглянул внутрь. Лепестки всё ещё были там. Лепестки сакуры. В середине октября. Пять или шесть штук. Они чуть подрагивали от его дыхания, и это было самое жуткое зрелище в его жизни — жуткое и одновременно какое-то нереальное, как будто он смотрел на чужой сон. Этого не может быть. Это какая-то ошибка. Может, они залетели в окно? Попали в кофе? Но окна были закрыты. Кофе он пил из закрытого термоса Цементоса и не сейчас, ранним утром. А главное — он чувствовал лёгкий цветочный запах вкусовыми рецепторами внутри рта. Айзава осмотрел лепестки с недоумением, перевернул один пальцем, поморщился и уже собирался выбросить, но что-то его остановило. Какое-то смутное предчувствие, профессиональная привычка сохранять улики или просто иррациональное «надо разобраться позже». Ладно. Он разберется потом. — Дай мне свой учебник. Спасибо, Мидория. Теперь повтори тезис так, как ты его понял, без подсказки. Пояснять, что такой строгий расспрос был нужен не для того, чтобы подловить ученика на незнании, а потому что это развивает внимательность и скорость реакции, Сотриголова не стал. Он вернулся к столу, пока Мидория пытался выдавить из себя понимание сложных для его 16 лет терминов, положил раскрытый учебник рядом с папкой и… поднял папку, смахнув лепестки внутрь учебника. — Хорошо. Следующий пункт — Тодороки. Он не слушал, что читал Тодороки. Он сделал вид, что сверяется с учебником, а потом закрыл его, аккуратно зажав лепестки между страниц. Он вёл урок на автомате, и никто, кажется, ничего не заметил. Даже Мидория, который обычно замечал всё, был слишком поглощён конспектированием. Айзава ходил между рядами, задавал вопросы, ставил оценки в журнал, держа учебник подмышкой, корешком к полу, и вспоминал, как собирал в школьные годы икебану по весне, поэтому знал, что лепестки, зажатые тонкой папкой, могут помяться, а в хорошенько придавленном (ну хотя бы книжкой) состоянии уже через несколько часов естественная форма лепестков будет утрачена, зато взору откроются чёткие прожилки. Когда до конца урока оставалось десять минут и класс выполнял письменное задание, он отошёл к столу и открыл учебник снова. Лепестки никуда не делись. Они лежали на странице двести сороковой, чуть смятые, но по-прежнему неуместно красивые. Айзава огляделся. Никто не смотрел в его сторону. Пальцы коснулись их. Руки слегка дрожали. — Айзава-сенсей, — подняла руку Урарака, — а если причуда сработала случайно, это считается нарушением? Он убрал дрогнувшую руку. — Смотря по обстоятельствам, — ответил он, и голос его прозвучал почти нормально. — Если причинён ущерб — да. Если нет — обычно это не замечают. Обычно ограничиваются предупреждением. Звонок прозвенел, и класс начал собираться. Айзава закрыл учебник и оперся о него ладонью, придавливая к столу посильнее. Шумная компания 1-А класса вывалилась вон, только Мидория собирался дольше всех и всё поглядывал на учителя. — Айзава-сенсей, — Мидория задержался у двери, — вы точно в порядке? Вы сегодня какой-то бледный. — Я в порядке, — отрезал Айзава. — Иди на следующий урок. Мидория ещё секунду колебался, поглядывая на учебник на учительском столе, но потом кивнул и исчез за дверью. Айзава остался один. Он медленно выдохнул, провёл ладонью по лицу. — …что это со мной?