Ни шагу без тебя

Дэвид Кроуфорд привык видеть улыбку матери только тогда, когда он делал что-то хорошее. Пятёрка в школе. Победа на соревнованиях. Помощь по дому. Тогда её лицо менялось — становилось мягче, в голосе появлялись тёплые нотки, а руки касались его плеча так, будто он действительно был центром её вселенной. — Ты моя гордость, — говорила она. — Молодец. Он запомнил это правило раньше, чем научился читать. Любовь не была данностью. Любовь была наградой. Призом за достижения. И Дэвид стал мастером в собирании этих призов. Он знал, как быть удобным. Как заставлять людей любить себя. Учителя хотели прилежности — он был прилежным. Сверстники хотели лидера — он был лидером. Мать хотела повода для гордости — он давал ей этот повод. Это была простая механика: действие → награда. Она работала безотказно. До того дня, когда отец ушёл к любовнице. Мать не плакала. Мать ожесточилась. И её ярость обрушилась на того, кто всегда был под рукой. — Ты недостаточно старался, — говорила она, не глядя на него, занятая своими мыслями и кружкой остывшего чая. — Если бы ты был лучше. Если бы ты давал ему больше причин гордиться... он бы не ушёл. Дэвид молчал. Он знал, что это неправда. Он давал отцу всё, что мог. Любовница была моложе, красивее и не требовала от него подвигов. (В отличие от матери). Но спорить с ней было бесполезно — она не искала правды, она искала виноватого. И легче всего было назначить им его. Отец ушёл. Дэвид провалил свою главную миссию — удержать семью. Значит, он больше не заслуживал тепла. Улыбка исчезла. Прикосновения прекратились. Мать смотрела сквозь него, как сквозь пустое место, и всё, что он слышал теперь, — это упрёки и напоминания о том, что он «недостаточно старался». Деньги вскоре начали заканчиваться и чтобы сэкономить оставшиеся после развода сбережения, им пришлось переехать. Паучий Тупик оказался именно тем, что обещало название: грязным, серым, забытым всеми богами местом. Дома стояли в ряд, как надгробья, закопчённые окна смотрели на улицу пустыми глазницами. Здесь не было цвета. Здесь была только грязь, сырость и тяжелая тишина, в которой слишком громко звучали крики из соседних домов. Дэвид делал всё, чтобы не попадаться матери на глаза в эти трудные времена. Исчезал из дома при первой возможности, бродил по улочкам, рассматривал облупившиеся заборы и старался не думать о том, что будет дома когда он вернётся. В очередной вечер он вышел прогуляться, ведь его терпение, после очередной ссоры, было на исходе. Гнев копился внутри — холодный, тягучий, разъедающий внутренности. Он не знал, куда его деть. От дурных мыслей его отвлекли чьи-то крики. Обернувшись на звук Дэвид увидел интересную картину. Трое — крупных мальчишек, со злыми глазами и кулаками, сжатыми для удара, окружили кого-то, пинали, смеялись и выкрикивали оскорбления. Обычная дворовая потасовка. Дэвид видел такое сотню раз. Но сейчас он не проигнорировал это. Он почувствовал шанс. В его голове щёлкнуло. Вот оно — решение его проблемы. Легальный способ выплеснуть всё, что накопилось за последние месяцы. Боль, обиду, ярость, бессилие. Он представил, как будет ломать чужие носы, вкладывая в каждый удар всё, что не мог сказать матери. И на его лице расцвела улыбка. — Эй! — крикнул Дэвид, и его голос прозвучал громче, чем он ожидал. Он поднял с земли камень — увесистый, с острым краем — и с силой швырнул его в голову того, кто выглядел главарём. Камень попал в цель. Мальчишка вскрикнул, схватился за затылок и обернулся с ненавистью в глазах. На лице Дэвида улыбка превратилась в оскал. Он чувствовал, как адреналин разгоняет кровь, как внутри нарастает возбуждение. Дэвид шагнул вперёд, и первый удар пришёлся в нос главного. Кости хрустнули, но он не остановился — второй удар, в солнечное сплетение, выбил из мальчишки весь воздух. Тот рухнул на колени, хватая ртом пустоту, а Дэвид уже разворачивался к следующему. Второй, более низкий, даже не успел замахнуться. Удар в висок, и он повалился, как подкошенный. Двое лежали в грязи, но третий не унимался — он зашёл со спины, и Дэвид почувствовал ветер от замаха за мгновение до удара. Он резко ушёл в сторону, развернулся и с ходу врезал противнику ногой в челюсть. Тот отлетел к стене, врезался головой в кирпичи и сполз по ней, оставляя за собой грязный след. Дэвид стоял, тяжело дыша, и смотрел на троих поверженных врагов. Кровь стучала в ушах, кулаки горели, но внутри — впервые за долгое время — было пусто. Злость вышла. А на её место пришёл холод. Он бил и бил, наслаждаясь каждым ударом. Дэвиду было всё равно, что эти мальчишки ничего плохого ему не сделали. Они просто оказались не в том месте и не в то время. Когда последний хулиган рухнул на землю, Дэвид с наслаждением пнул его в бок, вложив в удар остатки злости, и наконец остановился. Тяжело дыша, он выпрямился и перевёл дыхание. А потом он вспомнил про жертву этих хулиганов. Сердце всё ещё колотилось, когда он повернулся и впервые по-настоящему посмотрел на того, кого только что спас. Это был мальчишка. Тощий, даже болезненный — чёрные волосы падали на лицо, одежда была старой и грязной, на губе алела свежая кровь. Он стоял, привалившись к стене, и пытался выпрямиться, но было видно, что каждое движение даётся ему с трудом. Дэвид ждал. Он знал этот момент. Сейчас мальчишка поднимет глаза, увидит его, и в его взгляде появится благодарность. Восхищение. Возможно, даже страх. Он подошёл ближе, пытаясь придать лицу дружелюбное выражение, и открыл рот, чтобы спросить, как тот себя чувствует. Но мальчишка поднял голову, и Дэвид замер. В чёрных глазах не было благодарности. В них была злость. Колючая, холодная, такая же твёрдая, как сталь. Он смотрел на Дэвида так, будто тот был врагом. Будто он не спас его, а наоборот — унизил, оскорбил, вторгся в его личное пространство. — Ты как? — выдавил Дэвид, и его голос прозвучал хрипло. — Отвали, — ответил мальчишка. Он сказал это тихо, почти без эмоций, но в голосе звенело что-то такое, от чего у Дэвида по спине пробежал холод. — Я... — Дэвид опешил. Он ждал чего угодно, но не этого. — Я только что спас тебя. — Я не просил помощи. Слова были сказаны с презрением. Мальчишка сделал шаг в сторону, опираясь на стену, и Дэвид заметил, как он хромает. Его нога была сильно повреждена — возможно, вывих, а может, и перелом. Но он не жаловался, не просил помощи. Он просто пытался уйти. — Я все равно тебя спас! — крикнул Дэвид ему в спину, и в голосе прорвалась та самая злость, которую он так долго сдерживал. Мальчишка не остановился. Его спина была прямой — слишком прямой для человека, который только что лежал под градом пинков. Казалось, он специально держит её так, чтобы не показать слабости. А Дэвид стоял и смотрел ему вслед. Но внутри, вместе с унижением, росло что-то ещё. Интерес. Дэвид смотрел на хромающую фигуру, которая медленно удалялась в сумерках, и не мог оторвать взгляда. Этот мальчишка был разбит, изранен, беспомощен — и при этом он смотрел на Дэвида как на равного. Как на того, кто не заслужил его уважения. Это был вызов. Дэвид привык, что люди любят его. Привык, что они ценят его усилия. Привык, что он может управлять их реакциями. Домой он добрался на автомате, даже не заметив, как миновал знакомые улицы. В ушах всё ещё звенел голос того мальчишки: «Я не просил помощи». Для Дэвида было нормой, что люди платят ему теплом за его усилия. А этот тощий, грязный заморыш даже не кивнул. Просто развернулся и ушёл. И это задело. Дэвид закрыл глаза, но чёрный взгляд всё ещё стоял перед ним. Он не знал имени этого мальчишки. Но знал, что завтра вернётся туда, чтобы снова увидеть его. С этой мыслью Кроуфорд наконец провалился в сон.