Третий ребёнок

      Несмотря на то, что эти покои мне подарила Алисента в качестве холодного, выверенного жеста примирения и расположения ко мне после моей свадьбы с Эймондом — скорее политический аванс Зелёных, чем искренний дар, — я успела в них обжиться. Стены больше не давили чужеродностью. За то время, пока мы были здесь, они стали для меня настоящим домом — тихой гаванью посреди гниющего двора Королевской Гавани. Ирония. Это было не просто место жительства, а единственное пространство во всём огромном Красном Замке, где воздух пах свободой, а не интригами. Место, ставшее молчаливым свидетелем самых важных событий моей жизни.       Это была целая анфилада комнат, соединенных высокими арками, каждая из которых хранила свой отголосок моего недавнего прошлого. Спальня с массивной кроватью под балдахином из плотного сапфирового бархата, расшитого потускневшим от времени серебряным шелком драконов. Здесь, среди десятков подушек, сбросив наконец придворную маску, я впервые за долгое время плакала навзрыд. Ткань до сих пор хранила едва уловимый запах зимнего вереска. Отдельная гардеробная, куда Илина — моя тень и верная хранительница секретов — бесшумно убирала мои платья. Там, скрытые за рядами тяжелого шелка цвета слоновой кости, лежали стопки пергаментов: копии писем к матери, списки лояльных нам людей в столице и черновики плана побега, написанные моим собственным почерком. Просторная светлая мыльня, которую я, наверное, любила больше всего. Огромное окно выходило во внутренний сад, куда никогда не проникал шумный хаос города. Под сводчатым потолком висел витраж, разбивающий солнечные лучи на тысячи цветных осколков. Именно сюда, в клубах горячего пара, наполненного ароматом масел жасмина и соли, я сбегала от липкого страха. Здесь же горячая вода успокаивала ноющую боль в спине после полётов. И даже личный кабинет с резным столом из чёрного дерева, стоявшим строго напротив камина. За ним, при свете единственной свечи, царапая пером дешёвый вороний пергамент, я писала письма матери и бабушке Рейнис — единственную тонкую нить, связывающую меня с Драконьим Камнем. На этом самом столе, залитом воском, Оиша показала мне два простейших теста: настой из горькой травы, ставший мутным вопреки ожиданиям, и каплю лунного чая, не свернувшуюся в воде. Здесь же, склонившись над картой Вестероса, я принимала решения, которые спасли нашу жизнь, взвешивая каждый шаг, и именно отсюда, оставив ложные следы, мы планировали наш отчаянный побег через южные ворота.       Теперь же покидать их было по-настоящему, мучительно грустно. Я стояла посреди главной комнаты, застыв точно посередине мозаичного пола, изображавшего восходящее солнце, боясь сделать лишний шаг, чтобы не разрушить хрупкое мгновение. Оглядываясь вокруг, я впитывала каждую деталь, словно пыталась унести её с собой в памяти. Каждый предмет мебели, каждая картина на стене — батальная сцена, где предок Веларионов рубит врагов, и великолепный морской пейзаж — напоминали о чём-то важном.       О том, как первый луч рассветного солнца падал прямо на вышитую подушку. О том, как жалобно скрипнула половица у книжного шкафа пару часов назад, когда Эймонд вернулся тайно с яйцом. О трещинке на эмали маленького графина, который я случайно задела рукавом. Мне казалось святотатством, почти преступлением оставлять это место добровольно. Эти стены защищали мой покой лучше любой гвардии. Уезжать сейчас было всё равно что добровольно вырвать себе сердце и оставить его гнить на этом синем ковре.       Я провела кончиками пальцев по гладкой столешнице кабинета, ощущая под кожей едва заметные зазубрины от ножа для писем. Воздух казался густым и тяжелым от запаха остывающего пчелиного воска, старой бумаги и увядающей лаванды в вазе. Этот аромат всегда будет ассоциироваться у меня с последними днями тишины. Оставлять всё это, не зная наверняка, вернусь ли я сюда когда-нибудь снова или оно навсегда останется лишь призрачным воспоминанием — идеальным, застывшим янтарем времен относительного покоя перед бурей войны, — было невыносимо. Буря уже началась, и она собиралась забрать у меня не только этот дом, но и остатки той девочки, которой я была до приезда в столицу. — Моя принцесса… — Нуна подошла ко мне со стороны двери. Её голос звучал тихо и печально, глаза были влажными. Она смотрела на меня с такой глубокой скорбью, словно прощалась навечно — Всё готово.       Я повернулась к ней. Мы знали друг друга давно. Она всегда была рядом, её руки пахли травами и маслом для волос, она знала все мои тайны и помогала узнавать чужие. — Благодарю, — мягко сказала я, протягивая руку и поглаживая её по щеке — За всё время, что ты была со мной. Ты была незаменима.       Нуна неожиданно заплакала всерьёз. Слёзы потекли по её лицу, оставляя блестящие дорожки на коже. Она схватила мою ладонь обеими руками и стала покрывать её горячими поцелуями, падая на колени прямо на каменный пол. — Ваше Высочество! — её голос дрожал — Я понимаю, как важна моя задача здесь, но я не могу представить оставить вас!       Её отчаяние тронуло меня до глубины души. В этот момент я почувствовала всю тяжесть своего положения: я должна была покинуть замок, чтобы спасти себя и ребёнка, но оставляла позади тех немногих людей, кому могла доверять безоговорочно. — Моя дорогая, — я осторожно подняла её за плечи, заставляя встать — Не плачь так сильно. Ты не представляешь, как для меня важно, что ты будешь тут. Кто-то должен остаться в замке, кому я могу верить полностью. Твоя преданность бесценна. Ты будешь помогать королеве Хелейне в её покоях. Работа не будет отличаться от службы мне. Просто теперь ты станешь моими глазами и ушами внутри замка.       Она выпрямилась, пытаясь справиться с рыданиями, и торопливо стерла слезы тыльной стороной ладонь: — Да видят Старые и Новые боги, что я буду вам верна, — пообещала она твёрдо, хотя в глазах всё ещё стояли слёзы — Вы можете быть спокойны. — Сир Эррик ждёт у дверей? — спросила я, переводя разговор в деловое русло, чтобы скрыть собственную грусть. — Да, ваше высочество, — ответила она уже более собранно. — Ну, тогда идём, — я поправила наряд для езды на драконе, проверяя застёжки пояса и воротника. Глубоко вздохнув, я направилась к выходу, стараясь не оборачиваться назад, чтобы не поддаться искушению задержаться хоть на минуту дольше.       Я шла по коридору Красного Замка медленно, словно пытаясь впитать каждый миг. За мной следовала Нуна с опущенной головой, а позади неё — сир Эррик. Шаги гулко отдавались от каменных стен, создавая эхо, которое казалось мне прощанием. Каждый шаг давался тяжело: я не могла оторвать взгляд от знакомых деталей интерьера. Я рассматривала гобелены на стенах, изображающие битвы давно минувших дней; статуи предков Таргариенов у поворотов лестниц; резной орнамент на дверях покоев. Этот замок был свидетелем моих самых важных решений, страхов и надежд. Покидать его было мучительно больно, словно оставлять часть себя. Теперь же покидать эти стены без уверенности в возвращении казалось преступлением против самой себя.       У самого выхода, в тени сводчатого портала, нас встретил сир Аррик. Он стоял навытяжку, словно изваяние из полированной стали, ожидая нашего появления с абсолютной неподвижностью опытного ветерана. Но за этой непроницаемой броней я видела то, что предназначалось только для меня: глубокую, затаенную тревогу, плескавшуюся в стальных глазах. В уголках его губ залегли жесткие складки напряжения. — Ваше Высочество… — начал он низким, рокочущим голосом, который предательски дрогнул на первом слове, выдавая колоссальное внутреннее напряжение. Он слегка запинался, подбирая слова с ювелирной осторожностью — Некоторые гвардейцы… по вине суматохи у ворот не успели отдать честь своему командиру. Вы изволите принять эту дань уважения за вашего мужа?       Это была тонкая, невероятно рискованная игра на лезвии кинжала. Эймонд был лишен титула Лорда-командующего указом разъяренного короля, но здесь, в стенах Красного Замка, закон превратился в пыль. Позволив жене опального принца принять почести, сир Аррик символически занимал мною пустующее место во главе гвардии. Это означало молчаливое признание моего статуса не просто как супруги, но как истинной наследницы древней крови, будущей королевы-матери и единственного легитимного центра власти в этом змеином гнезде. — Конечно, — ответила я коротко, вложив в одно слово всю доступную мне сталь короны. Голос прозвучал ровно, без малейшей дрожи, хотя пальцы, затянутые в перчатки, похолодели. Я лишь коротко кивнула ему, разрешая начать неизбежное.       В этот момент тяжелые дубовые двери красного дерева, окованные потемневшим железом, распахнулись настежь. Створки ударили о стены с глухим гулом, перекрывшим шум города, и в проем хлынул поток густого, тягучего золотого закатного света. Он омыл порог, превращая серый камень в раскаленное пламя. Мы шагнули наружу, прямо в это жидкое золото.       На территории внутреннего двора меня встретила внушительная, подавляющая сила: несколько сотен воинов Королевской гвардии выстроились в идеальный, математически выверенный строй. Их парадные доспехи из черной вороненой стали были надраены до зеркального блеска; они отражали последние лучи уходящего солнца так ярко, что больно было смотреть, рассыпая вокруг тысячи слепящих бликов. Белые плащи за их спинами казались девственно-чистыми, сияющими ослепительной белизной даже в сгущающихся сумерках. Они стояли молча, абсолютно неподвижно, превратившись в единый механизм. Воздух звенел от натянутой струны ожидания.       Сир Аррик сделал два четких шага вперед, разворачиваясь к строю. Его голос прогремел подобно боевому рогу, разорвав плотную тишину: — Равнение на Её Высочество!       Гвардейцы мгновенно отреагировали. Звук был оглушительным, первобытным: слитный звон металла, когда сотни рук одновременно вскинулись к груди в салюте, лязг наплечников и мечей, бьющихся о латы при резком повороте голов. Они единым организмом поворачивались ко мне, выстраиваясь в безупречно ровные шеренги, и этот звук эхом отразился от каменных стен замка.       Затем последовал второй приказ, куда более древний и тяжелый: — Мечи к земле!       Сир Аррик первым обнажил свой клинок. Широкое лезвие сверкнуло, поймав последний луч солнца, прежде чем опуститься острием на булыжник. Он преклонил колено тяжело, опираясь на рукоять, как старик на посох. Вслед за ним, словно одна огромная волна схлынула обратно в море, опустилась на одно колено вся гвардия. Воздух задрожал и наполнился низким, вибрирующим звуком опускаемого металла — погребальным звоном по старой присяге и рождением новой.       Я понимала всю чудовищную значимость этого момента. Передо мной, посреди столицы Зелёных, совершалась открытая военная измена. Но они присягали не королю Эйгону II, который только что чуть не отправил своего брата и их командира в ссылку, обрекая на смерть. Они склонялись перед принцем Эймондом Таргариеном. И через меня, его жену, принимая мою волю как свою. Это было невероятно, прекрасно и одновременно страшно до ледяного озноба вдоль позвоночника. В этом жесте заключалось открытое, публичное неповиновение новому правителю и бескомпромиссная верность истинной, древней крови дракона, которая сейчас текла в моих жилах и венах моего нерожденного сына.       Голос сира Аррика, когда он поднялся с колена, зазвучал твёрдо, торжественно и гулко, заполняя собой весь двор: — Обещаю и клянусь Старыми и Новыми богами, что не сверну с выбранного пути и не отверну лика от меча, указующего путь! — начал он первую часть древнего текста клятвы.       Ему ответил могучий хор голосов, слившихся в один сплошной рев, сотрясший камни под ногами: — Клянусь!       Его голос зазвучал снова, поднимаясь над этим гулом: — Обещаю и клянусь Старыми и Новыми богами, что буду верен истинной крови короля!       И снова мощный выдох десятков глоток сотряс воздух, заставив взлететь стаю голубей с крыш казарм: — Клянусь!       Сердце бешено застучало в груди, отдаваясь пульсацией в кончиках пальцев, когда сир Аррик произнёс следующую фразу, вплетая наши имена в ткань истории: — Обещаю и клянусь, Старыми и Новыми богами, быть верным и нелицемерным стражем Его Высочества принца Эймонда Таргариена, Её Высочества принцессы Эйммы-Алиссы Веларион-Таргариен и их потомков!       Эти слова пронзили меня до самой глубины души, выбивая воздух из легких холодом узнавания. «Их потомков». Моего ещё нерождённого ребёнка, чья кровь смешивается с моей прямо сейчас под ударами сердца. Гвардия открыто присягала моему ребёнку, которого никто из них даже не видел, ставя крест на правах сидящего в тронном зале мальчишки. Мой липкий страх перед неминуемой расплатой внезапно смешался с таким острым, пьянящим чувством гордости, что закружилась голова. Я почувствовала себя неуязвимой скалой посреди шторма. — Клянусь! — дружно, слитно выдохнули гвардейцы, и их дыхание белым паром поднялось в вечернюю прохладу.       Я глубоко вдохнула морозный воздух, стараясь сохранить внешнее достоинство и выпрямить спину еще сильнее, чтобы тяжесть короны не сломила шею. Мой голос прозвучал ровно, чисто и громко, прокатившись над рядами, хотя внутри всё мелко дрожало, готовое сорваться в истерику или вой: — От имени мужа, от своего имени и от имени наследника, которого ношу под сердцем, я принимаю вашу клятву и благодарю вас за верность, — произнесла я чётко и ясно, глядя поверх шлемов. Затем мой тон изменился, становясь тяжелее свинца — От имени мужа, от своего имени и от имени наследника, которого ношу, я вам клянусь в ответ: не отдавать приказов, которые могли бы запятнать вашу честь и доблесть в глазах Старых и Новых богов. Защищайте тех, кто остался верен нам внутри этих стен. Живите, чтобы поднять эти мечи вновь, когда придет время возвращаться.       После этих слов напряжение немного спало. Сир Аррик поднялся, остальные гвардейцы тоже встали, возвращая мечи в ножны. Я спустилась по нескольким ступеням, проходя сквозь строй почтительно расступающихся воинов. Каждый встречный взгляд говорил о преданности.       Мы покинули внутренний двор и направились через город к одним из многочисленных ворот, где ждала моя драконица Ниэрисса. Нас сопровождали Золотые плащи. На улицах царило необычное молчание. Никто не кричал, не свистел, лишь молча провожали взглядом процессию. Я шла уверенно, высоко держа голову, чувствуя на себе сотни взглядов горожан. Вспоминались мои первые шаги по этим улицам, полные страха и отчаяния. Теперь же я шла как та, кому доверяют судьбу целого дома.       Неожиданно раздался громкий, грубый выкрик откуда-то сбоку: — Ваше Высочество!       Я не сразу узнала этот голос. Из толпы людей, которых останавливали гвардейцы, пробивался знакомый. Это был кузнец Хью. Он отчаянно пытался протиснуться вперёд. — Пропустите его, — приказала я, и гвардейцы позволили мужчине подойти ко мне.       Когда он приблизился, я увидела, что он держит под мышкой длинный предмет, завернутый в плотную ткань. — Ваш заказ, ваше высочество, — сказал он, тяжело дыша после бега — Я день и ночь его ковал для вас. Старался успеть.       Он раскланялся и вручил мне великолепные ножны. Сердце забилось быстрее от предвкушения. Я осторожно вытащила клинок.       Меч был безупречен. Я осторожно, почти благоговейно приняла его из грубых, пахнущих углем и кислым потом рук кузнеца. Валирийская сталь клинка не просто блестела — она, казалось, жадно впитывала в себя тусклый свет заходящего солнца, чтобы исторгнуть его обратно с удвоенной силой. Поверхность была отполирована настолько идеально, что превратилась в жидкое зеркало, способное отразить саму смерть: я видела в нем искаженное золото облаков, острый шпиль башни и собственное лицо — бледную маску с пылающими от сдерживаемых эмоций глазами. Казалось, стоит лишь на мгновение отвлечься, и этот клинок покажет мне лик врага за спиной еще до того, как тот успеет занести оружие. Рукоять и сложный эфес были искусно инкрустированы чёрным драконьим стеклом — обсидианом. Гладкие вставки казались провалами в первозданный мрак, но стоило слегка повернуть кисть, как они оживали. Идеальная балансировка чувствовалась сразу: точка равновесия находилась точно в двух пальцах от гарды, позволяя орудовать им с кошачьей скоростью, превращая руку в размытое пятно. И длина была выверена до дюйма — не слишком длинным, чтобы путаться в складках платья при спешивании или задевать камни мостовой в тесном переулке, но достаточно серьезным, чтобы достать противника с безопасного расстояния. Именно таким, каким я хотела его видеть: продолжением моей воли, а не тяжелой дубиной мясника. Он не кричал о богатстве своего владельца, но шептал о его праве решать, кому жить, а кому умереть. — Я довольна твоей работой, кузнец Хью, — сказала я, пристёгивая меч к поясу. Достав из кармана заранее приготовленный кожаный мешочек с монетами, я вложила его прямо в руки удивлённому мастеру — Как обещала — больше, если сделаешь раньше. А я всегда держу слово. — Ваше Высочество, — произнёс сир Аррик с лёгкой ноткой беспокойства в голосе, когда я уже усаживалась на широкую спину драконицы.       Я закончила закреплять ремни безопасности из толстой кожи, проверяя их натяжение. Драконья чешуя подо мной была тёплой от солнца и слегка вибрировала от глубокого дыхания животного. — Гвардейцы желают быть подле вас, — продолжил он. В его тоне слышалась просьба, а не просто констатация факта. Для гвардейцев было делом чести сопровождать наследницу до самого места назначения.       Я посмотрела вниз на него, поправляя перчатки и затягивая последний узел. Мой взгляд был твёрдым и решительным. — Сожалею, — произнесла я, глядя ему прямо в глаза — Хайгарден не должен воспринимать нас как угрозу. Мы едем туда гостями, а не завоевателями. Большое количество стражи может вызвать подозрения лордов Простора и нарушить планы леди Алери Тирелл.       Сир Эррик, стоявший чуть поодаль со своим отрядом, кивнул, понимая мою логику. Я перевела взгляд на него. — Отберите десятка два людей и следуйте за нашим скарбом, — приказала я — Присоединитесь к нему в Тамблтоне. Там вы сможете отдохнуть перед дальнейшим переходом.       Затем я снова посмотрела на сира Аррика, который всё ещё выглядел обеспокоенным. — Вы же, храните столицу, — сказала я твёрдо — Чтобы нам было куда возвращаться. Ваша задача сейчас важнее: сохранить верность гвардии и защитить тех немногих, кому мы доверяем внутри этих стен. Эйгон будет искать виновных, и ваша сила должна стать щитом для них. Всё сторонников у него тоже немало.       Аррик выпрямился, принимая мой приказ без возражений. Его лицо стало суровым и сосредоточенным. — Как прикажете, ваше высочество, — ответил он коротко, отдав честь.       Ниэрисса почувствовала моё напряжение и негромко фыркнула, поворачивая голову, чтобы посмотреть на меня одним золотистым глазом. Я погладила её шею между шипами. — Готова? — тихо спросила я драконьего зверя, чувствуя, как земля начинает уходить из-под ног. *** Драконий Камень       В это время на Драконьем Камне жизнь била ключом не меньше, чем в растревоженном улье Королевской Гавани. Сырой, пронизывающий ветер завывал в дымоходах древней валирийской крепости, швыряя соленые брызги в узкие витражные окна Главного зала. Пламя факелов и свечей металось от каждого сквозняка, отбрасывая на гобелены с гербами давно угасших домов пляшущие, изломанные тени. Воздух здесь был густым и тяжелым — он пах старым камнем, остывающим пеплом очагов, пергаментом и озоном.       Чёрный совет собрался вокруг Расписного стола — огромного каменного полотна длиной в добрых двадцать футов, занимавшего почти весь центр зала. Сейчас эта карта была усеяна деревянными фигурками, превращаясь в поле битвы титанов. Граница между ними проходила прямо по Королевской Гавани, отмеченной рубином, который сейчас казался каплей свежей крови.       Рейнира Таргариен сидела во главе этого стола, положив руки на подлокотники древнего кресла. Её фигура была прямой, словно струна однострунной арфы, натянутая до предела, но плечи оставались расслабленными — поза уверенного командира, принимающего тяжесть короны. Тяжелое платье из черного бархата, расшитое янтарем и дымчатыми топазами, поглощало скудный свет, делая её похожей на изваяние из обсидиана. Взгляд королевы — пронзительный, льдисто-сиреневый, унаследованный от самого Эйгона Завоевателя — буквально физически давил на собравшихся. Она не просто смотрела на лордов, она просвечивала их насквозь, видя малейшую фальшь, сомнение или усталость за масками придворной учтивости. Она смотрела поочерёдно на каждого из присутствующих: лорда Стонтон с его вечным скептицизмом; сурового сира Альфреда Брума; своего мужа Деймона, который сидел чуть сбоку, играя кинжалом; и своих сыновей — Люцериса и Джекейриса, которые выглядели взволнованными. И на остальных. — Итак, лорды, что мы имеем в итоге? — Рейнира обводила всех взглядом, словно судья перед вынесением приговора — Лорд Стонтон?       Лорд Стонтон откашлялся, поправляя воротник камзола. Его голос был хриплым, но вполне уверенным. — Если верить письму вашей дочери, принцессы Эйммы-Алиссы… — он сделал паузу для эффекта — Ситуация в столице складывается для нас благоприятно. Лже-король изгнал из Совета всех, кто мог сказать ему что-то дельное. Теперь нам остаётся ждать, когда он сам себя сбросит с престола под тяжестью собственных ошибок.       Деймон Таргариен усмехнулся, откинувшись на спинку стула: — Эйгон дурак, но найдётся замена и Отто, и остальным, — возразил он своим низким голосом — Каждый захочет взять власть в свои руки через него. Зная мою падчерицу и её мужа, они скорее организуют собственную коалицию. И я этому не буду удивлён.       Сир Альфред Брум, всегда готовый к спору, вмешался без церемоний: — Они будут воевать и против нас, и против столицы! — его слова прозвучали резко, почти вызывающе — Сир Аррик уже показал свою верность им! — Сир Брум! — повысила голос Рейнира, стукнув ладонью по столу так, что эхо прокатилось по залу. Её глаза сузились до опасных щелей — Вы говорите о моей дочери. Не забывайтесь.       Брум осёкся, но упрямство было написано на его лице: — Простите, Ваше Величество, — пробормотал он, однако продолжил настаивать — Но вы сами знаете, что беременная женщина защищает сначала себя, а потом уже остальных! К тому же у них два дракона, один из которых — Вхагар…       Он замолчал, встретившись со взглядом Деймона. Тот лишь приподнял бровь, давая понять, что продолжать бесполезно. — Я понимаю, что моя дочь и её нынешнее положение вызывает вопросы, — произнесла Рейнира, смягчая тон, хотя напряжение в нём оставалось — Но я уверена: даже если Эймма-Алисса не поддержит нас прямо, защищая моего внука, то, разумеется, не будет против нас. Наша кровь сильнее политических интриг.       Принц Люцерис, наследник Дрифтмарка, решился вмешаться. Его голос дрогнул от волнения: — Моя сестра не глупа, — сказал он тихо, но твёрдо — Она всегда защищала нас. Даже замуж пошла ради этого. Принесла себя в жертву ради нашего покоя. Кто знает, если бы она вышла за кого-то, кто находится на другом конце Вестероса…       Его голос затих, и наступила короткая пауза. — Немного наивно, но честно, — заключил Деймон, бросив на пасынка короткий одобрительный взгляд — В любом случае, нам нужны союзники. Мы не можем полагаться только на Эймму или на флот Веларионов.       Рейнира глубоко вдохнула, собираясь с мыслями. На столе перед ней лежало три небольших пергаментных свитка, перевязанных красной лентой. Она взяла их в руку, сжимая крепко. — Вот какое решение я приняла по этому поводу, — объявила она сурово — Принц Джекейрис, седлай Вермакса. Ты отправишься в Орлиное Гнездо и Винтерфелл. И напомнишь лордам об их клятвах.       Она протянула старшему сыну два свитка. Он взял их, чувствуя вес ответственности.       Затем Рейнира сжала последний свиток в руках и посмотрела на Люцериса. Её взгляд стал мягче, но требовательней: — Ты же полетишь на Арраксе в Штормовой предел и сделаешь то же самое. Нам нужна поддержка Баратеонов. Время действовать пришло. Штормовой предел…       В это время Эймонд Таргариен прибыл в Штормовой предел. Его верная Вхагар приземлилась на внешнем дворе замка, закрывая крылом принца от внезапно начавшегося проливного дождя. Под этим живым навесом из чешуи он спешился и снял с головы шлем.       Эймонд был мрачен и сосредоточен. Внутри него теплилась решимость сделать своё будущее более обозримым. После событий в столице ему стало мало роли простого изгнанника — благодаря жене его амбиции выросли. Нужно было вернуться в Королевскую Гавань не как беглец, а как полноправный член королевской семьи. А для этого нужны были союзники. Он понимал: один лишь меч или даже два дракона не обеспечат стабильности. Нужна была легитимность, поддержка лордов и холодный расчёт. — Ваше Высочество! — сквозь шум ливня донесся голос слуги, который поспешил к нему под тяжёлым плащом — Лорд Боррос ожидает вас! — Благодарю, — коротко ответил Эймонд, снимая плотные кожаные перчатки, пропитанные дождём. Он прошёл вслед за слугой внутрь замка.       Замок Штормового Предела встретил гостя мраком и прохладой. Каменные стены впитали сырость шторма, воздух пах плесенью и солью. Это место чем-то напоминало Драконьий Камень: та же суровая красота, те же древние камни, но здесь было чуть больше уюта, хоть и с худшей погодой. «Здесь хотя бы нет запаха вина и дешёвых духов, как в Красном замке», — подумал принц, проходя мимо факелов.       Лорда Борроса они нашли в тронном зале. Тот поднялся со своего массивного каменного трона при виде гостя и поклонился низко, по-рыцарски. — Для меня честь принимать вас, ваше высочество, — произнёс Боррос. Он был типичным представителем дома Баратеонов: темноволосый, с тёмными глазами и широкими плечами, словно вырубленный из того же камня, что и замок. — И я вас приветствую, — строго отрезал Эймонд, принимая поклон без лишних церемоний — Давайте сразу к делу?       Боррос улыбнулся, оценив прямоту гостя: — Разумеется, — сказал он и повёл принца через зал в одну из гостиных комнат. Комната была обставлена роскошно, но чуждо: резные кресла, гобелены с изображением штормовых волн, стол из чёрного дерева — Вина? — предложил хозяин, указывая на графин.       Эймонд принял бокал, но пить пока не стал, лишь поводил им в руке, оценивая цвет напитка. Он размышлял о том, что делает сейчас. Не просто просит помощи, а плетёт новую паутину власти. — Не буду ходить вокруг да около, — начал принц с присущей ему прямолинейностью — Мой брат идиот, а женщину на троне столица не примет. Народ хочет порядка, а не хаоса. Если дать власть Рейнире Таргариен, она раздавит всех несогласных, включая Зеленых. Это приведёт только к гражданской войне.       Боррос сделал несколько глотков вина, внимательно слушая: — Вы хотите сами сесть на трон, ваше высочество? — спросил он осторожно — У вас есть законные права, а жена ждёт наследника. Кто будет против?       Эймонд усмехнулся, отпуская бокал на стол. Его единственный глаз сверкнул холодным блеском: — Я сам, — жёстко парировал он, удивляя лорда своим ответом — Я не намерен править, пока жизнь не приставила мне к горлу нож. Мне нужны силы вернуться в столицу на законных основаниях. Или хотя бы полу-законных… но это лирика. Эйгон должен остаться на троне, но только в случае восстановления Малого Совета. Только так мы избежим гражданской войны. Но вместо моей матери, вдовствующей королевы Алисенты, там должна быть моя жена, принцесса Эймма-Алисса. Как представитель другой линии рода и залог мира между Зелёными и Чёрными.       Он замолчал, ожидая реакции хозяина замка. Мысль была проста: если Эймонду удастся вернуть себе пост Лорда-командующего, или создать новый, а его жену поставить в Совет, то конфликт можно будет погасить дипломатией, а не кровью.       Боррос задумался, медленно потирая подбородок: — Это довольно странно, Ваше Высочество, — наконец вымолвил он — Что вам мешает просто войти в Столицу и взять, что хотите? С двумя драконами и поддержкой таких домов, как мой и вашей жены…       Эймонд хитро улыбнулся, делая первый осторожный глоток вина. Он видел дальше, чем многие: — Я не хочу этого силой, — пояснил он, делая первый осторожный глоток вина — Поверьте, это худшее клеймо в глазах народа. Хуже только быть братоубийцей. Если я вернусь как защитник закона и порядка, восстановлю Совет и дам людям надежду на мирное правление, то народ поддержит нас обоих. А если начну войну ради короны брата… — он пожал плечом — …меня запомнят как узурпатора. А я предпочитаю титул «спасителя». И в Пекло, в какой степени я им буду. К тому же, война ослабит дом Таргариенов настолько, что кто-нибудь вроде Ланнистера или варваров Грейджоев сможет захватить всё. Нет уж, нам нужна стабильность.       Лорд Боррос задумчиво кивнул, его взгляд был оценивающим: — Хитро, Ваше Высочество, — признал он после паузы, постукивая пальцами по столу — Очень хитро. Вы предлагаете мир вместо войны… но это не отменяет того факта, что вы просите меня поддержать вас против моего короля Эйгона II. — Не против него, а за порядок, — поправил принц, поднимая бровь — За то, чтобы власть была разумной.       В этот момент дверь гостиной резко распахнулась после короткого стука. В проём вошёл молодой человек в дорогой одежде, запыхавшийся от быстрой ходьбы. Это был принц Люцерис Веларион, второй сын Рейниры. — Лорд Боррос! — воскликнул он, входя в комнату. Увидев Эймонда, он слегка замешкался, но тут же поклонился — Принц Эймонд…       Боррос нахмурился, явно недовольный таким вторжением: — Что привело принца Дрифтмарка к нам? — спросил лорд, делая шаг вперёд.       Люцерис выпрямился, пытаясь говорить уверенно, хотя голос его немного дрожал: — Моя матушка, королева Рейнира, просит вашей поддержки для её грядущего законного воцарения, — начал он, доставая из-за пояса небольшой пергаментный свиток — Она надеется, что Штормовой предел присоединится к её делу как верный союзник дома Таргариен, как и присягал.       Он протянул свиток Борросу, который взял его двумя пальцами, словно опасаясь заразиться чем-то неприятным.       Эймонд молча наблюдал за происходящим, скрестив руки на груди. Он видел, куда клонит дело.       Лорд Боррос развернул письмо лишь мельком, даже не читая его до конца. Лицо его потемнело. — Поддержка? — переспросил он с явным раздражением — А я думал, мы обсуждали поддержку совсем другого рода.       Он бросил свиток на стол перед собой так, что тот скользнул по полированному дереву и замер у края. — Ваша мать хочет моей помощи, — продолжил Боррос уже громче, обращаясь прямо к Люцерису — Но она забывает одну простую вещь: мой король сейчас сидит в Королевской Гавани. И пока он там, я буду ему верен. Даже если он дурак. Ей стоит вспомнить, что не я приносил клятву, а мой отец.       Люцерис побледнел. Он попытался возразить: — Но ведь есть законные права наследования! — выпалил он горячо — Закон говорит о старшинстве и воле покойного короля Визериса! Ваш отец клялся за весь род!       Его прервал резкий окрик хозяина замка: — Довольно! — рявкнул Боррос, ударяя ладонью по столу так, что вино в бокале Эймонда едва не расплескалось — Я сказал своё слово. И оно твёрдо. Если ваша мать хочет начать войну, пусть делает это своими силами. Мне не нужны мятежи и братоубийства. Я присягал на коронации королю Эйгону II, и моя честь требует мне быть рядом с ним!       Принц Люцерис стоял неподвижно, ошеломлённый грубостью отказа. На его лице сменяли друг друга гнев, разочарование и обида.       Эймонд медленно поднялся со своего места. Он подошёл ближе к юноше, положив руку ему на плечо. — Прости, племянник, — тихо произнёс он — Иногда мудрость заключается в том, чтобы ждать подходящего момента, а не бросаться в бой сломя голову, — затем он снова повернулся к Борросу — Как видите, лорд, мои планы совпадают с вашими желаниями гораздо больше, чем призывы к немедленной войне.       Боррос хмыкнул, глядя на растерянного Люцериса: — Именно поэтому я слушаю тебя, принц Эймонд, — заключил он грубо — А не мальчишку, который пришёл просить денег на бунт. Можешь идти, принц. Передай своей матери, что её время ещё не пришло.       Люцерис сглотнул ком в горле. Он выглядел униженным и раздавленным. — Да будет так, милорд, — выдавил он сквозь зубы, отворачиваясь — Матушка узнает вашу позицию.       С этими словами он круто развернулся и вышел из комнаты, громко хлопнув дверью.       Эймонд вернулся к своему креслу и вновь наполнил бокал вином. — Видели, лорд Боррос? — заметил он спокойно — Мои методы приносят плоды здесь и сейчас. Война может подождать. Политика — нет.       Боррос лишь хмыкнул в ответ, наливая себе вина в кубок: — Принц, вы хитрее многих в ваши годы, — признал он, отпивая большой глоток — Хотя ваш братец явно не унаследовал эту черту.       Эймонд усмехнулся, но тут же нахмурился, услышав шаги у двери. Дверь снова распахнулась, и на пороге появился бледный принц Люцерис Веларион. Его лицо было искажено гневом и унижением после недавнего разговора. — Я уйду, хорошо! — выпалил он резко, сжимая кулаки так, что побелели костяшки — Но если ты думаешь…       Он осёкся, заметив взгляд Эймонда. Воздух в комнате стал густым от напряжения. — Что я думаю, племянник? — тихо спросил Эймонд, отставляя бокал. Он поднялся со своего кресла, двигаясь плавно, как хищник — Ты думаешь, можно просто взять и улететь отсюда, оставив меня позади?       Люцерис сглотнул, отступив на шаг назад: — Я… я не собираюсь сражаться, Эймонд, — выдавил он, пытаясь сохранить достоинство — У нас есть договорённость. Ты женат на моей сестре…       Эймонд остановился прямо перед ним, нависая своей огромной фигурой: — Не собираешься сражаться? — повторил он с холодной улыбкой — А кто сказал, что выбор остаётся за тобой? Ты летаешь по всей стране, пытаешься украсть трон моего брата, а теперь хочешь просто уйти? Слишком легко, Люк.       Лицо Люцериса исказилось страхом: — Я ничего такого не делаю!       Внезапно Эймонд сделал резкий рывок вперёд. Одной рукой он схватил Люцериса за воротник, другой сорвал кожаный ремешок повязки со своего лица. — Посмотри мне в глаза, племянничек, — прорычал он, прижимая юношу к стене. Лиловый глаз пылал ярче угля, а второй был пустотой, прикрытой сапфиром, вставленным в глазницу. Камень мерцал холодным синим светом — Это твой глаз, Люк. Твой левый глаз. И я хочу его вернуть. Я всегда держу своё слово.       Он разжал пальцы, давая Люцерису возможность дышать, но тот стоял неподвижно, парализованный ужасом. — Вот кинжал, — бросил Эймонд коротко, доставая оружие из ножен и швыряя его на стол между ними. Клинок звякнул о дерево — Выбирай: сам отдашь или я возьму силой.       Люцерис молча смотрел на кинжал, затем перевёл взгляд на Эймонда. На его лице читалась решимость, смешанная с отчаянием. — Нет, — прошептал он едва слышно — Я не могу.       Глаза Эймонда сузились до щелей: — Тогда я сделаю это сам, — процедил он сквозь зубы, делая шаг вперёд.       Но прежде чем он успел дотянуться до парня, раздался громовой окрик: — Остановитесь! — это был голос лорда Борроса. Он встал между принцами, расставив руки — Довольно! — рыкнул хозяин замка, глядя на Эймонда — Здесь мой замок, и я не допущу кровопролития под своими сводами. Стража! Выведите принца Люцериса прочь!       Стражник, стоявший у дверей, мгновенно отреагировал, грубо взяв Люцериса за локоть и выводя его из комнаты.       Оставшись вдвоём, Эймонд и Боррос обменялись тяжёлыми взглядами: — Ваш племянник слишком горяч, ваше высочество, — заметил лорд, опускаясь обратно в кресло — Вам стоит держать его подальше от острых предметов.       Эймонд фыркнул, поправляя повязку на глаз: — Он ещё молод, — ответил он безразлично— Но скоро научится сдерживать свой язык.       Принц Люцерис Веларион вышел во двор Штормового Предела, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди. Гнев и унижение после разговора с лордом Борросом ещё не остыли. Он знал: оставаться здесь дольше нельзя. — Арракс! — позвал он хрипло, направляясь к дракону. Молодой серебристый дракон уже ждал его у входа, беспокойно ворочаясь на каменном полу. Его чешуя отражала вспышки молний над головой; шторм бушевал вовсю.       Люцерис быстро взобрался в седло, закрепляя ремни одной рукой, а другой успокаивая дракона: — Тише, малыш… Мы должны уходить. Сейчас же, — он оглянулся по сторонам, всматриваясь в ночную тьму. В небе не было видно ни единого силуэта — Хорошо, — выдохнул он с облегчением — Значит, мы успеем…       Арракс оттолкнулся от земли мощным рывком, пробив слой облаков. Они оказались внутри самой бури. Молнии били совсем рядом, воздух сотрясался от раскатов грома. Лететь было опасно, но Люцерис знал: другого пути нет.       Неожиданно впереди раздался оглушительный рев, перекрывший шум ветра. — Нет… — прошептал принц, когда из-за тучи вынырнула огромная зелено-черная фигура. Это была Вхагар, её крылья рассекали штормы так, словно это был лёгкий ветерок. На спине чудовища сидел Эймонд Таргариен.       Их взгляды встретились сквозь завесу дождя. Эймонд поднял руку, сжимая поводья: — Улетай, Люк! — крикнул он, перекрикивая вой стихии — Или умрёшь вместе со своим жалким драконом!       В этот момент Арракс испуганно метнулся вниз, ныряя в узкую горную расщелину. Гром гремел прямо над головами, молнии били в скалы всего в нескольких футах от них. Дракон пытался скрыться под защитой утёсов, петляя между скалами.       Эймонд следовал за ними, паря высоко над ущельем, чтобы не задеть крыльями скалы. Буря усиливалась, швыряя обоих чудовищ из стороны в сторону.       Пытаясь вырваться, Люцерис потерял контроль над управлением. Арракс внезапно развернулся в воздухе и, повинуясь инстинкту защиты, выпустил струю огня прямо в сторону преследовательницы. Огненный шар попал точно в морду Вхагар. Раздался пронзительный вопль боли. Зелёная чешуя почернела от ожогов.       Эймонд закричал от ярости и ужаса, теряя управление. Вхагар потеряла высоту, беспорядочно пикируя вниз. Используя этот момент, Люцерис направил Арракса вверх, прорываясь сквозь плотные облака. Буря немного утихла, открывая чистое ночное небо. Они были свободны. — Мы сделали это, — выдохнул Люцерис, обнимая шею дракона — Мы живы.       Он обернулся, чтобы убедиться, что опасность миновала. Но вместо этого увидел нечто ужасное. Из-под облаков стремительно вылетела разъярённая Вхагар. Её движения были хаотичными, но скорость оставалась смертельной. Один мощный бросок — и огромная голова дракона сомкнула челюсти на шее Арракса. Раздался хруст костей, разрываемый ткани. Молодой серебряный дракон даже не успел вскрикнуть. Тело Арракса содрогнулось один-единственный раз и замерло. Тяжёлый вес рухнувшего дракона потянул Люцериса вниз. Мир вокруг него погас. Последнее, что он услышал, был дикий, безумный вой Вхагар, растворившийся в шуме ливня.       Эймонд наблюдал всё это сверху, сидя верхом на потерявшей ориентацию Вхагар. Он видел, как остатки Арракса падают в море далеко внизу. Лицо принца застыло маской ледяного шока.       Долгую минуту он просто смотрел вслед падающему дракону. Затем медленно опустил взгляд на свои руки, которые дрожали от напряжения. Сердце билось где-то в горле. «Я убил его», — эта мысль пульсировала в голове, заглушая даже рев бури.       Но затем животный ужас, ледяной волной поднявшийся к горлу, медленно отступил. Он заставил себя глубоко вдохнуть соленый ночной воздух, пытаясь унять дрожь в руках и прогнать тошноту. Это не было необходимостью. Это была чудовищная, непоправимая ошибка. Его пальцы сами стиснули поводья Вхагар... Никакого холодного расчета или стратегического плана за этим жестом не стояло: только слепая, обжигающая ярость, помноженная на неукротимую мощь обезумевшего от боли дракона. Эймонд понимал это с пугающей ясностью.       Но что сделано, то сделано. Прошлого не вернуть, как нельзя заново пришить голову мертвому дракону. Он сам выпустил огонь, спровоцировав Вхагар, но разве это имело значение теперь, когда Арракс превратился в комок изломанной плоти, падающий в бушующие волны?       Война началась сегодня ночью, хочет он того или нет. Мосты сожжены до пепла. Теперь оставалось лишь одно — принять этот страшный факт, выпрямиться в седле и сделать вид, что всё идет по его воле. Он показал свою силу. Слишком жестокую, слишком кровавую, но единственную, которая осталась в его распоряжении. И если мир запомнит его братоубийцей — пусть так, хотя он этого и не хотел, но кто об этом узнает. Главное, чтобы враги запомнили его опасным.       Однако мысли тут же вернулись к другому человеку — к той, ради кого он вообще начал эту игру. «Как отреагирует Эймма?»       Эта мысль обожгла сильнее любого пламени.       Она любила своего брата Люка. Она защищала его перед ним самим, называя «честным». Даже сейчас она бы поняла его действия как вынужденную меру, необходимую для выживания их семьи и будущего ребёнка. Но боль потери будет невыносимой. «Она будет в ярости», — подумал Эймонд, и впервые за всë время почувствовал тошнотворный ком в желудке.       Он представил её лицо — бледное, искажённое слезами, когда до неё дойдут вести о гибели брата. Представил, как она будет смотреть на него этим взглядом, полным горя, гнева и непонимания.       Это было единственное, чего он боялся больше смерти. Не потерять власть, не проиграть войну, а увидеть горе в глазах женщины, которая сделала для него так много. — В Пекло, — процедил он сквозь зубы, крепче сжимая поводья — Я сделал то, что должен был сделать. Ради нас всех.       С этими словами он натянул поводья, разворачивая раненую Вхагар обратно к Штормовому пределу. Ему нужно было вернуться к Борросу и закрепить союз. А потом… потом он найдёт способ объяснить всё жене. Ложь не поможет. Только правда. И надежда на то, что она поймёт цену этой ночи. Позже...       Эймонд Таргариен летел над долинами Простора на спине Вхагар. Под ним расстилался мир, полный спокойствия и плодородия: бескрайние поля пшеницы серебрилась в лучах луны, а воздух был наполнен ароматом цветущих садов Хайгардена.       Однако этот пейзаж не приносил ему облегчения. Его мысли были сосредоточены на женщине, которая ждала его внизу — той самой, ради которой он совершил сегодняшний поступок. Он знал, что её ждёт известие о гибели брата, и это знание давило на него тяжестью камня. «Она будет смотреть на меня с болью», — думал Эймонд, чувствуя, как холод сжимает душу — «Её слёзы будут обвинять меня».       Он пытался убедить себя, что поступил правильно. Война началась сегодня ночью; кровь была пролитой жертвой ради будущего их ребёнка, ради безопасности семьи. Но цена оказалась слишком высокой — жизнь близкого человека, которого она любила.       Ветер ласково трепал волосы принца, но внутри царил шторм сомнений. Ложь между ними теперь была невозможна. Осталась лишь правда, горькая и неизбежная. И надежда — слабая искра надежды, — что любовь окажется сильнее всего ужаса этой ночи. Во дворце Хайгардена…       Я стояла посреди новых покоев в Хайгардене, но не чувствовала себя здесь хозяйкой. Эти комнаты были лишь временным пристанищем, островком фальшивого спокойствия в бушующем море войны. Ночь окутала замок, и комната тонула в призрачном серебре. Комната была залита мягким, почти осязаемым светом луны. Он струился сквозь высокие окна с резными рамами, сплетая на гобеленах из шелка причудливые узоры — диковинные южные цветы казались выкованными из металла.       Тяжелые бархатные портьеры цвета молодой листвы были раздвинуты, открывая вид на уснувшие сады, где мраморные статуи тиреллских лордов отбрасывали на аккуратно подстриженные кусты длинные, искаженные тени. Воздух был густым, пропитанным сладковатым ароматом воска от десятков свечей, которые так и не решились зажечь, и едва уловимым запахом старых книг.       На низком столике из полированного вяза ждал поднос: тяжелый серебряный чайник, покрытый матовой пленкой остывания, два тонкостенных кубка из молочного стекла и фарфоровая тарелка. На ней лежали знаменитые печенья Простора из роз — забота слуг Тиреллов, их немой жест гостеприимства. Выпечка была выполнена в виде раскрывшихся бутонов, каждый лепесток которых был покрыт тонким слоем розового сахара, а в центре темнела капля варенья из диких ягод. Рядом стыли в чашках травы — мята и чабрец, чей аромат должен был успокаивать и навевать сон.       Но я не могла ни есть, ни пить. Сама мысль о том, чтобы проглотить хоть что-то, вызывала спазм в пересохшем горле. Я сделала несколько шагов по толстому дорнийскому ковру, сковывающему движения, пока не остановилась у окна. Мои пальцы судорожно сжимали гербовую бумагу Баратеонов. Плотный пергамент смялся от силы хватки, костяшки побелели, став одного цвета с валирийской сталью моего нового меча, оставленного в оружейной. Чернила расплылись в нескольких местах — там, куда попали первые, самые горячие капли моих слез.       Я смотрела на ровные строки послания, но буквы плыли перед глазами, отказываясь складываться в смысл. Слова лорда Борроса выжгли клеймо прямо на моей душе. Боль пришла не сразу — сначала ледяной волной поднялся животный ужас, перехвативший дыхание, а затем его накрыла черная, глухая ярость. Она пульсировала в висках тяжелым набатом, вытесняя все остальные чувства. Печенье из роз, символ беззаботного богатства Простора, теперь казалось насмешкой. Как можно вкушать сладости, когда мой брат стал пищей для волн? Чай давно остыл, как остыла и кровь Люка в заливе Разбитых Кораблей. Этот напиток больше не мог согреть или утешить; он стал символом предательства, горьким на вкус, как пепел рухнувших надежд. Любое прикосновение к еде сейчас казалось мне святотатством, личным оскорблением памяти брата. Глаза горели от сдерживаемых слёз, а голос дрожал от ярости и боли. Ворон прилетел буквально несколько минут назад… — Скажи мне, что этот мерзавец солгал! — это было первое, что сорвалось с моих губ, когда Эймонд вошёл в комнату. Я даже не посмотрела на него сразу; просто смотрела на письмо, словно оно могло исчезнуть по моей воле — Просто скажи, что это ложь!       Эймонд замер у двери, словно налетев на невидимую стену. Вся его привычная хищная грация исчезла в одно мгновение, сменившись тяжелой, неестественной неподвижностью человека, увидевшего собственную казнь. Единственный лиловый глаз — тот самый, что обычно горел высокомерным огнем или холодным расчетом, — сейчас был темен и расширен от первобытного ужаса.       С него слетела вся спесь принца Королевской Гавани. Плечи, обычно расправленные с вызывающей гордостью, поникли под незримой тяжестью. Он тяжело сглотнул, и кадык дернулся над высоким воротом камзола. Губы, искривленные в попытке найти нужные слова, дрогнули, но с них не сорвалось ни звука — лишь едва слышный хриплый выдох, похожий на предсмертный стон зверя, угодившего в капкан. Его лицо было бледным, абсолютно бескровным, лишенным привычной надменности до такой степени, что острые валирийские черты заострились еще сильнее, делая его похожим на изваяние из алебастра, которому забыли придать жизнь. В этом лице не осталось ничего от того Эймонда, который часами планировал союзы; передо мной стоял просто муж, только что потерявший всё.       Он сделал шаг ко мне, двигаясь медленно, почти крадучись, словно боялся, что любое резкое движение заставит меня рассыпаться на осколки или броситься на него с кинжалом. Сапоги беззвучно опустились на густой тиреллский ковер. Протягивая руки вперед ладонями вверх — жест абсолютной уязвимости для человека, привыкшего всегда сжимать рукоять меча, — он попытался сократить расстояние между нами.       В этом простом движении читалась мучительная двойственность: кончики его пальцев тянулись не столько ко мне, сколько к смятым гербовым буквам в моих руках. Он хотел забрать это письмо, смять его окончательно, спрятать от меня правду, как прятал ее весь этот бесконечный день. Но вместе с тем его раскрытые ладони были мольбой о прощении. Он предлагал себя — свою поддержку, свое плечо, свою ложь, если она потребуется, — пытаясь стать буфером между моим горем и жестокостью мира. Он пытался успокоить, хотя сам нуждался в опоре куда больше моего: я видела, как мелко дрожат его вытянутые пальцы, выдавая ту бурю паники и отчаяния, что бушевала внутри ледяной оболочки Таргариена. — Покажи… — начал он тихо, его единственный глаз был полон тревоги.       Но я не хотела его прикосновений. Отбросив его руку движением плеча, я просто бросила смятый комок письма ему под ноги. Оно упало у его сапог, как символ всего нашего рухнувшего мира.       Эймонд медленно нагнулся, поднял письмо и развернул его. Читал он быстро, почти одними губами, но каждое слово падало между нами тяжёлым камнем.       «Моя дорогая принцесса Эймма-Алисса Веларион-Таргариен,       С прискорбием сообщаю вам о печальных вестях. Вхагар была в пять раз крупнее Арракса и пережила сотни битв. Драконы сцепились над Заливом Разбитых Кораблей. Наблюдатели на стенах замка видели далёкие отблески пламени и слышали крики, заглушаемые раскатами грома. Принц Люцерис пал и был поглощён волнами.       С искренними соболезнованиями, лорд Боррос Баратеон».       Когда он закончил читать вслух, тишина повисла тяжёлым свинцом. Я смотрела на него, чувствуя, как внутри всё разрывается на части. — Пока я принимала присягу гвардейцев для тебя, для нас… для нашего ребёнка… ты убил моего брата? — слова вылетали из горла шипением, потому что сил кричать уже не осталось. Боль была слишком острой — Мой муж убийца моего брата. Он стал братоубийцей.       Эймонд сделал ещё один шаг вперёд, его голос звучал хрипло: — Это не совсем так… — начал он, запнувшись — Я хотел напугать его. Заставить отступить. Показать силу, чтобы заставить их думать дважды… — он замолчал, понимая, насколько жалкими звучат эти оправдания. — Неужели ты думал, что можно испугать дракона кинжалом слов?! — мой голос внезапно сорвался на крик — Ты выпустил свою зверюгу на моего брата!       Эймонд опустил голову, закрыв лицо руками. Когда он снова посмотрел на меня, в его взгляде читалась невыразимая боль. — Я не хотел этого… — повторил он глухо — Клянусь тебе. Я хотел лишь напугать его. Но его дракон испугался, выпустил огонь во Вхагар. И я потерял над ней контроль. Она обезумела от боли и ярости…       Его оправдание прозвучало искренне, но это ничего не меняло: — Моя мать убьёт тебя, — прошептала я, и эти слова отозвались эхом в пустоте между нами — Как только узнает, мы не сможем рассчитывать на её защиту. А всё из-за того, что ты не смог контролировать своего дракона. Ты уничтожил наш последний мост к Чёрному совету одним ударом. Теперь нас ненавидят все: Зелёные — за то, кто мы есть, а Чёрные — за твою жестокость.       Эймонд тяжело вздохнул, опускаясь на край кровати. Впервые за долгое время он выглядел сломленным: — Я знаю, — сказал он тихо — Я понимаю, какой удар нанёс ей. И тебе. Но подумай сама: если бы я позволил им взять власть силой, они бы раздавили всех несогласных. Включая нас. Эта смерть спасла многих других жизней.       Я медленно отвернулась от него, не в силах больше выносить этот взгляд, полный раскаяния и мольбы. Мои шаги по ворсу ковра были тяжелыми, словно я ступала не по мягкой шерсти, а по холодным камням темницы. Я подошла к высокому окну и оперлась ледяными ладонями о гладкий мрамор подоконника, глядя на садовые розы внизу.       Они действительно были прекрасны — гордость Простора, сгибались под тяжестью огромных, идеально симметричных бутонов цвета слоновой кости с едва уловимым жемчужным отливом. Лунный свет запутывался в каплях вечерней росы на их лепестках, заставляя цветы мерцать призрачным серебром. Садовники Хайгардена годами выводили этот сорт, вкладывая в него всю свою любовь к жизни. Но сейчас эта безупречность казалась мне издевательством. Их пьянящий аромат, обычно наполнявший покои сладостью, теперь ощущался тошнотворно-приторным запахом гниения. Каждый пышный цветок напоминал погребальный венок. За этой изящной оградой начинался враждебный мир, ощетинившийся копьями лордов и чешуей драконов. Там, за стенами этого обманчиво мирного сада, бушевал океан, поглотивший моего брата. Мир раскололся надвое: до того рокового вороньего крика и после. И в этом новом мире для меня больше не было безопасного места.       Тяжелое, давящее молчание повисло между нами, густое, как застывающая кровь. Было слышно лишь, как где-то в дальних коридорах трещит факел и тяжело, прерывисто дышит мой муж. — Мы должны рассказать ей правду, — нарушил тишину его голос. Он прозвучал хрипло, сорванно, но в нем впервые за долгое время не было ни капли принуждения или королевского приказа. Эймонд сделал шаг в сторону окна, остановившись чуть позади меня — достаточно близко, чтобы я чувствовала жар его тела, но недостаточно, чтобы коснуться. Его тень упала на подоконник рядом с моей — Ложь разъединит нас сильнее, чем эта трагедия. Если мы начнем строить наш новый дом на костях Люка и фундаменте из обмана, он рухнет нам на головы раньше, чем Рейнира пришлет свои войска.       Его слова ударили наотмашь своей жестокой честностью. Он был прав. Ненависть к нему скручивала мои внутренности узлом, хотелось закричать, обвинить его во всем, швырнуть ему в лицо этим проклятым письмом. Но сквозь пелену горя пробивался холодный разум: если я оттолкну его сейчас, останусь совсем одна против гнева матери и клинков всего Вестероса.       Я закрыла глаза, пытаясь спрятаться от сияния роз и мертвенного света луны. Плотина, которую я так долго и отчаянно удерживала внутри, наконец дала трещину. Чувствуя, как слезы — горячие, горькие, вымывающие из души последние остатки сил — наконец прорвались наружу. Они потекли по щекам ручьями, обжигая кожу и падая тяжелыми каплями на голубой шёлк рукава. Плечи мелко задрожали, и я судорожно втянула воздух, пытаясь подавить рвущийся всхлип, но тело уже сдалось горю. — Да, — выдохнула я, и собственный голос показался мне чужим, сломленным шепотом. Каждое слово приходилось вытаскивать из горла вместе с новой порцией слез — Правда. Только правда.       Я открыла глаза, поворачиваясь к нему лицом. Мое собственное отражение в его единственном лиловом глазу было искажено болью, бледное и заплаканное. Я видела перед собой братоубийцу, чудовище, уничтожившее мою семью, и понимала, что должна цепляться за него, иначе утону. — Даже если она станет нашей могилой, — закончила я ровно, стирая тыльной стороной ладони влагу с лица. Этот ритуальный жест вдруг придал мне странного, почти безумного спокойствия — Пусть лучше она возненавидит тебя за то, что ты совершил, чем презирать нас обоих за трусость. Она имеет право знать, какой ценой куплена жизнь ее внука. И ты сам напишешь моей матери. Своей рукой. Ни мейстеры, ни септоны. Ты возьмешь пергамент и объяснишь ей, почему её сын лежит на дне залива Разбитых Кораблей. — Я не хочу терять тебя, Эймма, — внезапно сказал он.       Голос Эймонда сорвался на последнем слове, обнажая ту первобытную, животную панику, которую принц Таргариен никогда не позволил бы себе показать перед Золотым Плащом или лордами Простора. Он резко сократил расстояние между нами одним порывистым, почти отчаянным движением. Его пальцы — длинные, сильные, привыкшие сжимать поводья Вхагар и рукоять Тёмной Сестры — нерешительно замерли в воздухе, а затем сомкнулись на моём предплечье. Хватка была крепкой, граничащей с болью, словно он боялся, что если ослабит хватку хоть на мгновение, я просто растворюсь в лунном свете, истаю как утренний туман.       Его единственный глаз смотрел прямо в мои, и в этой лиловой глубине больше не было льда, высокомерия или привычного расчёта. Там плескалось чистое, ничем не прикрытое отчаяние. Маска безжалостного принца пала, обнажив лицо загнанного в угол мужчины, который только что собственными руками уничтожил свой последний шанс на мирное будущее и теперь цеплялся за единственную оставшуюся опору. Под кожей скулы нервно дергалась тонкая жилка. — Ты мне нужна, чтобы пережить эту бурю, — продолжил он тише, склоняясь ко мне так, что его дыхание коснулось моей щеки. Окружающий мир сузился до этого крошечного пространства между нашими лицами — Не как принцесса Веларион нужна своему мужу для альянсов. Не как наследница драконьей крови. А как воздух. Без тебя всё это — корона, Королевская Гавань, даже сама Вхагар — станет лишь мёртвым грузом, пеплом, который развеет первый же северный ветер. Если мать заберёт тебя у меня, она заберёт то единственное человеческое, что во мне ещё осталось. И тогда останется только зверь.       Он медленно, почти благоговейно положил вторую руку поверх моего живота, защищая его ладонью. Даже сквозь плотные слои шелка я почувствовала обжигающий жар его кожи. Жест был инстинктивным, собственническим и бесконечно нежным одновременно. Это было признание перед самим собой: война началась не ради Железного Трона, а ради них двоих. — И жить вместе с тобой и нашим ребёнком, — выдохнул он совсем беззвучно, вкладывая в эти слова всю тяжесть своего раскаяния и хрупкую надежду — Я знаю, сейчас ты видишь во мне убийцу брата. И, Семеро свидетели, часть меня тоже умерла там, над заливом, когда челюсти Вхагар сомкнулись на шее Арракса. Но этот ребёнок… он ни в чем не виноват. Посмотри на меня, Эймма. Я клянусь тебе Старыми и Новыми богами, кровью дракона и своей душой: какой бы тёмной ни была эта ночь, я вытащу нас троих к рассвету. Мы увидим его вместе. Позволь мне быть рядом, когда придёт ответ от твоей матери. Я не прошу прощения — я не заслуживаю его. Я прошу лишь права стоять подле тебя, пока небо падает нам на головы.