Призраки прошлого

Зелёное пламя выплюнуло его на каменный пол вестибюля, и Гарри на мгновение потерял ориентацию. Колени приняли на себя удар, и тупая боль разлилась по ногам – далёкая, словно это случилось не с ним, а с кем-то, запертым внутри чужого тела. Он поднялся, отряхивая мантию, и почувствовал, как воздух Министерства ударил в лицо – холодный, сухой, с привкусом старой бумаги и чернил. Этот запах всегда был здесь, но сегодня он казался гуще, почти осязаемым, как дым, который забивает лёгкие. Вестибюль был пуст. Раннее утро, редкие служащие торопливо проходили мимо, не глядя на него. Их шаги гулко отдавались в высоте потолков, и каждый звук казался усиленным, как будто он слышал его через воду. Гарри стоял посреди зала, и стены давили на него – огромные, мрачные, с позолоченными статуями, которые казались ему не величественными, а угрожающими, как стражи, готовые обрушиться на него в любой момент. Он сжал пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и заставил себя сделать шаг. Потом ещё один. Он шёл по коридору, и его шаги отдавались в тишине, как удары молота. С каждой секундой он чувствовал, как внутри него нарастает напряжение, как мышцы затекают, как сердце колотится быстрее, чем нужно. Он знал, что они здесь. Призраки. Он чувствовал их присутствие, как чувствуют холод в доме с разбитым окном. Лифт с лязгом закрылся, и Гарри прислонился к стене, закрыв глаза. Он слышал, как механизм поднимает кабину вверх, как где-то далеко переговариваются люди, как шуршат бумаги. Ему хотелось вырваться из этого здания, из этого шума, из этой жизни, которая требовала от него быть нормальным. Но он заставил себя стоять, заставил себя дышать. Когда двери открылись, он шагнул в коридор седьмого уровня. Приёмная Кингсли была в конце, и Гарри пошёл по коридору, чувствуя, как каждый шаг даётся ему с трудом, как будто он шёл против ураганного ветра. Он смотрел на стены – тёмный камень, тусклые лампы, тени, которые тянулись за ним, как живые. Они не отставали. Они всегда были рядом. Он вошёл в кабинет Министра, и Кингсли поднялся ему навстречу. Его лицо было приветливым, но в глазах мелькнула тень тревоги, когда он увидел Гарри. Слишком бледен, слишком худ, слишком напряжён. Гарри знал, как он выглядит. Он видел своё отражение в тёмном стекле окна – призрак, одетый в мантию. – Гарри, – сказал Кингсли, пожимая ему руку. Его ладонь была тёплой и сухой, но Гарри почувствовал, как его собственные пальцы ледяные. – Спасибо, что пришёл. Я знаю, тебе сейчас нелегко. – Я в порядке, – ответил Гарри, и слова прозвучали так пусто, как будто он произносил их в пустом зале. Кингсли не стал спорить. Он жестом пригласил Гарри сесть за большой стол из тёмного дерева, заваленный свитками и картами. Гарри опустился в кресло, и оно скрипнуло под его весом, словно жалуясь. Он сложил руки на столе, и его взгляд упал на чернильницу. Она стояла перед ним – старая, чёрная, с облупившейся позолотой по краям. Чернила в ней были густыми, почти чёрными, и когда Гарри смотрел на них, ему казалось, что они движутся. Медленно, едва заметно, как будто в них что-то жило. – Я хочу предложить тебе должность, – начал Кингсли, садясь напротив. – Отдел по работе с тёмными артефактами. Мы знаем, что ты разбираешься в этом лучше, чем кто-либо. Твой опыт неоценим. Ты помог нам победить, Гарри. Мы не справились бы без тебя. И сейчас, когда мы восстанавливаем мир, ты нужен нам здесь. Гарри слушал, но слова Кингсли проходили сквозь него, как вода сквозь сито. Он кивал в нужных местах, смотрел в глаза, пытался сосредоточиться. Но его взгляд то и дело возвращался к чернильнице. Он не мог оторваться от неё. Внутри чернил что-то шевелилось. Он моргнул, и они закипели. Чернила поднялись вверх, образуя столб чёрного дыма, который извивался и рос, принимая очертания. Гарри замер, чувствуя, как сердце пропускает удар. Он слышал, как Кингсли продолжает говорить, но слова его превратились в гул, как будто он говорил из-под воды. Дым сформировал плечи, шею, голову. И Гарри увидел лицо – бледное, измождённое, с растрёпанными волосами, которые когда-то были ярко-розовыми, а теперь стали серыми, как пепел. Это была Тонкс. Она смотрела на него, и в её глазах была такая боль, что у Гарри перехватило дыхание. На руках у неё был ребёнок – маленький, беспомощный, с копной волос, которые переливались от золотого к синему и обратно. Тедди. Он плакал, но звука не было – только открытый рот и слёзы, которые текли по его щекам, как капли дождя. Тонкс открыла рот, и из её горла вырвался шёпот – тихий, шипящий, как змея, скользящая по песку: «…не успела… я хотела увидеть, как он улыбается… я хотела быть рядом… Гарри, ты должен был прикрыть меня… почему ты не прикрыл меня?» Гарри почувствовал, как холод пробегает по его спине, как волосы встают дыбом, как сердце пропускает удар, потом ещё один, и ещё. Он хотел закричать, но голос застрял в горле, превратившись в беззвучный хрип. – Гарри? – услышал он голос Кингсли, но он доносился откуда-то издалека, как будто говорили в другой комнате. – Гарри, ты меня слышишь? Он не мог ответить. Он смотрел на Тонкс, которая стояла перед ним, держа на руках младенца, и в её взгляде было столько укора, столько боли, столько мольбы, что он чувствовал, как его душа разрывается на части. «…почему ты не спас меня?.. ты мог спасти меня… ты должен был… ты должен был…» И тогда он услышал голос. Не шёпот, не ветер, а голос – громкий, требовательный, властный. Голос, который он ненавидел больше всего на свете, голос, который он слышал только в кошмарах. Он звучал из самой глубины чернильного столба, проникая в каждую клетку его тела. «Ты такой же, как я, Гарри, – говорил Волан-де-Морт, и его голос был ледяным, как зимняя вода. – Ты убиваешь их своей магией, своей болью, своим существованием. Ты носишь смерть в себе, как я носил её в себе. Ты – убийца. Ты – орудие смерти. И они приходят к тебе, потому что ты – их убийца». Гарри вскочил с кресла, и стул с грохотом опрокинулся на пол. Его палочка оказалась в руке, хотя он не помнил, когда он её достал. Он направил её на чернильницу, и его голос сорвался в крик: – ЗАТКНИТЕСЬ! ХВАТИТ! Я НЕ МОГУ БОЛЬШЕ ЭТО СЛЫШАТЬ! УЙДИТЕ ОТСЮДА! ВСЕ УЙДИТЕ! Магия вырвалась из его палочки без заклинания – поток чистой, неконтролируемой силы, которую он не мог обуздать. Вспышка белого света, удар, и стеклянный шкаф, стоящий в углу кабинета, взорвался, разлетевшись тысячами осколков, которые сверкали в воздухе, как алмазный дождь. Гарри слышал крик – чей-то, не свой, – и увидел, как Кингсли отшатнулся, закрывая голову руками. В кабинет вбежали авроры, их палочки были наготове, и они смотрели на Гарри с ужасом и непониманием. – Всё в порядке! – крикнул Кингсли, пытаясь восстановить контроль. – Никто не стреляйте! Гарри, опусти палочку! Но Гарри не слышал его. Он стоял, тяжело дыша, и смотрел на чернильницу, которая всё ещё стояла на столе. Чёрный дым исчез, Тонкс исчезла, и только чернила – чёрные, густые, спокойные – остались на месте, как будто ничего не произошло. Он опустил палочку, чувствуя, как дрожат его руки, как дыхание сбивается, как сердце колотится в груди, пытаясь пробить рёбра. Он смотрел на осколки стекла, разбросанные по полу, на испуганные лица авроров, на Кингсли, который медленно вставал из-за стола, потирая плечо, задетое осколком. Тишина в кабинете была оглушающей. Только где-то далеко гудел лифт, и слышалось чьё-то прерывистое дыхание – его собственное. – Гарри, – сказал Кингсли, и голос его был ровным, но в нём чувствовалась тревога. – Что случилось? Что ты видел? Гарри открыл рот, чтобы ответить, но слова не шли. Он хотел сказать правду – что он видел Тонкс, что она обвиняла его, что Волан-де-Морт говорил с ним из чернил, – но он знал, что это звучит как безумие. И, возможно, так оно и было. Он смотрел на Кингсли и видел в его глазах страх. Не за себя, а за Гарри. И этот страх был хуже любого обвинения. – Я… – начал он, но голос его сорвался. – Я не знаю. Я просто… я увидел что-то… мне показалось… Кингсли подошёл ближе, и в его глазах была не злость, а сострадание. Это было хуже, чем если бы он разозлился. Гарри не хотел жалости. Он хотел, чтобы его оставили в покое. Чтобы перестали ждать от него чуда. – Гарри, – сказал Кингсли тихо, – ты не в себе. Ты переутомился. Тебе нужен отдых. Возьми отпуск – настолько долгий, насколько тебе нужно. Мы справимся без тебя. – Я не устал, – сказал Гарри, и голос его был сухим, как песок. – Я не переутомился. Я… я просто не могу здесь находиться. Он повернулся и вышел из кабинета, не оглядываясь. Авроры расступились перед ним, как море перед Моисеем, и он прошёл сквозь них, чувствуя на себе их взгляды – испуганные, осуждающие, жалостливые. Он шёл по коридору, и его шаги гулко отдавались в тишине, как удары колокола. Он добрался до лифта, нажал кнопку, и двери закрылись за ним. В кабине было темно и тихо, и Гарри прислонился к стене, закрыв глаза. Он чувствовал, как дрожит его тело, как мышцы напряжены до предела, как внутри него всё сжимается в тугой болезненный узел. «Ты – убийца», – услышал он снова, и голос Волан-де-Морта звучал так отчётливо, как будто он стоял рядом. – Заткнись, – прошептал Гарри, открывая глаза. – Ты мёртв. Ты не можешь говорить со мной. Но тишина не отвечала ему. Только скрип лифта и гул где-то далеко внизу. Лифт остановился, двери открылись, и Гарри шагнул в вестибюль. Он шёл к камину, чувствуя, как его ноги становятся тяжёлыми, как свинец. Каждый шаг давался ему с трудом, как будто он нёс на плечах весь мир. Он остановился у камина и взял щепотку летучего пороха. Зелёное пламя охватило его, и он почувствовал, как мир исчезает, сменяясь вихрем цвета и звука.

***

Он вывалился из камина в гостиной Гриммо, и его колени ударились о пыльный ковёр. Он лежал на полу, тяжело дыша, и чувствовал, как слёзы подступают к глазам – не от боли, а от облегчения. Он был дома. В этом мрачном, холодном, одиноком доме, где его ждали только тени. Он поднялся на ноги, оглядываясь вокруг. Гостиная была пуста, но он знал, что они здесь. Они всегда были здесь. Призраки стояли по углам, молчаливые, терпеливые, и ждали. Он чувствовал их присутствие, как холод, который проникает в каждую клетку. Он прошёл в гостиную, сел в кресло Сириуса, и закрыл глаза. Кресло было старым, потёртым, и пахло так, как пахла одежда Сириуса – кожа, сигары и что-то ещё, что Гарри не мог определить. Он провёл рукой по обивке, и на мгновение ему показалось, что он чувствует тепло его присутствия. «Я не вернусь в Министерство», – подумал он. – «Я не вернусь никуда. Я останусь здесь. В этой тени. В этом доме». Он не знал, сколько времени прошло. Час, два, три. Он сидел в кресле, глядя на пыльный ковёр, и слушал тишину. Когда за окном начало смеркаться, он поднялся, подошёл к окну, и посмотрел на улицу. Лондон был серым и холодным, как всегда. Люди проходили мимо, не замечая его, не видя тени, которая таилась за этими грязными стёклами. И Гарри почувствовал странное облегчение от того, что его не видят. Что он может спрятаться здесь, в этом доме, и не быть героем, не быть мальчиком-который-выжил, не быть чьим-то спасителем. Он отошёл от окна и пошёл в библиотеку. Там, среди старых книг, пыльных томов и забытых свитков, он чувствовал себя более живым, чем в Министерстве. Он провёл пальцем по корешкам книг, и на мгновение ему показалось, что он слышит голос Сириуса – смех, полный свободы, как в те дни, когда они были вместе. – Я не могу тебя вернуть, – прошептал Гарри в пустоту. – Но я могу остаться здесь. Я могу помнить тебя. Это всё, что я могу сделать. Он взял с полки книгу – старую, потрёпанную, с кожаным переплётом, который потрескался от времени, как старая кожа на лице умирающего. Корешок был выцветшим, почти белым, и буквы на нём стёрлись до нечитаемости, но когда Гарри провёл пальцем по обложке, он почувствовал странное тепло, исходящее от неё, – как будто книга была живой и дышала. Он открыл её, и страницы зашуршали, как сухие листья. Пахло пылью, старой бумагой и чем-то ещё – чем-то, что он не мог определить, но что вызывало у него странное чувство узнавания. Это был запах смерти. Тот самый запах, который он чувствовал каждый раз, когда призраки подходили слишком близко. На первой странице было написано: «Тайны Некромантии. Искусство общения с мёртвыми. Собрание знаний, запрещённых Министерством Магии, но сохранённых в древних книгах, которые не сожжены, а лишь спрятаны». Гарри уставился на эти слова, и внутри него что-то дрогнуло. Он провёл пальцем по буквам, чувствуя, как чернила впитываются в его кожу, оставляя чёрный след. Он не знал, что это значит. Он не знал, что он ищет. Но он знал, что не может остановиться. Он сел на старый, продавленный диван в углу библиотеки и начал читать. Свет лампы был тусклым, и тени плясали на страницах, но Гарри не замечал этого. Он был поглощён словами, которые текли перед его глазами, как река, уносящая его вглубь забытых знаний. «Некромантия – это не проклятие, как считают многие. Это дар, который даётся тем, кто соприкоснулся со смертью и вернулся обратно. Это способность видеть то, что скрыто от глаз живых, слышать то, что молчит в мире теней, и говорить с теми, кто перешёл черту. Но дар этот требует жертвы. Некромант никогда не будет принадлежать миру живых полностью. Он всегда будет стоять одной ногой в тени, и мёртвые будут приходить к нему, ища утешения, прощения или мести». Гарри перевернул страницу, и пальцы его дрожали. «Мёртвые не уходят. Они остаются рядом, привязанные к миру живым своими незавершёнными делами, своей болью, своей любовью. Они ищут тех, кто способен их услышать. И если ты видишь их – значит, ты стал тем, кто способен стать мостом между мирами. Это не проклятие. Это ответственность. Но большинство не выдерживают этой ответственности и сходят с ума, потому что голоса мёртвых громче голосов живых». Он читал дальше, и слова впитывались в него, как вода в сухую землю. Он узнавал себя в каждой строчке – свою боль, свои страхи, свои видения. Он понял, что его магия, его связь со смертью, его способность видеть призраков – всё это было не случайностью. Это было следствием того, что он был в том лесу. Что он позволил Волан-де-Морту убить себя. Что он вернулся. «Некромант притягивает мёртвых, как магнит притягивает металл. Чем сильнее его боль, чем глубже его чувство вины, тем больше мёртвых приходит к нему. И если он не научится принимать свою судьбу, если он не научится отпускать их, он сойдёт с ума. Или умрёт. Или станет тем, кого боятся даже мёртвые». Гарри перевернул страницу, чувствуя, как тяжесть оседает на его плечах. Он увидел следующий заголовок: «Опасности непринятия дара. Галлюцинации и их природа». Он начал читать, и слова были сложными, написанными старым, витиеватым почерком, который трудно было разобрать. «Если некромант отказывается принять свой дар, если он пытается убежать от своей природы, его сознание начинает защищаться. Мёртвые, которые приходят к нему, не являются настоящими. Это галлюцинации, порождённые его собственной виной и страхом. Они принимают обличья тех, кого он потерял, тех, кто умер у него на глазах или по его вине. Их голоса – это не голоса мёртвых. Это голоса его собственной совести, которые он не может заглушить. Слова, которые они говорят, – это не правда. Это его собственные страхи, проецирующиеся наружу…» Гарри моргнул. Глаза слипались, строчки начинали плыть перед глазами. Он потёр лицо рукой, пытаясь сосредоточиться, но усталость была слишком сильной. Он попытался дочитать абзац, но слова расплывались, как чернила в воде. «…преодолеть это можно только приняв дар. Иначе некромант сойдёт с ума, потому что он будет принимать свои галлюцинации за реальность и верить в то, что говорят ему призраки. Истина в том, что настоящие мёртвые не обвиняют. Они приходят лишь за тем, чтобы уйти…» Он попытался дочитать, но веки тяжелели, голова клонилась к груди. Он боролся со сном, но усталость была сильнее. Книга выскользнула из ослабевших пальцев и упала на пол с тихим шорохом, открывшись на той самой странице, которую он не успел дочитать. Гарри не заметил этого. Он уже проваливался в темноту, унося с собой только ту часть, где говорилось о вине и о том, что мёртвые приходят обвинять. Важное предупреждение о том, что это лишь галлюцинации, осталось непрочитанным, затерявшись в строках, которые он не успел осилить. И когда пришли сны, в них были только голоса обвинения. Потому что он не знал правды. Потому что он верил, что они говорят ему правду.

***

Ему снился лес. Он стоял на поляне в Запретном лесу, той самой поляне, где когда-то встретил смерть. Вокруг были деревья – чёрные, высокие, с голыми ветвями, которые тянулись к небу, как руки утопленников. Небо было серым, беззвёздным, и воздух был холодным, как в могиле. Холод проникал сквозь одежду, впивался в кожу, добирался до самых костей. Пахло влажной землёй и гнилью – тем запахом, который он помнил с той ночи, когда стоял здесь, готовый умереть. Он не был один. Они стояли вокруг него – полукругом, как судьи, как палачи, как те, кто пришёл требовать ответа. Он видел их лица – Сириус, Люпин, Тонкс, Фред, Добби, его родители. И все они смотрели на него, и в их глазах не было ничего, кроме обвинения. Тени их падали на землю, длинные и чёрные, как будто они были живыми, как будто они могли прикоснуться к нему. Первым заговорил Сириус. – Ты мог спасти меня, – сказал он, и голос его был холодным, как лёд. – Ты должен был догадаться, что это ловушка. Ты знал, что я не могу оставаться в доме, знал, что я выйду. Но ты пошёл в Министерство. Ты повёл нас всех на смерть. Ты убил меня, Гарри. Ты убил меня своей глупостью. Гарри покачал головой, пытаясь сказать, что это неправда, но слова застревали в горле. – Я не хотел… – прошептал он. – Ты не хотел? – засмеялся Люпин, и смех его был горьким, как полынь. – Ты не хотел, Гарри? А я не хотел умирать. Я хотел видеть, как растёт мой сын. Я хотел быть рядом с Тонкс. Я хотел жить. Но ты позволил мне умереть. Ты не прикрыл меня. Ты был занят своей геройской смертью. Ты думал только о себе. – Нет… – выдохнул Гарри, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Тонкс шагнула вперёд, держа на руках Тедди, и её лицо было искажено болью. – Я хотела увидеть, как он улыбается, – сказала она, и голос её дрожал. – Я хотела увидеть его первый шаг, его первые слова. Но ты не дал мне этого. Ты не успел. Ты был слишком медленным, Гарри. Ты всегда был слишком медленным. Фред подошёл ближе, и на его лице не было улыбки. – Мы должны были умереть вместе, – сказал он, и голос его был тихим, но отчётливым. – Джордж остался один. Ты видел, как он смеётся? Ты видел, что в его смехе больше нет жизни? Это ты убил его, Гарри. Ты убил его, когда убил меня. Добби появился из тени, и его большие глаза были полны слёз. – Гарри Поттер должен был спасти Добби, – сказал он, и голос его был детским, обиженным. – Гарри Поттер обещал, что Добби будет в безопасности. Но Гарри Поттер не сдержал обещания. Добби умер, потому что Гарри Поттер не был достаточно быстрым. Джеймс и Лили стояли чуть поодаль, но их голоса были громче всех. – Ты не спас нас, – сказал Джеймс, и в его голосе было столько горечи, что у Гарри сжалось сердце. – Ты позволил ей умереть. Ты позволил мне умереть. Ты был ребёнком, но ты мог что-то сделать. Ты должен был что-то сделать. – Мы верили в тебя, – добавила Лили, и её голос был мягким, но беспощадным. – Мы думали, что ты станешь героем. А ты стал просто мальчиком, который не смог спасти никого. Гарри упал на колени, чувствуя, как земля под ним становится влажной и холодной, как она начинает разверзаться, засасывая его вглубь. Он хотел закричать, хотел сказать им, что он пытался, что он делал всё, что мог, что он не хотел, чтобы они умирали. Но слова не шли. Они застревали в горле, превращаясь в беззвучный крик. Они окружили его, все эти призраки, и их голоса звучали в унисон, как хор, поющий похоронную песню. «Ты виноват. Ты виноват. Ты виноват». – Ты должен был умереть, – сказал голос Волан-де-Морта, и он звучал отовсюду и ниоткуда одновременно. – Ты должен был остаться в том лесу. Но ты был трусом. Ты вернулся. И теперь ты носишь их всех в себе. Ты – их убийца. Ты – их палач. Ты – их тюрьма. Гарри закрыл лицо руками, чувствуя, как земля под ним уходит из-под ног, как он проваливается в бездну. Голоса становились громче, пронзительнее, они впивались в него, как иглы, как когти, как клыки. «Ты убил нас. Ты убил нас. Ты убил нас». И он почувствовал, как его душа разрывается на части.

***

Гарри проснулся с криком, но звук застрял в горле, превратившись в хрип. Он сидел на диване, тяжело дыша, и его рубашка была мокрой от пота. Сердце колотилось в груди, как бешеный зверь, пытающийся вырваться из клетки. В горле пересохло, и он не мог вдохнуть, не мог выдохнуть, не мог понять, где он. Комната плыла перед глазами – тёмные стеллажи, пыльные книги, тусклый свет лампы, который казался слишком ярким и слишком тусклым одновременно. Он провёл рукой по лицу – оно было мокрым от слёз. Он огляделся. Библиотека. Тёмная, пыльная, с высокими стеллажами, которые уходили в темноту. Книги, которые он читал, лежали на полу, раскрытые, как раненые птицы. Лампа горела тускло, отбрасывая длинные тени на стены. Он был один. Призраки исчезли. Но их голоса всё ещё звучали в его голове, как эхо, которое не хотело затихать. «Ты виноват. Ты виноват». Гарри встал, чувствуя, как дрожат его ноги, как мир кружится перед глазами. Он не знал, сколько времени прошло. Час, два, полночи. Он не знал, где он. Он не знал, кто он. Он вышел из библиотеки и пошёл по коридору. Дом на Гриммо был тёмным и тихим, как склеп. Каждый шаг отдавался эхом, которое возвращалось к нему, искажённое, как будто кто-то шёл за ним. Он не оборачивался. Он знал, что там никого нет. Только тени. Он дошёл до гостиной и остановился на пороге. Камин был холодным, угли давно погасли. Кресло Сириуса стояло в углу, пустое, и Гарри смотрел на него, и ему казалось, что он видит там силуэт, который смотрит на него с укором. Он не выдержал. Гарри опустился на пол, прямо у камина, и свернулся калачиком, как ребёнок, как тот маленький мальчик, который когда-то жил в чулане под лестницей и боялся темноты. Он прижал колени к груди, закрыл лицо руками, и позволил себе заплакать. Слёзы текли по его щекам, горячие и солёные, и он не пытался их остановить. Он плакал так, как не плакал с тех пор, как умер Сириус. Он плакал по всем тем, кого потерял. По всем тем, кого не спас. По всем тем, кого он любил и кто ушёл, оставив его одного. Он плакал по матери, которую никогда не знал. По отцу, которого помнил только по фотографиям. По Сириусу, который был ему ближе, чем кто-либо. По Люпину, который научил его, что быть слабым – это не стыдно. По Тонкс, которая всегда смеялась, даже когда было страшно. По Фреду, который заставлял всех смеяться, даже когда мир рушился. Он плакал по себе – по тому мальчику, который должен был умереть в том лесу, но не умер. По тому герою, который не хотел быть героем. По тому человеку, который больше не знал, кто он и зачем он жив. Он сидел на холодном полу, и слёзы текли по его лицу, и он чувствовал, как горечь заполняет его, как тьма окутывает его, как он проваливается в бездну, из которой нет выхода. И в этой темноте, в этой тишине, он услышал голос. Женский, мягкий, как шёпот ветра в листве. Голос, который он помнил по фотографиям и по крику в ту ночь, когда всё изменилось. Голос его матери. «Мы не обвиняем тебя, Гарри». Он поднял голову, вытирая слёзы рукавом, и посмотрел в пустоту комнаты. Призраки стояли вокруг него, но они больше не были гневными. Они смотрели на него с чем-то, что он не мог назвать. Состраданием? Любовью? Он не знал. Но в центре их круга стояла она – Лили, его мать, и смотрела на него с той же печальной улыбкой, что и на фотографиях. – Тогда почему вы пришли? – прошептал он, и голос его дрожал. – Почему вы не оставите меня в покое? Лили покачала головой, и в её глазах блеснули слёзы. «Мы пришли не обвинять тебя, Гарри. Мы пришли сказать, что ты не один». Но Гарри не слышал её. Он смотрел на неё, и ему казалось, что она говорит те же слова, что и во сне. Он не мог отличить реальность от кошмара. Он не знал, чему верить. Он закрыл глаза и позволил тьме поглотить его.