Да здравствует режим!

Резкий, дребезжащий звонок с последнего урока всколыхнул тишину класса, и тринадцатый класс мгновенно пришёл в движение. Парни наспех заталкивали учебники в сумки, спеша поскорее убраться из душных стен гимназии навстречу холодному декабрьскому воздуху. Тео закинул портфель на плечо и подошёл к парте Розенталя. — Эй, рыжий, я пойду вперёд, надо занести кое-что Герману, — негромко сказал он, кивнув в сторону двери. — Буду ждать тебя в библиотеке, окей? — Хорошо, иди, — отозвался Авель. Тео быстро вышел, затерявшись в толпе одноклассников. Авель, как обычно, не торопился. Он не любил толкотню в дверях и коридорах, поэтому размеренно, одну за другой, складывал вещи в свой дипломат. Он аккуратно закрыл чернильницу, промокнул перо, убрал тетради внутрь и защёлкнул замки портфеля. Когда голоса за дверью наконец начали стихать, Авель поднялся со своего места. Он уже собрался уйти, как вдруг заметил, что в классе остался кое-кто ещё. За второй партой его ряда сидел Гельцер. Парень, уронив голову на скрещенные руки, кажется, крепко спал. Авель подошёл ближе, намереваясь просто разбудить одноклассника, но тут же зацепился взглядом за жёлтую записку, приклеенную на затылок спящего старосты. Розенталь прищурился и прочитал корявые печатные буквы: «Не будите меня. Я на службе у Фюрера». Рыжий покачал головой. Он перевёл взгляд на пустую доску, затем посмотрел на приоткрытую дверь в коридор, откуда ещё доносился далёкий гул. Оставить Фридриха здесь спать до прихода уборщиков или дежурного учителя было бы, по крайней мере, жестоко. Авель вздохнул, протянул руку и аккуратно, отлепил бумажку от коротко стриженного затылка Фридриха, а затем мягко, но настойчиво потряс старосту за плечо. — Фридрих, проснись. Урок закончился. Гельцер дёрнулся, глухо замычал и медленно поднял голову. Его обычно ясные, зелёные глаза слипались, а на лбу отпечатался красный след от парты. Он диковато огляделся по сторонам, явно не понимая, где находится. — Что?.. — пробормотал он хриплым спросонья голосом, потирая глаза. — Где все? Который час? — Уже четверть четвёртого, — мягко ответил Авель. — Последний урок закончился пять минут назад. Историк ушёл. Фридрих мгновенно подобрался, сонливость слетела с него в одну секунду. Он испуганно уставился на настенные часы, а затем на пустые парты вокруг. На его лице отразилась смесь паники и глубокого недоумения. — Неужели я проспал весь урок?.. — тихо, словно не веря самому себе, произнёс староста. — Но почему никто меня не разбудил? — Может, поэтому? — Авель равнодушно протянул ему сорванную бумажку с текстом. Фридрих взял листок, быстро пробежал глазами по строчкам и выдохнул. — Вот придурки-и, — протянул староста и почесал затылок. — Ну конечно же они решили подшутить. Я им за это ещё устрою... Спасибо, что разбудил, Авель. — Да не за что, — спокойно ответил Розенталь. — И, кажется, тебе нужно отдохнуть, Фридрих. Выглядишь уставшим. — Да? Ну, может быть, совсем немного забегался, — Гельцер устало усмехнулся. — Эта неделя была насыщенной. Клянусь, я закрыл глаза всего на минутку, пока историк бубнил про Вестфальский мир, а потом просто вырубился. Чёрт, — он раздражённо посмотрел на свою тетрадь на парте. — Я ведь не записал ни единого слова... — Печально, — безучастно проговорил рыжий, разворачиваясь, — ведь историк сказал, что на следующем уроке будет тест по этой теме. — Что?! — Гельцер вскочил. — Ты серьёзно? — Ага. — Ах, чёрт! Авель, — Фридрих с надеждой глянул на одноклассника. — Скажи, ты ведь писал конспект? — Да, писал. — Пожалуйста, Розенталь... Дай глянуть, — Гельцер умоляюще сомкнул ладони. — Я не займу много времени, просто гляну и всё. Авель помедлил секунду. Он вспомнил, как совсем недавно Фридрих без лишних вопросов отдал ему свою чистую тетрадь, а это значит, что причин для отказа не было. Розенталь выдохнул и вернулся к парте Гельцера, открыл дипломат и достал оттуда тетрадь. Он раскрыл её на нужной странице и передал старосте. Фридрих торопливо принялся изучать записи, вчитываясь в убористый почерк Авеля. Он быстро листал страницы, но с каждым мгновением его лицо становилось всё более хмурым и растерянным. — Погоди... — Фридрих поднял голову, недоуменно переводя взгляд с тетради на Авеля. — Но этого всего нет в нашем учебнике. Тут даты, имена министров, какие-то экономические таблицы... Откуда это? — Историк читал лекцию по своим старым записям, — флегматично пояснил Авель, заправляя прядь рыжих волос за ухо. — Он сразу предупредил, что половины материала в учебнике нет, и на тесте он спросит именно то, что надиктовал сам. Так что по книге ты вряд ли хорошо подготовишься. Лицо Гельцера разочарованно вытянулось. Он тихо, обречённо вздохнул и закрыл тетрадь. — Ясно. Спасибо, что предупредил, — Гельцер уныло протянул ему тетрадь. — Ага, — Авель уже положил пальцы на свою мягкую обложку, но тут остановился. — Фридрих. — А? — Перепиши с моей тетради. Гельцер удивлённо моргнул. — Но уроки ведь уже закончились. — Забирай её домой, — мягко ответил Авель. — Вернёшь в понедельник перед первым уроком. — Правда? — Фридрих с упованием глянул на одноклассника. — Ты мой спаситель, Авель. — Да ладно, ничего такого, — рыжий пожал плечами, забирая свой портфель. — Считай долг вернул за тетрадку. — Спасибо. — Тогда увидимся на следующей неделе. — Увидимся, — кивнул Гельцер, уже бережно убирая тетрадь Авеля в свой портфель. Авель вышел из класса, прикрыл за собой дверь и нерасторопно зашагал к библиотеке. Дойдя до неё, он тихо вошёл, поздоровался с библиотекарем и направился в конец читального зала. Тео уже ждал его. Перед ним лежали наготове открытый задачник и тетрадь. Заслышав шаги, брюнет поднял голову, недовольно прищурившись. — Ну чё так долго? — буркнул он, пряча в карман перочинный ножик, которым до этого лениво крутил в воздухе. — Я уже решил, что ты сбежать надумал. — Не выдумывай, — Авель уселся возле, ставя дипломат на стол. — Я задержался в классе. Говорил с Гельцером. — С Гельцером? — Тео фыркнул. — И о чём болтали? — Он уснул на уроке, ребята наклеили ему записку на затылок, мол, «не будите», и бросили одного. В общем, я разбудил его и отдал свою тетрадь по истории, чтобы он переписал конспект. Тео мгновенно насупился. Его тёмные брови сошлись у переносицы. — Ты отдал ему свою тетрадь? — недовольно процедил он, и в его голосе проскользнули странные, ревнивые нотки. — Серьёзно? С каких это пор еврей раздаёт своё имущество направо и налево? — Я просто вернул ему должок. Он мне всё-таки тетрадь отдал. — И что? А я нашёл её для тебя. Серьёзно, лучше бы мне отдал. Авель выразительно закатил глаза, доставая из портфеля пенал. — Тебе она зачем? — Мне, вообще-то, тоже тест писать. — Да, но ты ведь записывал тему на уроке. — Ну и чё? Мой почерк видел? У тебя вкуснее. Авель поднял бровь, ставя локоть на столешницу и подпирая щёку. — Тогда позволь мне тебе напомнить, сколько моих «вкусных» тетрадей ты испортил мне с начала года. — Ой, ну извините, — Тео криво усмехнулся, ничуть не смутившись. Одним плавным, пижонским движением он вытащил из кармана брюк свой кожаный бумажник, раскрыл его и резко откинулся на спинку стула, балансируя на двух задних ножках и удерживая равновесие лишь тем, что зацепился носком ботинка за нижнюю перекладину стола. — Давай, сколько я тебе должен за те несчастные тетради, чтобы ты наконец перестал меня ими попрекать? Назови сумму. Я прямо сейчас выпишу тебе компенсацию за моральный ущерб. Авель смерил его презренно-ироничным взглядом и ухмыльнулся. — Принимаю только хорошими отметками по математике. Лангер фыркнул, покачиваясь на стуле взад и вперёд. — Ну ты и зануда, Авель, — буркнул он, крутя в руках открытое портмоне. — Никакой коммерческой жилки. Я тут, понимаешь, предлагаю ему деньги, а он отказывается. — Потому что мне ничего от тебя не надо, — ответил рыжий, но добавил: — кроме оценок, разумеется. — Какой-то неправильный из тебя еврей, ты в курсе? — А ты такой себе ариец, — передразнил парень, — но я же не жалуюсь. Тео только открыл рот, чтобы высказать своё напускное возмущение, как его перебил звук шустрых подошв и чужое сбитое дыхание. — Лангер, — позвал Лукас, останавливаясь у этажерки. На Авеля он даже не взглянул, словно того здесь не было. — Выйдем на минуту. Новости есть. Тео встрепенулся. Издевательская ухмылка исчезла с его лица, уступая место хладнокровной сосредоточенности. Он осторожно опустил стул на все четыре ножки, поднялся и коротко кивнул Авелю: — Скоро вернусь. Они с Лукасом бесшумно скрылись за высокими дубовыми стеллажами, а Авель остался сидеть в гордом одиночестве, задумчиво вертя в пальцах карандаш. В груди противно заскребло нехорошее предчувствие. Что ещё за «новости»? Авель не видел Лукаса с тех пор, как они разговаривали тогда, в столовой, а теперь он ни с того ни с сего прибегает и уводит за собой Тео. Подозрительно. Ожидание тянулось не больше пяти минут, хотя Розенталю они показались вечностью. Наконец из-за этажерки показался Тео. Он лениво подошёл к столу, щёлкнул кошельком и небрежно закинул его в портфель, стоявший на полу у его ног. Усевшись на стул, он потянулся и хрустнул пальцами. — Ну? — Авель внимательно вгляделся в его лицо. — Что сказал Лукас? Тео вновь покачнулся на задних ножках стула и вальяжно закинул руки за голову. — Сказал, что Йенс что-то затевает. Авель невольно напрягся, вспомнив свой недавний разговор с блондином в классе. — Что именно? — В том-то и дело, что этот придурок сам ещё толком не знает, — хмыкнул Тео. — Говорит, Йенс в последнее время постоянно о чём-то шепчется с ребятами из параллельных классов. Наших имён не слышно, но Лукас уверен, что белобрысый копает под меня. В общем, считает, что назревает какая-то херня. — Вот ведь... ненасытный мерзавец, — прошипел Авель, сжимая кулаки. — Я ведь сказал ему прекратить... Чёрт. И что теперь делать? — Что делать? — парень усмехнулся. — Ничего. Расслабиться. — Расслабиться? — Авель недоверчиво прищурился, качая головой. — Ты вообще понимаешь, о ком говоришь? Это Йенс. Он же не остановится на достигнутом. Он сам мне говорил, что для него это всё — игра. Ему просто весело наблюдать за тем, как ты страдаешь. — Даже так? — с любопытством качнулся Тео. — И что он ещё про меня говорил? — Да много чего. И ничего положительного. — В его стиле. И чего только придурок на меня взъелся-то, а? Он не говорил? — Нет. Говорил, ему не нужны поводы, чтобы ненавидеть тебя. — Понятно. Значит, это то, о чём он не может сказать вслух, хм, — брюнет задумчиво почесал подбородок. — Ладно, всё равно это не важно, раз ёбаное ссыкло не может высказать мне это в лицо. — Нет, важно. Мы же не знаем, на что готов пойти этот подонок ради своей великой мести. — Авель. Не бойся его, ясно? — веско произнёс Тео. — Йенс — трус, каких свет не видывал. Стоит мне лично прижать его к стенке, и я уверен, он обмочится от страха. Он ничего мне не сделает. А если сделает, то пожалеет. — Но он уже сделал. Он ведь помогал мне травить тебя. — Всему есть предел. Только он перейдёт границу дозволенного, и я его пресеку, — возразил Тео. — К тому же раньше я старался держать его рядом, чтобы присматривать за ним, а теперь мы больше не общаемся. После того как мы заключили с тобой пари, мне вообще стало на него как-то фиолетово. Я перестал бояться. Знаешь, как теперь руки чешутся морду ему подправить? Но боюсь, влетит мне от Германа, а потом и от папаши, если я сорвусь, — шикнул парень и передразнивающе сложил ладони у щеки. — Потому что мамочка Йенса не станет терпеть следы побоев на личике своего милого ангелочка Йохана и пойдёт нажалуется своему любимому жополизу — директору Шоллю. Тео скривился, явно подражая манерам благородных дам из мюнхенского высшего общества, и Авель невольно фыркнул, прикрыв рот ладонью. — Но одно я знаю точно, — Лангер вдруг перестал кривляться и серьёзно указал пальцем на Авеля. — Тебя эта белобрысая мразь не тронет. Я лично об этом позабочусь, понял? Так что ничего не бойся. Пока ты под моей защитой, всё будет в ажуре. — Да я же не за себя беспокоюсь, дурак, — выдохнул Авель, прикрывая рукой глаза. — Не хочу, чтобы ты влип в проблемы из-за него. Он того не стоит. — Ты чё, реально беспокоишься за меня? — Ну вообще-то да, кретин, — рыжий всплеснул рукой в сторону. — Если бы я не беспокоился за тебя, я бы сейчас не сидел здесь. Об этом вроде несложно догадаться. — Да я... как бы... — вдруг промямлил парень, порозовев, — ...ни к чему. — А я к чему. Поэтому не делай глупостей и не заставляй меня переживать за тебя ещё больше. Я тоже, знаешь ли, не железный. — Знаю... — Тео отвёл взгляд. — Прости. — Ах, я рад, что в нашем активном словарном запасе появилось теперь ещё и слово «прости», но имей в виду, что если ты не собираешься меняться, то от этого слова не будет никакой пользы. Поэтому лучше пообещай мне, что не будешь лезть к Йенсу на рожон. — Я постараюсь, — буркнул парень, скрестив на груди руки. — Но если он перейдёт черту, то я за себя не ручаюсь. Розенталь тяжело выдохнул, но похоже смирился с упрямостью Лангера. Да и признаться честно, слышать, что Тео обещает его защитить и сделает это любой ценой, достаточно приятно. — Ладно. А что насчёт Лукаса? Почему он прибежал тебя предупредить? — Так я сам приставил его к Йенсу. Сказал доносить обо всём хоть чуточку подозрительном. Я раньше его и к тебе приставлял, но думаю, это ты заметил. — Заметил. И сколько ты платишь ему? — На самом деле не так много, как мог бы. Скидка по старой дружбе, так сказать. Просто он знает, что я его лучший и самый платёжеспособный клиент. Если меня выпрут из гимназии или Герман запрёт под замок, Лукас потеряет кучу денег. Так что он кровно заинтересован в том, чтобы моя задница оставалась в безопасности. — Паршивый спекулянт. — А ещё он торгует запрещёнкой, поэтому всегда узнает обо всех слухах самым первым. Это удобно. — Запрещёнкой? — Ну сигареты там, дешёвый шнапс, журналы с обнажёнкой и так далее. У барыг всегда самые длинные уши. — И языки тоже. Помнится, твой информатор как-то пытался мне слить что-то про тебя и Германа. Тео перестал качаться на стуле и оглянулся на рыжего. — Чего? — В начале декабря было, когда ты заболел, — невозмутимо сказал рыжий, подпирая подбородок ладонью. — Лукас подсел ко мне в столовой и сказал, что у него есть эксклюзивная информация о твоих «тёрках» с Германом. — Ну а ты чё? — Естественно я отказался. Я хотел узнать правду от тебя самого, да и к тому же денег у меня тогда не было. — Хах, — Тео запустил пальцы в волосы, взъерошил их и шумно выдохнул сквозь зубы. — Лукас, мелкий ты говнюк. Устрою тебе «коррекцию бюджета» при следующей сделке. Будешь знать, как спекулировать моим именем на свободном рынке. — Эй, а у него правда есть что-то на тебя? — спросил рыжий, подаваясь чуть вперёд. — Не-а, это вряд ли. Я думаю, он знает, что Герман меня не очень жалует, но на этом всё, — усмехнулся Тео, лениво махнув рукой. — Он просто хотел нагреть тебя на деньги, уж поверь. Да и он бы не стал меня так глупо сдавать. — Почему ты в этом так уверен? — Я слишком важная фигура на его рынке, — самодовольно хмыкнул Лангер. — Думаю, он просто придумал бы для тебя какую-нибудь интересную сплетенку, чтобы ты довольный ходил, думая, что всё про меня знаешь. Наплёл бы с три короба про то, как мы с Германом что-нибудь не поделили или типа того. Лукас умеет сочинять на ходу, когда пахнет деньгами. — И ты так спокойно об этом говоришь? — Авель покачал головой, поражаясь цинизму этих двоих. — Тебя вообще не задевает, что твой информатор клевещет о тебе за спиной? — Да пусть делает, что хочет. Пока он за бесценок докладывает мне обо всех движениях в гимназии, пусть живёт. — Ладно, я доверюсь тебе. Но, Тео, будь осторожен с Лукасом, хорошо? Он мне не нравится. — Хорошо, мамулечка, — издевательски промурлыкал парень. — Вообще, я, когда перевёлся, думал, у тебя друзей навалом. Все всегда за тобой хвостиком ходили, прикрывали, уважали тебя. А так посмотришь, а доверять-то и некому. — Потому что это бизнес, — прагматично заключил Тео. — Знаешь, я всегда считал своими лучшими друзьями Франца и Курта. С ними было весело. Мы прогуливали уроки, дрались, скупали запрещёнку. Что бы я ни делал, они всегда вытаскивали меня из депресняка. Но сейчас они как будто изменились. — Почему? — Не знаю. Может быть, дело во мне, а не в них, но мне правда стало мерзко с ними находиться. Как будто после 33-го они просто взяли и сгнили, — Тео сдвинул брови и перешёл на шёпот. — И как по мне, в этом по большей части виновата эта злоебучая гитлеровская пропаганда. Им промыли мозги, сказали, что они какие-то особенные, но самом-то деле мы все сидим в одном дерьме. Ни больше ни меньше. Авель опасливо оглянулся. За такие вот речи в их время можно было запросто лишиться не просто места в гимназии, но и свободы. И то, что это говорил сын высокопоставленного политика, состоящий в гитлерюгенде, делало ситуацию ещё более сюрреалистичной. — Тише ты... — одними губами прошептал рыжий, сердито зыркнув на Тео. — Я согласен с тобой, но лучше не говорить о таких вещах, находясь в общественном месте. — Да знаю я, но нельзя же вечно молчать об этом. До прихода фюрера они были нормальными парнями. Ну, придурками, конечно, ну, ленивыми и драчливыми, но, по крайней мере, настоящими. А теперь? Курт только и делает, что цитирует статьи из «Штурмовика», а Франц спит и видит, как бы примерить эсэсовскую форму. Из них выпотрошили всё человеческое, понимаешь? Мне тошно смотреть на то, как они заглядывают в рот моему отцу и Герману. — Я понимаю... — прошептал Авель. — Но, к сожалению, мы уже ничего не можем с этим сделать. Лучше не думать об этом... иначе жить не захочется. — Мне и так не хочется. Не сдержавшись, Авель резко схватил свою тетрадь со стола, замахнулся и несильно, но очень ощутимо шлёпнул Тео по плечу. — Ай! — брюнет вздрогнул от неожиданности, потирая плечо и озадаченно уставившись на рыжего. — Ты чего дерёшься, Розенталь? — Прекращай, — зло прошептал Авель. — Не смей мне говорить, что собираешься умереть. Меня это бесит. Тео медленно опустил руку, которой тёр плечо, и виновато отвёл взгляд в сторону, разглядывая корешки книг на полках. — Ладно... Не буду. Авель выдохнул, опустил тетрадь на стол и аккуратно разгладил помятый уголок обложки. — Ты когда-нибудь думал о том, чтобы уехать? Ну, из Германии. Насовсем. Тео задумчиво поджал губы. — Если доживу до выпускных экзаменов, и если папаша с Германом не прибьют меня раньше времени... я обязательно постараюсь слинять отсюда. Как можно дальше. Куда-нибудь в тёплую страну. — В тёплую? — Авель слабо улыбнулся. — Например? — Да куда угодно, лишь бы там было солнце круглый год, море и ни одного упоминания о Германии, — Тео коротко хмыкнул. — В Италию. Или ещё дальше — в Южную Америку. В какую-нибудь Бразилию или Аргентину. Буду валяться целыми днями под пальмами, пить дешёвый ром, подрабатывать грузчиком в порту... И забуду весь этот серый, ублюдочный Мюнхен, семью, дурацкие маршировки и отцовский ремень как страшный сон. Авель слушал его, и перед глазами невольно вставала картина: яркое солнце, бескрайний океан и свободный, улыбающийся Тео без единого свежего шрама на теле. Это была красивая мечта. Слишком контрастная по сравнению с той мрачной реальностью, в которой они сейчас находились. — Звучит заманчиво, — с улыбкой произнёс рыжий. — Вот именно, — Тео снова повернулся к нему, и в его глазах блеснули весёлые искорки. — Поедешь со мной? — Ага, конечно, — с сарказмом прыснул Авель. — Первым делом. — Тогда забились, — улыбнулся Лангер. — Встретимся где-нибудь в Рио-де-Жанейро через пару лет. — Да, встретимся. Если ты, конечно, сдашь выпускные экзамены, — Розенталь придвинул задачник. — Поэтому хватит болтать, пора мучить тебя математикой.

***

Йенс тихо провернул ключ в замке и толкнул входную дверь. В лицо тут же пахнуло домашним теплом, запахом тушёного картофеля и стойким ароматом женских духов. — Я дома, — негромко произнёс он, проходя в прихожую и закрывая за собой дверь. С заснеженной мюнхенской улицы он принёс на плечах пальто колючий холод, но домашний уют мгновенно окутал его. Не успел он снять с себя верхнюю одежду, как из глубины квартиры послышался весёлый топот нескольких пар ног. Первой в коридор выбежала самая маленькая — девятилетняя Элли. Очаровательная девчушка с двумя косичками, собранными из её золотистых волос, и огромными, любопытными серыми глазами. Она с радостным писком бросилась к брату, обнимая его за колени. Следом за ней из гостиной выскочила Марта. Ей было двенадцать. У неё были тёмно-русые волнистые волосы, мягкими локонами спадавшие на плечи, и тёплые, умные карие глаза. Довольно хихикая, она тоже подбежала к парню. Последней из сестёр в коридоре показалась шестнадцатилетняя Нора — изящная шатенка с подобранными на затылке гребнем волосами и пронзительно-голубыми, как у самого Йенса, глазами. В руках она держала кухонное полотенце. — Наконец-то, Йохан, — Нора устало прислонилась к дверному косяку. — Мы уже заждались. Из кухни, вытирая руки о цветастый фартук, торопливо вышла фрау Ленер — пожилая, немного полноватая дама с добрым, покрытым сеточкой мелких морщин лицом и аккуратным пучком серебристо-серых волос под ситцевым чепцом. За небольшую плату она забирала девочек из школы и помогала вести хозяйство, пока Йенса не было дома. — Ах, Йохан, что-то ты сегодня совсем запозднился, — недовольно произнесла старушка, качая головой. — Уроки ведь давно закончились. Я уж грешным делом подумала, не случилось ли чего. — Всё в порядке, фрау Ленер, — безразлично ответил Йенс и легонько потрепал маленькую Элли по голове. — Нужно было уладить кое-какие дела в школе. Спасибо, что посидели с девочками. — Это моя работа, — выдохнула няня, уже снимая фартук и складывая его в свою сумку, стоящую на тумбе. — Но больше так не делай без предупреждения. Сумерки на дворе уже совсем сгустились. Нечего хорошему юноше бродить одному по тёмным перулкам. — Извините, — безвольно ответил Йенс, вешая своё пальто на крючок. — Это больше не повторится. — Я тебе верю, милый. А теперь мне пора бежать. Должно быть, Маргарет меня уже совсем заждалась. Старушка принялась суетливо одеваться, натягивая своё шерстяное пальто и повязывая на голову тёплый серый платок. Йенс вежливо подал фрау её плотные перчатки, и та поблагодарила его. — Еда на плите, Йохан, — напутствовала она, уже держась за дверную ручку. — Картофельный суп и тефтели в соусе, ещё тёплые, накрыты полотенцем. Девочки уже поели, так что поешь сам. Проследи, чтобы эти негодницы не сидели допоздна, и сам ложись спать пораньше. — Конечно, фрау Ленер. Не беспокойтесь. Хорошего вам вечера. — И вам, деточки, — улыбнулась няня и наконец вышла, мягко прикрыв за собой дверь. Йенс устало выдохнул, наконец-то опустился на тумбочку, стянул ботинки и сменил их на домашние тапочки. Элли, стоя рядом, наблюдала за каждым его движением. — А мы сегодня в школе делали снежинки, — сообщила она. — Я принесла их домой, но Марта мне всё испортила, потому что сказала, что я неправильно складываю бумагу. — Я не говорила, что неправильно, — возразила Марта. — Я сказала, что у тебя снежинка больше на сугроб похожа. — Неправда! — Правда. Йенс никак не отреагировал. Он поднялся, взял с тумбы портфель и направился в свою комнату. Сёстры потянулись за ним, продолжая спорить о своём. Комната Йенса соединялась проходом с соседней — общей комнатой сестёр. Двери между помещениями почти никогда не закрывали, поэтому голоса девочек свободно перетекали из одной комнаты в другую. В комнате у Йенса стояла двухъярусная кровать. На верхнем ярусе никто не спал: там хранились его вещи, подушки и одеяла. У стены располагался письменный стол с лампой, полки с его книгами и тетрадями. В соседней же комнате места было гораздо больше. Там стояла ещё одна двухъярусная кровать — для Марты и Элли, — а у окна размещалась обычная кровать Норы. Пройдя через комнату сестёр, Йенс вошёл к себе, включил свет, поставил портфель на стул и принялся расстёгивать пиджак. — А у нас сегодня учительница спросила, кто хочет почитать вслух балладу Гёте, — продолжала Марта. — Я подняла руку, а Отто начал смеяться, потому что у меня голос... — Не кричи, — устало перебил Йенс. — Я не кричу. — У меня в ушах звенит. Марта замолчала на несколько секунд, но вскоре продолжила уже тише: — Ну, в общем, он назвал меня глупой, но я-то знаю, что это не так. А ещё Нора обещала помочь мне с арифметикой. — Помогу, — отозвалась старшая сестра из соседней комнаты. — Только после того, как Йохан поест. Йенс снял пиджак аккуратно повесил его на спинку стула и принялся расстёгивать рубашку. Он переодевался молча, не вмешиваясь в разговор. Сестры привыкли к его молчанию и давно научились не принимать его усталость на свой счёт. — Йохан, — позвала Нора, заглядывая в его комнату. — Ты слышишь, что Марта рассказывает? — Слышу. — И что ты думаешь? Йенс застегнул манжету домашней кофты и посмотрел на неё. — Думаю, что Отто маленький идиот. Элли радостно рассмеялась, ловко вскарабкиваясь на второй ярус кровати Йенса. — Вот! Я тоже так думаю! — Ты даже не знаешь, о ком речь, — заметила Марта. — Неважно! Блондин выдохнул и взъерошил волосы, роняя зализанную назад чёлку на глаза. — Элизабет, слезь оттуда, — сказал он, прикрывая глаза. — Не могу! — Элли протянула к брату руки. — Сними меня, Йохан! Йенс закатил глаза, но подошёл ближе и подхватил сестру под мышки, осторожно опуская на пол. Элли тихо ахнула и мягко приземлилась на паркет. Брат опустился на край кровати, поправляя на девочке одежду. — Йохан, суп на плите, — напомнила Нора, стоя в проходе между комнатами. — Иди поешь, пока не остыл. — Сейчас поем. — Ты всегда говоришь «сейчас». — Нора. — Ладно, ладно. Не сердись. — Я не сержусь. — У тебя лицо сердитое. — У меня всегда такое лицо. Элли снова рассмеялась, а Йенс устало провёл ладоням по лицу, поднялся, выключил в комнате свет и направился на кухню. Элли и Марта тут же засеменили следом, переговариваясь между собой, однако на полпути в коридоре их мягко перехватила Нора. Она аккуратно взяла младших сестёр за плечи и развернула обратно в сторону их комнаты. — Так, девочки, стоп, — тихо, но строго скомандовала старшая сестра. — Оставьте Йохана в покое. Ему нужно поесть и хотя бы десять минут побыть в тишине. Марта, иди пока разложи учебники. Элли, приберись на своём столе. Живо. Девочки недовольно заныли, но спорить с Норой не решились. Элли напоследок обернулась и состроила Йенсу забавную рожицу, после чего обе скрылись в своей комнате. Йенс вошёл в просторную кухню. На конфорке стояла укутанная полотенцем кастрюля, от которой поднимался тонкий пар картофельного супа. На столе на тарелке под стеклянным колпаком лежали тефтели. Парень молча налил себе полную тарелку супа, отрезал кусок свежего хлеба и сел за стол. Через минуту на кухню тихо вошла Нора. Она бесшумно выдвинула стул напротив брата и села, подперев подбородок аккуратно сложенными ладонями. Её водянисто-голубые глаза внимательно следили за тем, как он ест. — Сильно устал? — негромко спросила она, разглядывая лицо брата. — Да, — флегматично ответил он. — Весь день приходилось болтать с идиотами. Мозг закипает от их тупости. Нора понимающе и немного грустно усмехнулась. Она слишком хорошо знала своего брата — скрытного, умного, высокомерного и упрямого. Ему всегда было тяжело среди сверстников, которых он считал предсказуемыми и недалёкими. — Ну, от идиотов никуда не деться, ты знаешь. — Знаю, — Йенс лениво размешал суп. — Мама ещё не возвращалась? — Нет. Она ушла ещё днём. — Сказала куда? Нора отрицательно помотала головой. — Ясно. — Йохан, она же не совершит ещё одну ошибку, правда? — Не знаю. Сестра поджала губы. Из соседней комнаты доносились приглушённые голоса девочек: Марта что-то объясняла Элли, а та время от времени звонко возражала. — Но ты же защитишь нас в случае чего? — Естественно, — вяло ответил брат. — Спасибо, Йохан. И Йенс продолжил есть молча. Когда блондин доел, он отнёс тарелки к раковине, открыл кран и принялся мыть посуду. Закончив, он вытер её полотенцем и расставил по местам. Нора всё это время сидела за столом, не мешая ему и не задавая новых вопросов. Когда он закончил, Йенс вытер руки и посмотрел на сестру. — Нора. — М? — Попроси девочек оставить меня ненадолго в покое. Мне нужно побыть одному. Она внимательно всмотрелась в его лицо, но уточнять не стала. — Хорошо. Только потом выйдешь к нам? — Посмотрим. — Йохан. — Выйду, — устало пообещал он. Нора кивнула и отправилась к младшим. Через несколько секунд из соседней комнаты донёсся её спокойный голос: — Девочки, не шумите. Йохану нужно отдохнуть. — Но я хотела показать ему рисунок! — возмутилась Элли. — Покажешь позже. — Всегда это глупое «позже»! Йенс не стал дослушивать. Он прошёл в свою комнату и прикрыл дверь, оставив её незапертой. Включил настольную лампу. Жёлтый круг света лёг на письменный стол, книги и аккуратно сложенные школьные тетради. Йенс сел на край кровати, свободнее расстегнул ворот кофты и достал из-под подушки толстый ежедневник в тёмной обложке. Внутри, между страницами, лежал короткий карандаш. Он открыл книгу на сегодняшней дате, но долго не писал. Карандаш завис над бумагой, а затем начал быстро выводить мелкие строки. Он писал несколько минут, затем перечитал запись, нахмурился и захлопнул ежедневник. Блондин отложил дневник на стол, вновь запустил руку под подушку и, выудив оттуда небольшую фотографию, лёг на кровать, устроив картинку прямо перед глазами. Это была вырезанная часть общей школьной фотографии. В центре обрезка сидел Тео — ещё более юный, с той же кривоватой улыбкой и непослушными волосами. Лица учеников по обе стороны от него были грубо выцарапаны сухим пером. Йенс нечитаемо вздохнул, глядя на фотографию. — Когда-нибудь ты поплатишься за все мои бессонные ночи, — одними губами прошептал он и лёг поудобнее. Йенс ещё долго не отводил взгляда от фотографии. Лицо Тео постепенно расплывалось перед глазами, линии становились мягче, а тяжесть в веках — почти приятной. Он проваливался в зыбкую полудрёму. Кажется, ему снилось, что Тео снова стоит рядом с ним. Йенс хватает его за горло, прижимает к стене и заставляет замолчать. Тео дёргается, пытается вырваться, но Йенс сильнее. Рау медленно опускает свои губы на родинки Лангера и кусает до крови, а Тео стонет от боли и бессилия. Йенс сильнее сжимает пальцы, чувствуя под ними горячую кожу, и... — Йохан! Йоханнес! Сыночек, иди сюда! Йенс резко распахнул глаза. Фотография выпала из пальцев. — Йохан! — над ухом раздался обеспокоенный голос Норы. — Просыпайся, мама пришла. Он сел на кровати, несколько секунд не понимая, где находится. Неприятный привкус сна ещё держался во рту. Йенс моргнул, поднял фотографию и, сунув её обратно под подушку, вышел из комнаты. У входной двери стояла мать, подпирая стену рукой. Она была в расстёгнутой шубе, с набекрень съехавшей шляпкой и раскрасневшимся лицом. От неё резко пахло алкоголем, дорогими духами и холодным воздухом. — Вот он! — обрадовалась женщина, увидев сына. — Мой мальчик! Йохан, подойди ко мне, я по тебе совсем соскучилась! Йенс подошёл, не отвечая. Мать обхватила его за плечи и тут же едва не повисла на нём всем телом. — Помоги мне снять сапоги, — потребовала она, весело рассмеявшись. — Я сегодня так чудесно провела вечер! Ты даже представить не можешь, кто там был. Все эти люди... такие важные, такие забавные. А я им говорю... Она принялась рассказывать какую-то длинную историю, перескакивая с одного на другое. Йенс молча присел перед ней и расстегнул ремешки сапог. Мать продолжала говорить, то поглаживая его волосы, то бесцеремонно отталкивая его руку. — Осторожнее, Йохан! Ты что, нарочно тянешь? Господи, какой ты медленный. Нора стояла рядом, напряжённо наблюдая за ними. — Давай я помогу, — предложила она. — Не надо, — коротко ответил Йенс. — Я сам. Он снял с матери шубу, повесил её на крючок, затем забрал шляпку и перчатки. Женщина всё ещ улыбалась и рассказывала о вечере, но уже начинала путаться в словах. Она сделала первый шаг в квартиру и покачнулась. Йенс успел подхватить её до того, как она упала. — Ой! — женщина засмеялась. — Какой сильный мальчик. Подними меня, Йохан. Ну же. Донеси до кровати, как настоящий мужчина! Йенс сжал губы, затем наклонился и поднял её на руки. Мать восторженно обхватила его за шею. — Вот так! Вот мой хороший мальчик. Ты всё-таки умеешь быть полезным. А скажи, ты сегодня был в школе? Как у тебя там дела? А почему ты молчишь? Йенс не ответил. Он отнёс мать в спальню и осторожно уложил на кровать. В дверях её комнаты тут же появились Марта и Элли. — Нора, уведи их, — тихо сказал Йенс. — И закрой дверь. — Но... — Сейчас. Нора поняла по его голосу, что спорить не стоит. Она взяла младших сестёр за руки и увела их в их комнату. — Йохан не хочет со мной разговаривать? — возмутилась мать, пытаясь сесть. — Он опять строит из себя взрослого. Всегда молчит, всегда смотрит на меня так, будто я ему противна. Йенс расстегнул её платье сзади и принялся его снимать. Делал он это так спокойно и привычно, будто выполнял свою обычную, каждодневную обязанность. — Отвечай мне, когда я с тобой разговариваю! — потребовала женщина. Йенс промолчал. — Ты слышишь меня? Или у тебя теперь есть дела поважнее собственной матери? Тебе плевать на меня? Он поправил подушку и отвернулся к шкафу, чтобы взять ночную рубашку. — Ах вот как, — мама зло усмехнулась. — Я для тебя никто? Я тебя растила, между прочим. Терпела твой отвратительный характер. А ты даже поговорить со мной не можешь? Блондин медленно повернулся. — Тебе нужно спать. — Не указывай мне, что делать! — крикнула она, всё сильнее распаляясь. — Ты всегда был неблагодарным ублюдком. Думаешь, я не знаю, что ты обо мне думаешь? Думаешь, что можешь ни во что меня не ставить? Йенс сел на кровать, собираясь надеть на неё ночнушку, но женщина откинула рубашку на пол. — Не трогай меня! — вскрикнула она. — Ты такой же, как твой отец! Только ещё хуже! От тебя никакой пользы, жалкий ты, неблагодарный выблядок! И она размахнулась и наотмашь влепила сыну хлёсткую пощёчину. Йенс замер. На щеке мгновенно проступило красное пятно, и он сорвался. Он схватил её за горло. Мать вскрикнула и вцепилась ему в запястья. Йенс навис над ней, впечатывая её голову в подушку. — Ты столько лет говорила мне, какой я неблагодарный! Какой я бесполезный, пустой и нахер никому не нужный! Но посмотри на себя, грязная сука! Ты действительно думаешь, что ты лучше меня?! Мать судорожно впилась в его руки, её глаза расширились от первобытного ужаса, но Йенс лишь сильнее надавил большими пальцами на её гортань. — Оглянись вокруг, дура! Это Я несу этот дом на своих плечах! Я!!! Не твои мужчины, которые вечно тебя кидают, и уж точно не ты! Это я плачу фрау Ленер, чтобы твои дочери не сдохли с голоду и не ходили в обносках! Это я проверяю их тетради, это я вытираю им сопли и знаю, что Элли боится темноты, а Марта плачет из-за придурка-одноклассника! Я ращу твоих детей, а не ты! Ты хоть раз за эти годы поинтересовалась, что у них в душе? Нет, тебе некогда, у тебя же «чудесные вечера»! Из глаз женщины брызнули слёзы, оставляя грязные дорожки туши на щеках. Она пыталась что-то прохрипеть, но Йенсу было всё равно. — Тебе просто нравится унижать меня, сука?! — он тряхнул её. — Тебе удобно делать вид, что я всё ещё твой послушный мальчик, когда тебе нужно, чтобы я снял с тебя грязные сапоги или дотащил твою пьяную тушу до постели? А потом ты просыпаешься и снова начинаешь вытирать об меня ноги, как о половую тряпку?! Слёзы матери капали на его пальцы, но Йенс не чувствовал ничего, кроме брезгливости. Он видел, как она обмякла, как из неё вышло всё напускное величие, оставляя лишь жалкую, испуганную женщину. — Никогда, — он выделил это слово ледяным акцентом, — никогда больше не смей поднимать на меня руку. И никогда не смей называть меня неблагодарным. Ты мне должна всё, что у тебя есть. Весь твой комфорт, весь твой покой и даже то, что ты сейчас дышишь — это только моя заслуга. Поняла? Он резко разжал пальцы и с силой толкнул её в подушки. Женщина зашлась в сухом, надрывном кашле, хватаясь за горло и сворачиваясь калачиком. Йенс выпрямился, тяжело дыша. Он медленно сел на край кровати, сложив руки на коленях. В комнате повисла тяжёлая тишина, прерываемая лишь икотой и всхлипами матери. — Йохан... — прохрипела она сквозь слёзы, глядя на его спину. — Сыночек... за что... за что ты так со мной? Я же... так люблю тебя... так люблю... Йоха-ан... Йенс не ответил. Он смотрел на свои ладони — они всё ещё горели от соприкосновения с её кожей. Он поднялся, не оборачиваясь. Подойдя к двери, он на секунду замер, глянул на женщину, а затем выключил свет. — Спокойной ночи, мама. Он вышел в коридор и закрыл дверь на замок, щелчок которого прозвучал в тишине квартиры как окончательный приговор.