"История Ковбоя и Принцессы"

Шаги. Я инстинктивно резко обернулась и направила лук в сторону звука. Сердце на долю секунды ухнуло в пятки, но стоило увидеть, кто это, — я фыркнула и опустила оружие. — А покашлять нельзя было? — спросила я раздражённо. Рик, на которого я секунду назад чуть не всадила стрелу, спокойно выдохнул, как будто привык к таким сценам. — Идём, — коротко сказал он и направился к лестнице в подвал. Я закатила глаза и, недовольно буркнув что-то себе под нос, пошла за ним. Ну хоть не свалил, бросив меня одну, уже радует. Лестница под нашими шагами тихо поскрипывала, а воздух становился всё плотнее, холоднее. Запах пыли, ржавчины и чего-то... металлического. Мы спустились вниз, и то, что я увидела, заставило меня выругаться почти вслух. На полках вдоль стен стояли десятки банок. Консервы, компоты, каши, всё в аккуратных рядах. Некоторые заросли плесенью, но большинство выглядели вполне съедобно. — Вот это сокровищница... — выдохнула я, даже позволив себе редкую, настоящую улыбку. Рик поднял брови и хмыкнул: — Ух ты. А я думал, ты не умеешь радоваться. Я смерила его взглядом, в котором читалось «ещё одно слово — и я всажу стрелу тебе в ботинок». Он только усмехнулся. — Здесь явно кто-то готовился к апокалипсису, — сказал он, оглядывая банки. — Ну, скажем так, — я наклонилась, проверяя крышку одной из банок, — этому человеку можно сообщить, что конец света всё-таки наступил. Хотя… скорее всего, сообщать уже некому. Рик будто не услышал сарказм. — Заберём часть, остальное оставим. В рюкзаки всё равно не влезет, — произнёс он, беря несколько банок. — Потом вернёмся за остальным, когда будем идти в Александрию. Я кивнула и стала укладывать провизию. Металл звенел, стекло тихо постукивало. Рюкзак постепенно наливался тяжестью, и плечи начали ныть, но я даже виду не подала. Пусть не думает, что я слабая. Возраст, пол, прошлое — всё это в этом мире не имело значения. Здесь выжившие были все — от стариков до детей. Герои, которые сумели остаться живыми, несмотря ни на что. Пусть даже их руки в крови. Мы осмотрели помещение, убедились, что дверь в кладовку плотно закрыта, да ещё и передвинули к ней старый шкаф. Пускай ни один падальщик сюда не сунется. Когда закончили, я коротко кивнула Рику. — Ну что, пошли, Лидер. Может, найдём ещё чей-то конец света. Он улыбнулся краем губ и первым вышел наружу. А я — вслед, держа лук наготове. На улице всё ещё было тихо. Мы ходили по этим улицам уже так долго, что все дома сливались в один бесконечный ряд коробок и пустых окон. Чтобы не заблудиться, приходилось помечать пройденные — сдвинуть ставню, переломать ветку на изгибе дорожки, оставить царапину на ступеньке. На этот раз в рюкзаках были лекарства, несколько бутылок воды, пару пачек хлопьев и немного одежды — мелочи, которые в нормальном мире никто бы не назвал добычей, а сейчас — как выигрыш в лотерее. Для Люси я нашла голубое платьице — мягкое, с маленьким оборчатым воротничком. Когда я представила, как оно смотрится на её худеньких плечиках — прямо под цвет глаз — внутри что-то тепло застучало. Быстро отогнала от себя эту дурацкую ностальгию и пошла дальше: работы ещё много. Последний дом… он был таким знакомым. Все дома одинаковые, но у этого было что-то своё — будто запах из детства вырвался из трещины старой штукатурки. Мне не давало покоя это чувство: знание на уровне костей, которое не поддаётся объяснению. Обещала себе потом разобраться — если получится. За порог — и в нос влетело амбре, но лучше, чем то, что мы нюхали раньше на улице. Мы разделились по привычке: Рик — вниз, я — вверх. Второй этаж встретил меня пустыми коридорами, пыльными рамами и гостиной, где мебель давно уже забыла свою роль. Кладовая пустовала, родительская — тоже, и я списывала всё на иллюзорную знакомость. Осталась одна комната — та, у которой я раньше слышала треск дыхания. Оставила её напоследок, как принято с тем, что пугает больше всего. Дверь скрипнула. Я толкнула её медленно и тут… ударило по мозгу воспоминанием, как ладонью по лицу. За окном бледнел закат, а внутри, у окна, ко мне спиной — ходячий. Мне хватило секунды, чтобы понять, кто это был, и в животе всё сжалось: Дэниел Уокер. Тот самый классный пацан с идеальной причёской и скалящимися друзьями, который хихикал, когда я приходила в рваных джинсах и в поношенной одежде. Мы с ним не дружили — мягко говоря. Теперь он стоял передо мной в замызганной футболке, глаза пустые, рот в крови — и это было… неправильно, как срыв пленки в старом кино. Память нахлынула на меня, как волна: уроки, шутки в спину, важные тусовки, куда меня не звали… и вдруг — он тут, полумёртвый. В голове всё притихло. Я — вкопанная, и не потому что боялась. Потому что это было похоже на предательство времени: они жили, смеялись, а теперь лежат здесь — с пятнами гнили вместо улыбок. Звук выстрела вырвал меня из ступора. Пуля, рикошетом мысли — и голос Рика рядом, резкий, без обиняков: — Сьюзен, что, чёрт возьми, с тобой? Почему не убила его?! А если бы он тебя укусил?! Я вздрогнула от собственного оцарапанного спокойствия. Сердце — будто кто-то сжал его в кулак. Я поняла, что стояла и смотрела, потому что где‑то внутри ещё жил ребёнок, который помнил. Помнил и боялся. Но Рик был прав: мгновение — и всё могло кончиться. — Прости, просто… — я запнулась, потому что объяснить — значит снова вдыхать эти воспоминания. — Я его знаю. Мы… были в одном классе. Мы тогда не ладили. Это звучало жалко и коротко, потому что не хотелось вдаваться в подробности. Кто захочет рассказывать, что за вами стояло столько мелких обид, которые растаяли в этой жуткой пустоте? Рик смотрел на меня острым, как лезвие, взглядом — не сочувствия, а практической заботы. Он сказал тихо, но так, чтобы слова прорезали: — Понимаю. Но радуйся, что жива. Он, – Рик ткнул пальцем в пустой труп, как будто отмечал точку на карте жизни: здесь закончилась дорога. — мёртв. И больше никогда не попадай в такую ситуацию. В следующий раз может не оказаться никого, кто выстрелит. Поняла? Его слова упали тяжёлым металлом, и в груди снова что‑то сжалось: не от страха, а от горькой правды. Я чувствовала, как по телу прошла дрожь — не из-за холода, а потому что я чуть было не стала едой. И стыд за свою растерянность — ещё сильнее. Я кивнула, коротко, чётко: — Да. Поняла. Он подождал, пока я не покажу реальное подтверждение, — не слёзы, не клятву, а просто поведение. Потом удовлетворённо кивнул: — Отлично. Пора убираться отсюда. Мы набросили рюкзаки, проверили оружие. Я ещё раз бегло глянула на Дэниела — на того мальчика, которого знала всю жизнь; на то, чем он стал; на ошибку, которую уже ничего не исправит. — Идём, — сказал Рик. — Дома ещё ждут нас. — Пошли, — ответила я и, не глядя назад, закрыла за собой дверь. Мы вышли на улицу, где Взрослый дядька с Ковбоем уже корпели над огромными сумками. Судя по выражениям их лиц, им тоже удалось наскрести что-то стоящее. Мы подошли к ним, и Рик начал рассказывать про кладовую, его голос был ровным, спокойным. Я кивала, слушая, но голова была где-то в другом месте — в собственных мыслях о том, как дико всё это выглядит и как всё ещё держусь на плаву. Закончив разговор, мы двинулись к лодке. Садясь на неё, лодка снова издала этот неприятный скрип, от которого у меня внутри защемило что-то знакомое. Я была не в себе — словно кто-то выжал всю мою силу и оставил меня с пустотой, в которой скрежет металла и воды звучал как приговор. Ковбой заметил это. Он косился на меня всю дорогу, но это был не взгляд беспокойства. Нет, я знаю эти взгляды. Это смесь непонимания и раздражения: мол, «что с тобой, почему ты такая странная?» Мне плевать. Мы не настолько близки, чтобы его мнение что-то значило, а объяснять причины моей меланхолии и слабости я не собиралась. Я рассказала причину только Рику — остальным они не нужны. В конце концов, меня спас Рик. Лодка, перегруженная сумками, еле держалась на воде. Я чувствовала каждое колебание, каждый скрип. В голове крутился один и тот же навязчивый страх: вот сейчас, вот в этот момент лодка треснет и мы все полетим ко дну. Подплывая к берегу, я уже хотела облегчённо выдохнуть — и тут Взрослый дядька вдруг чертыхнулся. — Чёрт… — пробормотал он, оглядываясь назад. — Кажется, мы забыли сумку… и мой арбалет. Мои глаза вылезли из орбит. Серьёзно? Арбалет? Эта штука, который казался ему второй рукой, они забыли?! — Да? — выдала я, не удержав сарказма. — А разве он у тебя не прирос к руке с рождения? — Очень смешно, — фыркнул он. Рик тяжело вздохнул и сказал: — Ничего, вернёмся в следующий раз. — Нет, — встрял Диксон, взгляд полный решимости. — Мы должны вернуться. Рик скривился, явно перебирая в голове все кошмарные варианты. Я цокнула языком: да, всё так и будет — идиотизм в квадрате. — Может, скажете причину? — пробурчал Рик, явно уставший от этих загадок. — Там есть вещи, которых нельзя оставлять, — Ковбой снова бросил взгляд на меня, а я уже начинала закипать. Они что, молчат только потому, что я рядом? Что, я вдруг стала невидимой или способной подслушивать секреты, которые не для моих ушей? Серьёзно? Мы вроде уже команда. Или я что-то пропустила и мой членский билет только на половину срока действует? — Это для Мэгги, — наконец сказал Ковбой, явно облегчённо переводя разговор на объяснение, но его отец всё ещё не понимал, что происходит. Рик перевёл на меня взгляд, и я ощутила лёгкое напряжение: он был на грани терпения, но не повышал голос. — Хватит играть в тайны, — сказал он спокойно, ровно, без попыток быть мягким. — Говорите прямо. Сьюзен — член группы, так же как и её семья. Он положил руку мне на плечо, и в этом простом движении было столько утверждённой власти, что я почти почувствовала себя маленькой девчонкой, которая впервые услышала комплимент вместо издёвки. Я замерла. Честно. Обычно я мгновенно отпихнула бы любую попытку прикосновения или проявления заботы, тут же вставила колкую реплику. А сейчас… я просто стояла, глупо удивлённая, не зная, как реагировать. Его жест был не мягким и не жалостливым — он был фактом, приказом без права возражать. Факт: я теперь часть команды, и он это гарантирует. Ковбой и Взрослый дядька переглянулись, явно удивлённые, но покорно кивнули. Даже им было ясно: Рик сказал своё слово, и оно не обсуждается. — Ну что там? — продолжил он. Я внутренне всхлипнула от собственного удивления, но наружу вышло только хмурое «угу» и неуверенное, слегка дерзкое поднятие бровей. Да, я была поражена, что кто-то из этих «новых взрослых» может так просто заступиться за меня… и при этом не стать банальным спасителем из романов. — Таблетки для Мэгги, — ответил Взрослый дядька. — Она что, больна? — спросила я, изображая лёгкую обеспокоенность, но внутри у меня буря. — Нет, — сказал Ковбой. — Она беременна. Беременна. Моё лицо мигом вытянулось, глаза округлились, дыхание чуть не сбилось. Ребёнок? В мире, где каждая минута — это уже борьба за жизнь, где каждая ошибка может стать последней, Мэгги решила завести ребёнка? Это… полный абсурд. — Серьёзно? — выдавила я, не сдержав холодного смешка. — В такое время заводить ребёнка… Это либо гениально, либо безумно. Серьёзно, кому пришло в голову, что это хорошая идея? — немного понизила тон, пытаясь смягчить сарказм, чтобы не выглядеть совсем стервой. — Согласен, — кивнул Рик. — Тогда возвращаемся. Не будем рисковать. Мэгги становится хуже. Медлить нельзя. — Он сделал шаг к лодке и попытался сесть, но та издала такой скрип, будто вот‑вот развалится. Рик мгновенно выскочил обратно. — Чёрт. Не выдержит такого груза. — Он потер затылок, уставший, как человек, которому уже не раз приходилось перекраивать планы на ходу. Я стояла, слушала и думала. В голове — один дурацкий план. Глупый, рискованный, почти безумный. Но — лучший из того, что есть. Остальное было либо тупиком, либо приговором Мэгги. Нравится мне это или нет — выбирать не дают. — Я могу, — выдохнула я сама себе, а затем уже вслух. Вся группа на меня уставилась, как будто я неожиданно заявила, что умею ходить по воде. — Я могу вернуться и принести лекарства, — повторила я, скатывая в голосе сарказм и ледяную решимость. —Просто скажите, куда идти. Рик первым сделал то, что я ожидала — покачал головой. — Нет. Невозможно. Слишком опасно идти одной, — пробурчал он, почесав подбородок, как будто таким образом думал громче. Я цокнула языком — это был весь мой «вежливый» ответ. Вежливость кончилась ещё там, в лодке, когда она грозила уплыть без нас. — Да ладно, Рик, — фыркнула я, не скрывая раздражения. — Я четыре года жила сама по себе. Вылазки одной? Пожалуйста. Ты думаешь, я вдруг растеряю все навыки? Я сама тащила свою шкуру, так что не устраивай мне опеку. Он попытался снова — уже твёрдо: — Понимаешь, это слишком рискованно. Что я скажу твоей маме, если ты не вернёшься? Что я оставил её дочь в месте, где ходячие ходят свободно? Я собиралась возразить — объяснить, что я не дитя и что никто не будет лезть в мой план, — но Ковбой вмешался раньше, чем я успела открыть рот. И именно его вмешательство застало меня врасплох. — Она не будет одна, — произнёс он, и в его голосе не было насмешки. Потом он посмотрел прямо на меня: — Я пойду с ней. Мои брови прыгнули вверх. Ковбой? Он? Чёрт возьми. Я ждала чего угодно — от Дэрила, от Рика, но не от него. — Нет, это вдвойне исключено, — покачал головой Рик, не от того, что не верил в сына, а потому что видел реальность: лодка хлипка, дорога рискована. — Да ладно, пап, — не унимался Ковбой. — Я не ребёнок, мне восемнадцать. Я могу за себя постоять. И за неё тоже. — Взгляд его скользнул по мне. Я холодно усмехнулась. — О, конечно, как же я без тебя справлюсь? Пропаду же я! Какое счастье, что ты тут, чтобы спасти всех нас и меня заодно, — Сарказм был невежлив, но искренен: мне не нравилось, что он так легко предложил это «я защитю её», будто я — беззащитный мешок. Я могу постоять за себя, спасибо. — Я пойду. – он проигнорировал мою реплику, смотря на отца полным решимости взглядом. Рик посмотрел на сына, потом на меня. Было видно — он сражается между обязанностью и разумом. Наконец он тяжело вздохнул. — Ладно. Но слушайте: осторожно и быстро. Возвращайтесь ровно через два часа. Сейчас 18:33. Если не будет вас — мы выезжаем за вами всей группой. Мне плевать на то, что будет потом. — В голосе Рика не было угрозы — в нём была стальная приверженность. Он не помыкал нами, он ставил правило, которое защитит всех. Я кивнула. Ковбой кивнул. Я посмотрела на него и мне хотелось его просто убить. За то, что вмешался и с чего-то решил, что я не в состоянии о себе позаботиться. Я уже шагнула к лодке, когда Рик протянул руку и вместо слов вложил мне что‑то в ладонь. Пистолет. Холодный металл в моих пальцах сразу вызвал реакцию — старый рефлекс: «не доверяй чужому оружию». Я остановилась и посмотрела на него. Что он хочет этим сказать? Угрожает? Останавливает? Или просто проявляет практичность? — Возьми, Сьюзен, — сказал он тихо. — Твой лук хорош на расстоянии, но когда они будут рядом — не успеешь натянуть тетиву. Пистолет — на всякий случай. Я видела в его глазах не сомнение, а простое желание сделать всё, чтобы я вернулась. Это не было смягчением — это был расчет: он понимал, что в таких ситуациях гибкость важнее принципов. Мне стало неловко за собственный раздражённый тон, но гордость не позволяла чисто и мягко сказать «спасибо». Я посмотрела на пистолет, потом на Рика, и снова на Ковбоя. Приняла решение так же быстро, как принимала любое другое — холодно и практично. Закрепила кобуру на поясе, чтобы пистолет сидел плотно. Рик кивнул удовлетворённо. Я двинулась к лодке. Моя помощь Мэгги.. Это была не любовь к группе, не желание вливаться в компанию. Это была совесть и ответственность — и это всё, что мне нужно было, чтобы наступить на гордость и взять чужое оружие. На причале Ковбой уже сидел в лодке, сжимая весла, и бросил мне короткий взгляд. Я села напротив, подтянула рюкзак, почувствовав каждый его килограмм, и, прежде чем лодка тронулась, прошипела: — Не делай вид, что ты мой рыцарь. Я и без тебя справлюсь. Мне твоя помощь не нужна, тем более жалкая забота. Он ответил сухо: — Согласен. Отвечай за себя сама. Мне лишний груз ни к чему. Я сидела на лодке, всем своим видом показывая, что это была худшая поездка в моей жизни. Засранец напротив сделал то же самое — взглядом кричал: «Иди на хрен». И вот, он принялся за весла. Лодка заскрипела, тронулась с места. Рик и Взрослый дядька ещё пару минут стояли на берегу, разглядывали нас, а потом, наконец, ушли. Молчание. Противное, напряжённое, такое, что режет слух. Я держала глаза на воде. Чёрт возьми, вдруг вылезет ходячий, решит полакомиться мной? А я ему — как на зло — ни капли доверия. Берег. Чёртов берег. Мы выпрыгнули из лодки. Отлично. Дальше — та самая улица. Место, где они забыли свою сумку. И знаете что? Настроение было на нуле. Почему? Спасибо этим Граймсам: один мечтает убить меня с первых минут нашей встречи, другой — сомневается, что я вообще могу дойти до двери. Ха! Серьёзно? Я сильнее вас обоих вместе взятых, идиоты. Засранец медленно открыл входную дверь. Граймс постучал по стене, будто приглашая ходячего на чай. Умно, черт возьми. Ничего не произошло. Значит, либо ходячий уже съелся с утра, либо здесь их нет. Отлично. Внутрь. Засранец ушёл в сторону какой-то комнаты, видимо туда, где та самая сумка. Я пошла к гостиной. Дорогущая мебель, вычурные светильники — точно гостиная. Стены казались чужими, а я — ещё более чужой в этом доме. Подошла к тумбочке. На ней фотографии в рамках. Я подняла одну. На ней — пожилая пара. Узнала их сразу. Память, как игла, колола в мозг: мы встречались здесь, когда я приезжала с папой за мороженым. Иногда сидели за одним столом, переговаривались. Всегда дружелюбные, нормальные люди. Живы ли они? Смешной вопрос. Смеяться или плакать? Сейчас разницы нет. Мёртвые или нет — я уже привыкла, что живые редко остаются живыми. Я отставила рамку. Тяжесть от того, что когда-то это было частью моей жизни, ударила по плечам, но я сжала зубы. Ностальгия и сожаление — роскошь, на которую я не могу тратить ни секунды. Здесь и сейчас — сумка, лекарства, задача. Всё остальное — шум. Я вздрогнула, когда рядом со мной появился Ковбой. Отлично, он это заметил и слегка приподнял угол губ, изображая ухмылку. Ну конечно, зачем скрывать удовольствие от моей реакции. Я закатила глаза и снова посмотрела на фотографию, теперь уже с ним рядом. — Знаешь их? — спросил он, и, к моему удивлению, делал это почти прилично, словно у нас какие-то общие манеры. Интересно, надолго ли хватит? — Немного, — ответила я коротко. Сил на грубость уже не осталось, а спорить смысла нет. — Пару раз виделась с ними, когда была с пап… — я запнулась. Тема отца для меня всегда была словно глухой удар током: личное, болезненное. Никому, кроме Кэсс, я об этом не рассказывала. И не собиралась. — Нашёл сумку? — резко переключила я тему, и к моему удивлению, Ковбой не стал копаться в том, что я только что сказала. Первое его нормальное действие за сегодня, да, приму. Он кивнул. — Тогда давай возвращаться. Надоело тут торчать. Тем более с такой приятной компанией, — протянула я, натянув улыбку, которой в глазах не было ни капли. — Поверь, наши мнения совпадают, — ответил Ковбой и двинулся вперёд, не торопясь. Мы вышли в коридор, засранец открыл входную дверь, и на нас подул лёгкий ветер. Наконец-то. И да, честно говоря, я всё ещё не понимаю, чего так истерил Лидер. Всё прошло ровно, никто не умер, и я даже не убила никого по пути. Но видимо, для Рика спокойствие — редкая роскошь. Ковбой сделал буквально три шага и замер. Отлично. Я, как героиня какой-то дурацкой комедии, врезалась прямо в его спину. Нос загудел, я потёрла его и прошипела: — Ты что, сдурел?! Голос был тихий, да, я не хотела привлекать внимание ходячих, если они тут есть. Но из него сочился такой яд, что сама удивлялась — куда он в меня влез. — Заткнись! — прошипел он, и в мгновение ока протолкнул меня обратно в дом, ладонью закрыв мне рот. Он затолкал нас внутрь и захлопнул дверь с такой силой, что я почти уверена, что этот звук услышали даже наши люди. Но нет, это было ещё не всё. Он, продолжая держать меня одной рукой за предплечье, а другой зажимая рот, затолкал меня в кладовку и плотно захлопнул дверь. Кладовка… Или комната для швабр? Почему здесь так чертовски тесно? Ноги Ковбоя упирались мне в бёдра, его лицо оказалось настолько близко, что я чувствовала каждое дыхание. Блять. Чувствую себя героиней какой-то мелодрамы, где по сценарию мы должны сейчас поцеловаться. Ну уж нет. Я лучше съем носки Эдмунта, чем это сделаю. И тут началось настоящее веселье: в дверь начали долбиться ходячие. Звук предупреждал о том, что дверь долго не протянет. Боже, я оказалась права. Через минуту после того, как мы заперлись, первая волна зловещих существ уже пыталась вломиться в кладовую. Дверь, конечно, не бетонная, и на её прочность рассчитывать особо не приходилось. Чёрт, Ковбой, мы в заднице. Я пыталась дышать тише, насколько это вообще возможно — медленно, чтобы не выдать ни шороха. Рука Ковбоя лежала на моём лице как подушка и одновременно как кляп: пальцы закрывали рот и нос так плотно, что воздух стал редким и дорогим товаром. Не выдержала. Рефлекс — зубы сомкнулись прежде, чем мозг успел придумать план. Укусила его руку. Он едва не издолбил себе звук — тихое, похожее на «ой», которое должно было быть громким, но получилось приглушённым. И — о чудо — он убрал ладонь. Я глубоко вдохнула. Кислород как соль на рану — прожёг меня изнутри энергией. — Чёрт, ты больная? — прошипел он, глядя на место, где у меня отпечатались зубы. Осматривал руку, как будто я только что откусила у него антенну к жизни. — Ты мне дышать мешаешь, придурок, — ответила я ровно, без дрожи. — И да перестань уже рассматривать свою руку, я не кусаюсь заразно. Он хмыкнул, как-то полуусмехнулся. — Боюсь заразиться бешенством, — бросил в пол-тона, и я закатила глаза. Он приподнял бровь, он уверенно потянул ко мне. Запах – ягодный, как будто он вчера теребил целую гору леса. Пахнет… странно приятно. Шампунь? Хрен его знает. Он наклонился ближе, а я зажала в себе легкий бросок раздражения и, прямо скажу, шального удовольствия от того, как он смущён. Ему явно нравилось подталкивать границы. Мне — не особо, но интересно. — Тебя как-то тревожит моё присутствие здесь? — спросил он, голос гладкий, приподнятая бровь — и уже весь смысл вопроса был не в словах, а в том, как он стоял: близко, наполовину защитник, наполовину угроза. — А какой ответ ты хочешь услышать? — усмехнулась я, делая вид, что у меня в запасе тысяча милых фраз. — «Да, милый ковбой, у меня бабочки в животе, когда ты рядом»? Или «О, как я таю от того, что мы заперты в одной кладовке»? — я говорила медленно, чтобы каждое слово застревало на его губах. — Хотел бы услышать «поцелуй меня», правда? — смотрела прямо в его лицо и сознательно опустила взгляд на его губы, чтобы он увидел, как я их замечаю. Он на секунду застыл, глаза сузились, губы дернулись, будто он пытался понять, играю ли я. Внутри меня ничего не дрожало — никаких бабочек, ни намёка на сентимент. Это была провокация. Я хотела вывести его из равновесия. Получилось: уголок его рта дрогнул, и лицо скривилось.

***

POV: Carl Grimes. Я отступил на пару шагов и упёрся спиной в дверь, чтобы хоть как-то дистанцироваться от неё. Лицо выражало чистое отвращение — что за херню она несёт? Даже на фоне всего этого хаоса, её дерзость выбивалась из привычной картины мира. Разница между ней и Энид была колоссальной. Впервые за долгое время я вспомнил Энид в хорошем ключе — и, чёрт, я скучал по ней. Она смутилась бы. Не дерзила бы так. Нет, тут только прибавилось причин недолюбливать её. И воздух. В нос ударил запах — резкий, почти съедобный и одновременно раздражающий. Смородина. Я скривился. Даже в хаосе, когда всё вокруг смердит тленом и потом, запах Энид был приятным: нежные цветы, чистота. Сюда это совсем не вписывалось. — Что ты несёшь? — сказал я, почти шипя. — Не ставь себе высокую цену, я лучше поцелую Дэрила, чем тебя.

***

POV: Susan Pevensie Я приподняла бровь, ухмыльнулась и не спеша приблизилась на шаг. — Так ты по мальчикам? — голос был тихий, почти игривый, но с колкой ноткой. Я видела, как он краснеет. Забавно. Он хотел ответить, что-то горячо бросить в ответ, но внезапно громкий удар в дверь заставил нас обоих замереть. Секунда — и перепалка потеряла смысл. Звуки снаружи вернули реальность: ходячие, шум, опасность. И теперь мы оба стояли, держа свои эмоции на поводке, сжатые как пружина. Я скривила губы и посмотрела на него с лёгкой насмешкой. Мы решили просидеть в тишине, пока стадо уйдёт. Прошёл час, может больше — время растянулось так, что казалось, что дыхание слилось с самим воздухом. Наконец, засранец тихо приоткрыл дверь и осторожно двинулся наружу. Я шла за ним, как тень, почти не дыша. Улицу встретил холодный ветер, смешанный с запахом гнили и земли. Мы бросились к лодке, ноги глухо стучали по гравию, сердце выскакивало из груди. Каждый шаг мог стать последним, если стадо догонит. Я чувствовала, как адреналин режет в висках, как пальцы сжимают лук и стрелы, как мозг думает быстрее, чем успеваю моргнуть. Но прямо перед лодкой из зарослей вывалилось несколько ходячих. Ковбой, который оказался слишком близко, отскочил в сторону, достал пистолет и приготовился стрелять. Я рванула его за руку, остановив в последний момент, и посмотрела в глаза — чертовы глаза, которые, казалось, пытались прожечь меня насквозь. — Ты что, рехнулся? Ты привлечёшь внимание шумом, — шипнула я. Не теряя ни секунды, вытащила стрелу и метко всадила её прямо в череп ближайшего ходячего. Тот рухнул беззвучно, как кусок гнилого дерева. Ковбой быстро убрал пистолет и вытащил нож. Мы слаженно расчистили путь: один шаг — один удар. В лодке мы сели, руки сразу схватили весла. Мы гребли, пока берег не остался позади, пока звуки улицы не растворились вдалеке. Только тогда я смогла выдохнуть. Холодный, сухой воздух, наконец, проник в лёгкие, сердце перестало прыгать, а мозг начал медленно возвращать контроль. На другом берегу нас ждали Рик и Парень-азиат. Рик выдохнул, глядя на нас, и впервые за весь этот день я почувствовала, что кто-то действительно дожил до этого момента. Мы все вместе отправились назад, домой, но в голове у меня уже рисовался следующий кошмар, который обязательно вылезет на нашем пути.

***

— Чёрт, Сьюзен, твой героизм меня бесит, — выдохнула Кэсс, едва я переступила порог. Она вцепилась в меня, будто я только что вернулась с войны. Ну… в целом, так и есть. — Я тоже тебя люблю, — усмехнулась я, обнимая её в ответ. Из комнаты вышла мама — уставшая, но в глазах светилось облегчение. А потом — Люси, моя маленькая буря эмоций. Она с разбегу налетела на меня, обвила руками за шею, и я едва удержалась на ногах. Подняла её, прижала к себе. — Всё, всё, я дома, — сказала я, хотя сама ещё не до конца в это верила. — Голодна? — спросила седоволосая женщина, стоявшая у косяка. Голос у неё был спокойный, но взгляд – такой острый. — Нет, — покачала головой я. Мама что-то пробормотала про то, что я «вечно ничего не ем», но я уже поднималась наверх. Свитер и джинсы прилипли к телу, будто хотели остаться со мной навсегда. Сдёрнула их с раздражением, переоделась обратно в своё платье — единственное, в чём чувствовала себя живой, — собрала волосы в хвост и пошла вниз. Меня ждёт дежурство. И, к моему глубокому разочарованию, компания. Со мной будет дежурить Карл Граймс.