Да здравствует режим!

Воскресный полдень пробивался сквозь плотно зашторенное окно блеклым, холодным светом. Авель лежал на спине, уставившись в потолок и не находил в себе сил даже на то, чтобы просто перевернуться на бок. Он тяжело отходил от вчерашнего. Они так и не поговорили после того, как Тео наконец выплакался и затих, уткнувшись ему в плечо. Авель честно пытался выдавить из себя хоть что-то — какие-то правильные, ободряющие слова, которые должны были всё исправить, но язык словно прирос к нёбу. Любая фраза казалась глупой и совершенно фальшивой на фоне такого хрупкого состояния Тео. Пока Лангер, бледный как мел, сидел на стуле и бессмысленным взглядом водил по комнатке, медленно приходя в себя, Авель молча прибирался. Он ползал на коленях по полу лаборантской, собирая раскиданные книги, и ставил их обратно на этажерки. Руки дрожали, а укушенная ладонь неприятно горела, но физическая работа помогала не сойти с ума прямо там. Потом они так же молча спустились по лестнице в холл, натянули в раздевалке свои куртки, стараясь даже случайно не соприкасаться плечами, и вышли на улицу, где солнце уже поблёкивало золотисто-рыжими лучами на сугробах. Тео, ссутулившись, сразу зашагал к главным воротам гимназии, у которых его уже давно ждала чёрная машина с работающим двигателем. — Тео! — окликнул его напоследок рыжий. Брюнет замер. Он медленно повернул голову. — Жду тебя в понедельник, — негромко, но твёрдо сказал Розенталь. — Нам нужно подтянуть тригонометрию до письменной, помнишь? Тео ничего не ответил. Он постоял на месте ещё пару мгновений, затем развернулся, вышел за ворота и сел в машину. Дверь захлопнулась с глухим стуком, и автомобиль медленно растаял в серой зимней дымке. А теперь Авель, лёжа в своей тёплой постели, задыхался от подступившего раскаяния. «Зачем? Господи, ну зачем?! Зачем я только всё ему рассказал?» — мысленно кричал он на себя, до боли сжимая пальцы на домашней рубахе. Он ведь просто хотел помочь. Хотел показать Тео, что тот не один в своём безумии, что Авель понимает его боль как никто другой. Но Авель совершенно не учёл, насколько Тео был сломлен, насколько хрупкой и нестабильной была его психика. Он не ожидал, что Лангер окажется настолько неуправляемым, что известие о чужих порезах буквально сорвёт ему крышу и превратит в дикого зверя, крушащего всё вокруг, включая самого себя. Вместо того чтобы облегчить чужую ношу, Авель своим дурацким откровением навесил на Тео неподъёмный, никому не нужный груз вины. Теперь Тео наверняка считал себя виновником всех злодеяний на свете. Да, отчасти эти порезы были его виной, но Авель больше не желал мести, не желал раскаяния от человека, который и так мечтал умереть, а теперь получил идеальный, «железобетонный» повод довести дело до конца. Авеля затрясло от внезапного приступа страха. На календаре было воскресенье. Целый день, в течение которого он не сможет увидеть его. Что, если прямо сейчас Тео заперся в своей комнате и... Авель рывком поднялся с кровати. Он вышел из своей комнаты и, ничего перед собой не видя, побрёл в сторону кухни. Дома было непривычно тихо. Матери не было — она ещё утром ушла на рынок за продуктами. Отец работал внизу, за прилавком магазина, а Рахель, должно быть, крутилась где-то рядом с ним, помогая раскладывать товар или просто путаясь под ногами. Авель дотащился до кухни. Взгляд по старой привычке тут же зацепился за деревянную подставку на столе. Тревога съедала изнутри. Он медленно протянул руку и вытащил из подставки маленький, заточенный нож с деревянной ручкой — тот, которым мама обычно чистила картофель. Авель поднял руку и приставил остриё к собственному горлу, под самый подбородок. «И снова я всё испортил... Никчёмный... придурок... Неужели не мог догадаться, что Тео слабее этого? Неужели было трудно придумать что-нибудь нормальное, чтобы его успокоить? Всё, к чему я прикасаюсь, ломается. Я своими руками дал ему повод умереть... Возможно, я уже его убил...». Мысль о чужой смерти вновь запульсировала в висках. Авелю казалось, что если Тео сегодня что-нибудь сделает с собой, то его кровь навсегда останется на ладонях Розенталя. Горло сдавило спазмом. Рыжий надавил сильнее на рукоятку ножа и слегка повёл лезвием в сторону. Отрезвляющая боль пронзила кожу. Из тонкой царапины выступили мелкие, ярко-алые капельки крови. Авель испуганно выдохнул, пальцы сами собой разжались, и нож с негромким стуком упал в раковину. — Что я творю? Господи, что же я делаю... Дрожащими руками парень открыл кран на полную мощность. Вода хлынула с шумным шипением. Авель схватил нож, судорожно отмыл лезвие и вернул его на место, затем подставил ладони под ледяную струю и принялся остервенело тереть руки, лицо, шею, пытаясь смыть с себя это дикое желание причинить себе боль. — Нет, так дело не пойдет... — прошептал он самому себе. — Приди в себя... Это не выход... не выход... Сам ведь твердил это, бесстыжий лицемер... Авель выкрутил воду наполовину и остался стоять у раковины, тяжело опираясь локтями о её мокрые края. Он опустил голову и слушал, как монотонно, ровно шумит вода, пытаясь успокоиться. — Ой, Авель, а ты уже встал? Красивый, звонкий голосок заставил его вздрогнуть и выпрямиться. Авель обернулся. В проёме кухни стояла Рахель. Судя по всему, она только что прибежала из магазина, а Авель просто не заметил, как хлопнула входная дверь. — Да, Рахель... встал. Доброе утро. — А уже не утро, бездельник! — сестра упрямо топнула ногой. — Уже скоро мама вернётся, и будет обед! А ты всё дрыхнешь и дрыхнешь! Девочка сделала пару шагов ближе, недовольно всматриваясь в мокрое лицо брата, но вдруг её брови удивленно поползли вверх. Она указала пальчиком на его шею. — Авель, у тебя кровь! Розенталь невольно прижал ладонь к шее, под подбородком. Пальцы тут же испачкались в тёплой влаге — царапина всё ещё слабо кровоточила. — А, это... — Авель быстро отвернулся. — Да, ерунда. Случайно порезался, когда умывался. Спросонья не рассчитал. Сейчас пластырем заклею и буду, как новенький. — Ну-у, хорошо. — А как там папа? — спросил он, открывая верхний шкафчик в поисках аптечки. — Да ну его, — фыркнула сестра, усаживаясь на стул. — Сказал мне под ногами не мешаться, потому что к нему пришли покупатели. Я хотела помочь, но папа просто взял и отправил меня наверх. Сказал: «Иди, Рахель, проверишь нашего соню». Ну я и пришла. — Понятно, — тихо отозвался Авель, доставая из аптечной коробочки пластырь. Вернув коробку на место, он вышел в коридор, а Рахель послушно потянулась за ним. Авель подошёл к зеркалу. Из рамы на него смотрело бледное, осунувшееся лицо, тёмные круги под глазами, мокрые рыжие кудри, неаккуратно прилипшие к вискам и щекам. На шее, чуть наискось под подбородком, алела тонкая полоска. Мысленно обругав себя за минутную слабость, Авель наклеил пластырь прямо поверх царапины. — Авель, ну раз ты уже проснулся и умылся... поиграй со мной! Пожалуйста. Мне ужасно скучно. Мамы нет, папа занят, а я опять должна сидеть одна? Это нечестно! Авель почувствовал, как тоска и усталость снова накатывают, накрывая его с головой. Ему хотелось лишь одного — вновь забиться обратно в постель, накрыть голову подушкой и молиться, чтобы воскресенье поскорее закончилось, но полные надежды карие глаза сестры не позволили ему смалодушничать. Рахель не была виновата в его неладных отношениях с Тео. Она заслуживала нормального, любящего старшего брата. Да и к тому же сейчас Авелю несомненно пошло бы на пользу развеяться от всех этих мерзких школьных проблем. — Ладно, егоза, — Авель опустился на колено и ласково щёлкнул её по носу. — Твоя взяла. И во что ты хочешь поиграть? Рахель прищурилась, прижав указательный палец к губам, и принялась деловито осматривать прихожую, а затем и гостиную, мысленно перебирая варианты. Её взгляд блуждал по комнатам, пока сквозь приоткрытую дверь спальни Авеля не зацепился за старое, массивное фортепиано из тёмного дерева, стоявшее у дальней стены. Крышка инструмента давно покрылась разными вещами и густыми слоем пыли на них, потому что никто уже пару месяцев к нему не прикасался. Глаза Рахель мгновенно загорелись предвкушением, и она указала пальцем в сторону инструмента. — Авель, Авель! Давай ты сыграешь мне на пианино, а я спою! Ты же помнишь ту песенку про весенний ручеёк, которую мама раньше нам пела? Ну пожалуйста! Ты так давно не играл! Авель замер, глядя на инструмент. Он правда уже давно не играл. Раньше музыка была частью их дома — мама садилась за фортепиано по вечерам, и её пальцы порхали над клавишами, воспроизводя каждый раз всё более новые и причудливые мелодии. Она писала ноты для песен, которые потом пела Рахель, стоя рядом и прикрывая глаза от удовольствия. Авель тогда сидел рядом, смотрел на руки матери, на то, как плавно и нежно они двигались над клавиатурой. Да, когда-то мама с удовольствием учила его играть на фортепиано и даже мечтала, чтобы он стал известным музыкантом, но, увы, этим планам никак не суждено было сбыться. Теперь музыка больше не звучала в их доме. Мама не садилась за фортепиано — её руки дрожали, и она боялась, что её пальцы больше не смогут играть так, как прежде. На фоне всех этих городских новостей она полностью сникла и теперь только и делала, что думала о скорейшем переезде. Авеля это раздражало, но сделать он ничего с этой ситуацией не мог. — Ну пойдём, пойдём! — Авель не успел опомниться, как Рахель уже тянула его за рукав в сторону спальни, сияя от радости. — Я даже слова все помню, честное слово! Сестра ловко усадила его на табурет перед инструментом и принялась ждать, когда же Авель наконец освободит от вещей крышку и откроет её. — Ладно... — Авель выдохнул и принялся перекладывать стопки тетрадей и книг на свою постель. — Раз уж ты меня так просишь... Переложив всё, Розенталь поднял пыльную крышку и предварительно провёл пальцами по пожелтевшим клавишам, вспоминая это старое, непередаваемое чувство свободы. Он потянулся за папкой маминых нот, лежавших на плоской верхушке инструмента, но тут из пожелтевших листов вдруг выскочил и плавно опустился на пол небольшой, сложенный в несколько раз бумажный квадратик. Авель наклонился, подобрал листочек и замер. Это был рисунок сестры, который он когда-то забрал себе, впервые столкнувшись с трудностями в общении с Тео. На листочке сидели глупые лис и пёс. «Я уж и забыл про него... — усмехнулся про себя Авель. — Какой же дурацкий рисунок... Нет, не рисунок. Это я... дурацкий. И очень наивный. Не могу поверить, что был готов так просто сдаться. Уж мне-то нельзя раскисать... Да, надо взять себя в руки. В конце концов, кто, если не я? Тео, что ли? Ага, да от него дождёшься... Нет, я сам должен поговорить с ним... И поговорю, если он ещё...» — Живой... — на выдохе прошептал Авель и тут же спрятал рисунок сестры в карман. — Авель, ну ты чего там застрял? — сестра нетерпеливо дёрнула его за рубашку. — Давай открывай ноты скорее! — Да сейчас, сейчас, — Авель улыбнулся и бережно расправил на пюпитре старую рукописную тетрадь матери. На пожелтевшей плотной бумаге маминым ровным почерком были записаны ноты, а под ними — слова песни, которую они когда-то пели все вместе. Авель занёс руки над пожелтевшей костью клавиш и заиграл.

***

Когда Авель зашёл в помещение, огромный спортзал, где традиционно проходила общая утренняя поверка, уже гудел от сотен голосов. Старшеклассники стояли плотными колоннами по классам и ожидали официального начала линейки. Розенталь скользнул взглядом по серой массе старшеклассников и направился к своему тринадцатому классу. Авель, как обычно, хотел встать куда-нибудь в задний или хотя бы средний ряд, чтобы не маячить своим еврейским профилем перед директором и завучем по воспитательным работам, но протиснуться туда оказалось не так просто — его одноклассники стояли плечом к плечу, неохотно расступаясь перед Авелем и награждая его привычными холодными и презрительными взглядами. Розенталь уже приготовился занять место у самого края, как вдруг его кто-то придержал под локоть. — Привет, Авель. Рыжий обернулся. — Давай, вставай сюда, — мягко произнёс староста и снисходительно улыбнулся. Он сделал полшага в сторону, освобождая место рядом с собой. — Спасибо, — тихо ответил Авель, быстро вставая на свободное место. Оказавшись в строю, Розенталь тут же принялся искать глазами Тео. Пытаясь унять внутренний мандраж, он вытянулся и наконец поймал знакомый взгляд на другом конце колонны. Похоже, Лангер уже давно смотрел на него. Авель затаил дыхание, ответно всматриваясь в лицо Тео. Выглядел брюнет, конечно, не особо счастливым, но по крайней мере живым и здравомыслящим. Тео ещё минуту холодно глядел на него через всю колонну и уже собрался отвернуться, но вдруг будто бы зацепился за что-то глазами. Его взгляд вмиг остекленел. Авель сначала не понял, что произошло, но, проследив за неподвижными зрачками Тео, уловил, что парень смотрит на его шею. Розенталь судорожно вскинул правую руку и плотно прижал ладонь к шее, закрывая царапину от чужих глаз. Тео нахмурился. Он сделал резкий шаг в сторону, уже готовый бесцеремонно растолкать стоящих рядом с ним парней, чтобы добраться до Розенталя, но в этот момент под сводами спортзала раздался резкий, оглушительный свисток дежурного. — Внимание! — громогласно разнеслось над толпой. — Смир-но! Равнение на середину! Зал мгновенно затих. Плотный строй учеников вытянулся по струнке. Тео пришлось отложить свои вспыхнувшие намерения и выполнить учебный приказ. Началась утренняя поверка. В центр зала, чеканя шаг по деревянному паркету, вышли трое старшеклассников в отглаженных коричневых рубашках гитлерюгенда. Тот, что шёл посередине, бережно нёс свёрнутое алое знамя со свастикой в белом круге. Они подошли к высокому флагштоку, установленному у дальней стены под портретом фюрера. Под сухую дробь барабана знамя медленно поползло вверх. В спортзале стояла торжественная тишина. Как только знамя достигло вершины, директор, стоящий перед учениками за деревянной трибуной, громогласно выкрикнул «Heil Hitler!» и резко вскинул правую руку вперёд. В ту же секунду весь спортзал повторил этот жест. Раздался глухой шорох сотен взметнувшихся рукавов, а затем и ответный выкрик. После короткого приветствия загремел гимн. — Deutschland, Deutschland über alles... — пел совсем тихо Авель, не отрывая взгляда от Тео. О чём Лангер сейчас думал? Страшно представить. По крайней мере, взгляд у него был такой, будто он собирался накинуться на Авеля с кулаками, если бы не началась линейка. Розенталь отвёл взгляд. Наверное, стоило просто снова заклеить порез, но он подумал, что прятать такую крохотную, почти уже незаметную царапину лишь пустая трата времени и перевод драгоценных пластырей. Но да ладно. Авель просто поговорит с Тео после поверки и всё ему объяснит... Сразу за общим гимном последовал партийный гимн НСДАП Хорста Весселя. Авель механически шевелил губами. По правилам, введённым ещё прошлым летом, ритуал утренней поверки был строго обязательным. Заминка или отказ карались немедленным доносом или исключением, что для Розенталя с его-то происхождением было равносильно смертному приговору. Порой Авеля тошнило оттого, что ему приходилось петь про процветание Германии, про надежду миллионов, про коричневые батальоны и штурмовиков, но не подчиниться приказу он не мог, и потому был вынужден знать все патриотические гимны на зубок. После исполнения песни ученики наконец опустили руки, и на трибуну вышел завуч по учебно-воспитательной работе в сопровождении лидера местной ячейки гитлерюгенда. Началось зачитывание приказов и обращение к ученикам. Завуч вещал о «народном единстве», о том, что немецкий юноша не имеет права на личные слабости, сомнения и жалость к себе, когда великой Германии грозит опасность со стороны внешних врагов и внутренних предателей родины. «Какая чушь... какая мерзкая, фальшивая чушь», — думал Авель, водя глазами по полу. Рядом с ним образцово-показательно стоял Гельцер, внимательно вслушиваясь в слова завуча. Что уж говорить, вокруг стояли сотни парней, уверенных в своём великом будущем. И среди всей этой толпы стояли они — Авель и Тео — двое покалеченных режимом подростков, которые в прошлую субботу рыдали на полу лаборантской Хофманна, пытаясь справиться с последствиями их непреодолимой тоски и животного страха. Когда финальный свисток дежурного наконец разрешил старшеклассникам разойтись, плотный строй мгновенно рассыпался. Авель облегчённо выдохнул. Он только повернулся, собираясь вместе со всеми пойти к дверям, как его запястье вдруг перехватили и грубо дёрнули на себя. Это был Тео. Он был зол, просто чертовски зол. Не произнося ни слова, Лангер повёл рыжего за собой, намереваясь утащить его прочь от общего потока учеников. Но они не успели сделать и двух шагов. С другой стороны Розенталя крепко, но аккуратно уже кто-то другой подхватил под руку. В этот раз, на удивление, этим человеком оказался староста. Тео, почувствовав резкое сопротивление, затормозил и обернулся. Его взгляд, скользнувший по широкой ладони Фридриха на локте Авеля, мгновенно налился разъярённо озадаченным блеском. — Руки убрал, — процедил он, делая шаг назад и вставая вплотную к еврею. Гельцер не дрогнул. — Нам пора в класс, Лангер, — ровно и веско произнёс староста. — И мне чертовски интересно, что ты вообще затеял, раз так грубо хватаешь и тащишь Розенталя за собой прямо на глазах у дежурных офицеров? — Не твое собачье дело, Гельцер, — прошипел Тео. — Отвали от Розенталя. Брюнет с силой дёрнул руку Авеля на себя, пытаясь высвободить его из хватки старосты, но Фридрих лишь крепче сжал пальцы на локте рыжего, удерживая его на месте и не давая Тео увести парня. — Нет, — твёрдо ответил он. — Я староста класса. И я очень прошу тебя, Лангер, не доставлять нам новых проблем. Вы же только-только отработали две недели у Шнайдера. Если ты сейчас устроишь здесь очередную сцену, дирекция церемониться не станет. Тео подошёл к Гельцеру впритык. Его грудная клетка заходила ходуном, а кулаки сжались. Он зло, исподлобья глядел на Фридриха, но тот, кажется, не был готов уступать. Авель уже собрался встать между ними и прекратить эту бессмысленную склоку, но не успел. Тео шумно выдохнул сквозь зубы и грубо отшвырнул его руку. — Да пошли вы оба, — выплюнул он и, развернувшись, быстро скрылся в толпе гимназистов у выхода. Авель проводил его взглядом, чувствуя, что опять крупно накосячил. — Не за что, — вдруг сказал Фридрих. — Не за что? — Авель недовольно поднял на старосту глаза. — Ну, да? Извини, мне показалось, что тебе нужна была помощь, потому что Тео выглядел так, будто собирался тебя прикончить. Или я ошибся? Авель замялся. Ему не нужна была помощь, но Фридрих прав, сейчас стоило идти на урок, а не выяснять с Тео их отношения. Какая-то всё это глупая, несуразная ситуация... — Спасибо, но я и сам мог бы с ним разобраться, — фыркнул рыжий. — И да, в следующий раз лучше спроси, прежде чем вмешиваться. А то вдруг Тео на тебя обозлится? Тебе ведь не нужны проблемы. — А? Ну это... да. Наверное. — Пошли, нельзя опаздывать на первый урок, — выдохнул Авель, и они вместе зашагали к кабинету.

***

Тео лежал на своей парте, пряча голову в сгибе локтей. На первом уроке он был рассеянным и почти всё время витал в облаках, изредка зыркая на парту Авеля. Если Розенталь успевал поймать на себе его раздражённый взгляд, брюнет показательно щёлкал языком и отворачивал голову, давая понять, что прилично затаил обиду на рыжего за утреннюю перепалку с Гельцером. Сейчас Авель сидел за своей партой, держа в руках карандаш и неотрывно глядя на опущенный затылок брюнета. Он уже начинал выходить из себя лишь от того, что ему вообще приходилось переживать за Тео в таком количестве сил и времени, в каком он это делал. Раньше такого не было. Раньше Тео был просто раздражающим источником неприятностей, который Авель научился игнорировать, но теперь он стал самой что ни на есть насущной и тяжёлой проблемой Розенталя. Признаться честно, Авель теперь чувствовал себя обнажённым. Он раскрылся перед Тео, показал свои шрамы, свою слабость, свою боль — и что получил взамен? Истерику, попытку самоубийства прямо на его глазах, а теперь вот это демонстративное отчуждение. «Почему? Чем я это заслужил?» — удручённо думал рыжий, собираясь с мыслями, чтобы подойти к Лангеру. С другой стороны, ну а на что Авель вообще рассчитывал? Он, привыкший прятать всё глубоко внутри, привыкший к тому, что его боль — это его личное дело, вдруг вывалил всю свою изнанку перед человеком, с которым они не были даже друзьями. Розенталь, не просчитав всё заранее, теперь всего-то-навсего пожинал плоды своих опрометчивых действий. Он снова страдал. Не от физической боли, а от новой, грызущей его вины. Вины за то, что показал свои шрамы, за то, что спровоцировал Тео на ещё большую ненависть к себе. Авель тяжело вздохнул. Он поднялся и направился к парте Лангера. Аккуратно обогнув стоящий стул, рыжий сел за парту перед ним. — Тео, — негромко позвал он. Брюнет не пошевелился. Он продолжал лежать, полностью игнорируя присутствие Розенталя. — Тео, — зная, что одноклассник его слышит, повторил Авель. — Я порезался бритвой, когда умывался. Эта царапина — случайность. — Отвали, Розенталь, — буркнул брюнет, не поднимая головы. — Я сейчас не в настроении разговаривать. — Меня это не колышет, — Авель подался вперёд, пытаясь заглянуть ему в лицо. — Нам нужно поговорить по поводу субботы. У меня много вещей, которые я хочу сказать, и... Не дав ему договорить, Тео резко поднялся из-за парты. Он посмотрел на Авеля сверху вниз, но не сказал ни слова. Поджав губы, он просто развернулся и ушёл к парте Франца. Остановившись напротив своих бывших приятелей, он кивнул им в сторону двери. — На перекур. Франц эксцентрично поднял брови, но затем быстро обменялся взглядом с Куртом. После недолгого молчания они поднялись и втроём вышли из кабинета. Авель, оставшись один, опустил взгляд в столешницу. Кажется, он опять всё испортил.

***

Прозвенел последний звонок. Авель подлетел к парте брюнета даже раньше, чем тот успел рассовать учебники по сумке. Едва Тео накинул ремень портфеля на плечо, Розенталь решительно перехватил его за кисть, таща за собой. Лангер опешил от такой наглости. Он поморщился и выдернул свою руку из ладони Авеля. — Ты чё, совсем страх потерял? Рыжий осадил его многозначительным взглядом и кивнул головой в сторону коридора. — За мной. Тео, по всей видимости, хотел спросить «куда?», но Авель уже развернулся и зашагал дальше. Лангер сердито выдохнул через нос, но поплёлся за рыжим следом. Розенталь шёл уверенно. Они пропетляли по шумным коридорам, полным галдящих гимназистов, и свернули к дверям библиотеки. Авель коротко кивнул библиотекарю, сидевшему за массивным столом в окружении стопок книг. — Герр Ахенбах, доброго дня. Вы не против, если мы позанимаемся здесь математикой пару часов? — Авель позволил себе легкую, просящую улыбку, которая всегда безотказно работала на библиотекаря. — Розенталь, зачем спрашиваешь? Занимайтесь, конечно, — Ахенбах улыбнулся. — В читальном зале как раз никого нет. Хорошей вам работы, парни. — Спасибо, герр Ахенбах. Парни прошли мимо высоких стеллажей, источавших густой аромат старой бумаги и клея. Авель вёл Тео всё дальше, вглубь зала, пока они не оказались у самого дальнего и любимого стола Авеля. Розенталь отодвинул деревянный стул и сел, жестом приглашая Тео сделать то же самое. — Садись, — оставив дипломат в ногах, Авель сложил руки на коленях. Тео скинул сумку на пол и медленно опустился на стул, недовольно сложив руки на груди. — Показывай, — сказал Авель. Лангер изогнул бровь. — Что показывать? — Где ты себя резал. — Чё? — Тео попытался отстраниться, инстинктивно вжимаясь в спинку стула. — Руки открывай, — Авель сказал это без тени угрозы, но с такой ледяной непреклонностью, что Лангер на секунду потерял дар речи. — Либо ты делаешь это сам, либо я сделаю это за тебя. Не заставляй меня принуждать тебя силой. Тео скривился. Он сделал вид, что не собирается идти на такую глупую уступку, но, когда Авель придвинул свой стул, фыркнул и очень нехотя начал расстёгивать манжеты рубашки. Когда его рукава были закатаны до локтей, Авель насупил брови: кожа на руках Тео выглядела чудовищно. Розенталь поджал губы, но не стал тратить время на пустые нравоучения. Он молча взял ладони Тео в свои и бережно, почти благоговейно развернул, внимательно изучая новые порезы. Когда Авель вдоволь насмотрелся, он опустил голову, прислонившись своим лбом к сухим, дрожащим ладоням Тео, и тяжело выдохнул. — Прости. Тео замер. Он ожидал чего угодно — лекций, брезгливости, осуждения, но не этих извинений. — Чего? — Прости, — повторил Авель, не поднимая головы. — Это моя вина. — С чего это? — Тео попытался выдернуть руки, но Авель держал их крепко, не давая ему уйти. — Я не должен был сваливать на тебя свои проблемы, когда ты... когда ты в таком состоянии. Я оплошал. Впредь я буду осторожнее, правда. Я больше так не проколюсь, обещаю. Тео замолчал. Он искренне не понимал, за что Авель извиняется. — И за сегодняшнее утро... прости. Я знаю, я должен был поговорить с тобой, но тогда... этому разговору было не время и не место. Ещё и Гельцер прицепился... — Нет, это не твоя вина, — Тео шумно выдохнул через нос, заставив Авеля наконец поднять голову и посмотреть на себя. — Не извиняйся. — Да, но я всё-таки мог... — Прекрати, — перебил Тео. — Я чувствую себя мудаком, когда ты извиняешься передо мной. Ты не виноват в том, что я неуравновешенный псих. — Это не так. — Это так, Авель, — его пальцы в руках рыжего сжались. — Ты видел меня в субботу. Адекватный человек так не реагирует, правда? В последнее время и так слишком много всего навалилось, а тут ещё... и ты. Когда я понял, что сделал, мне стало так страшно и мерзко от самого себя, что я сорвался. Ты видел, мне снесло крышу. — Тео... — Прости, — вдруг просипел он. — Прости за всё, Авель. За то, что не давал тебе прохода. Прости за грязные слова, за ужасные шутки... За то, что позволял Францу и остальным ублюдкам толкать тебя и издеваться, пока сам стоял в стороне и делал вид, что мне весело. За то, что сам распускал руки. Слова давались Тео с трудом. Авель, притаив дыхание, слушал то, как Лангер вырывал из себя накопившуюся за последние месяцы гниль, кусок за куском. — И за субботу... за то, что напугал... и ударил... За то, что заставил тебя нянчиться со мной, пока я сходил с ума. Он обессиленно опустил голову. — Я не знаю, почему ты всё ещё здесь, — прошептал Тео. — Всё ещё говоришь со мной после такого. Я говорил, что не буду извиняться, потому что в этом нет смысла, ведь меня нельзя простить... Но, Авель... Если можешь. Прости. — Я прощаю тебя. — А? — Тео поднял глаза. — Давно уже простил. — Когда? — Не знаю. Наверное, ещё в тот день, когда впервые увидел у тебя порезы, — тихо ответил Авель, отпуская его руки. Он вытащил свой дипломат из-под ног, поставил его на стол и выудил оттуда небольшую жестяную коробочку с домашними медикаментами. — Ты серьёзно? — Да. Я ненавидел тебя раньше — это правда. Я сотрудничал с Йенсом, чтобы испортить тебе жизнь — это так. Но когда я увидел в тебе себя, я больше не мог злиться. Я по себе знаю, каково это — задыхаться от собственного бессилия. Когда тебе кажется, что ты заперт в клетке, и единственный способ заставить замолчать этот крутящийся в голове кошмар — это причинить себе боль. Просто чтобы перебить ту боль, которая горит внутри и не даёт дышать. Авель достал из коробки тёмный аптечный бутылёк с раствором риванола, жестяную баночку борного вазелина и марлевый бинт. — Давай руки, я обработаю, — мягко произнёс он. Тео послушно протянул ладони. Авель юрко смочил марлевый тампон в жёлтом растворе и аккуратно приложил его к порезам на левой руке одноклассника. Кожа вокруг ран тут же окрасилась в яркий, неестественно-жёлтый цвет, но Тео даже не поморщился. — Ты ведь травил меня все эти месяцы не потому, что действительно хотел этого, — тихо продолжил Авель, удерживая влажный тампон на ранах парня, давая антисептику время уничтожить бактерии. — Я больше не виню тебя в том, что ты выполнял приказ Германа. Я думаю, ты сделал то, что должен был. Будь я на твоём месте, я бы поступил так же. Авель убрал пожелтевший тампон, выдавил немного борного вазелина на чистую марлевую салфетку и прижал её к запястью одноклассника. Тео заворожённо наблюдал за его движениями. — Я больше не могу на тебя злиться, — он взял белый бинт и начал медленно, виток за витком, фиксировать салфетку на руке Тео. — Я злюсь только на себя. За то, что не увидел тебя раньше, и за то, что презирал. Закончив с левой рукой, он аккуратно завязал свободные концы марли, следя за тем, чтобы повязка не была затянута слишком туго. Затем он взял правую руку Тео, снова смочил чистый тампон в риваноле и приложил его к сухим порезам. — Я бы тоже себя презирал, — спокойно ответил Тео. — Всё в порядке. Авель бережно обернул правое запястье парня чистым бинтом и зафиксировал повязку. — Тео. — Что? — Признайся себе, — тихо произнёс рыжий, заглядывая в потемневшие глаза одноклассника. — Ты же не хочешь умирать. Ты просто хочешь, чтобы закончилось всё, что ты испытываешь. Чтобы закончилось всё, что с тобой происходит, но не умереть. Ты хочешь начать жить нормально. — Да знать бы ещё, как это — нормально... — глухо повторил Тео. — Я уже не помню того времени, когда взаправду хотел жить. Сам подумай. У меня нету друзей, нет... любящей семьи. Я плохо учусь. У меня нет занятия, которое по-настоящему доставляет мне удовольствие. Единственное место, которое я люблю в отцовском доме, — это псарня. Я устал от этого. Ничего никогда не изменится, сколько бы усилий я не приложил. Это тупик. — Нет, не тупик. Просто ещё не время. Я уверен, ты сможешь со всем справиться, просто нужно набраться терпения, — сказал Авель и опустил руку, ища что-то в кармане брюк. Он вынул из кармана сложенный листок и протянул его Тео. — Возьми. — Что это? — Лангер недоверчиво развернул бумажку. — А, опять твои художества? — Не мои. Сестра нарисовала. — И зачем оно мне? — Не знаю. Просто хотел отдать это тебе. Подумал, будет символично. — Символично? — Ага. Ничего не находишь в этом рисунке? — Хм... — задумался Тео, вглядываясь в листочек. — Да просто детские каракули... Лиса прикольная. На тебя похожа, хах. Авель ласково улыбнулся. Тео, обратив внимание на его реакцию, наконец понял, к чему клонил рыжий. — Ладно, понял, — вздохнув, Тео сложил листок вдвое. — И что ты хочешь мне этим сказать? — Может... — Авель сложил локти на коленях и опустил голову. — Попробуем начать всё сначала? — Сначала? — Да, попробуем узнать друг друга с чистого листа. Я не навязываю свою дружбу, но мне бы правда хотелось, чтобы ты нашёл для себя опору и вновь захотел жить. Авель поднял голову и посмотрел Тео прямо в глаза. — Я хочу тебе помочь. Просто потому что чувствую, что могу. — Авель... — Знаешь, — весомо произнёс рыжий, — возможно, во мне сейчас говорит моё больное эго. Возможно, я такой же эгоист, как и все остальные. Может быть, я тоже просто когда-то хотел человека, который был бы готов принять меня таким, какой я есть, с которым можно было бы поговорить обо всём, не боясь быть осуждённым или непонятым. И, вероятно, именно поэтому я так хочу стать этим человеком сам. Чтобы доказать себе, что я ещё чего-то стою. Авель сделал паузу, давая своим словам осесть в воздухе. Тео сидел неподвижно. Листок с рисунком он по-прежнему сжимал в руке, сминая бумагу. — Я понимаю, что это сложно. Знаю, что доверие — роскошь, которую сейчас мало, кто может себе позволить. Но ничего не изменится, если не попытаться, сечёшь? Брюнет откинулся на спинку стула, скрестив на груди руки, и запрокинул голову назад. На его лице промелькнула тень усталой, совершенно обезоруженной улыбки. — Чёрт... — едва слышно выдохнул он. — Как красиво стелет-то... Авель терпеливо ждал, не шевелясь и не убирая рук. Он видел, как дёрнулся кадык на шее Тео, и как брюнет медленно вернулся в прежнее положение, переводя на него свой взгляд. — Продолжишь в том же духе, Розенталь, и снова доведёшь меня до слёз. Тебе это надо? — Я не услышал твоего ответа по поводу моего предложения. — А разве у меня есть выбор? — Тео безвыходно развёл руками в сторону. — Ты ведь всё равно меня везде достанешь, праведник хренов. Да и к тому же, куда я уже, блять, от тебя денусь... Сам ведь зарёкся с тобой учёбу подтягивать, значит, по-другому никак. Авель усмехнулся. — Значит, договорились. Старые обиды в прошлом, новые в грядущем, а сейчас живём настоящим, — заключил рыжий. — Кстати о настоящем. В среду контрольная у Майера, помнишь? — Бля-я, точно, — страдальчески простонал Тео и уронил голову на стол. — Он же меня живьём закопает... Майер и так спит и видит, как бы вышвырнуть меня из гимназии за неуспеваемость, а тут ещё и его любимая тригонометрия... Авель, скажи, что у тебя есть какой-то хитрый еврейский план по спасению моей шкуры. — План очень простой, — Авель невозмутимо потянулся к своему дипломату, щёлкнул замками и выудил оттуда увесистый задачник. — Мы прямо сейчас открываем параграф по тригонометрическим уравнениям и сидим здесь до тех пор, пока ты не научишься решать их с закрытыми глазами. Тео медленно приподнял голову, зыркнув на Авеля исподлобья с таким видом, будто рыжий только что предложил ему добровольно выпить яд. — Герр Розенталь, да вы чудовище... — Спасибо за комплимент, — Авель лукаво ухмыльнулся. — А теперь приступим к нашему увлекательному свиданию с тригонометрией.