Соседи

Квартира 5B встретила Джорджа Рассела идеальной тишиной. Он стоял в центре пустой гостиной, вдыхал запах свежей краски и дорогого паркета, и впервые за последние три недели чувствовал, как напряжение отпускает плечи. Переезд из Кенсингтона дался тяжело — не физически, с этим как раз справились нанятые грузчики, — а морально. Отец назвал это «очередной блажью», мать демонстративно не отвечала на звонки уже неделю, а младшая сестра прислала эмодзи с закатанными глазами. Семья Рассел не понимала, зачем их драгоценному отпрыску съезжать из родового гнезда в какой-то «элитный» комплекс в Мейфэре, пусть и с консьержем, подземным паркингом и панорамными окнами. Но Джорджу было плевать. В двадцать пять лет он наконец заработал достаточно, чтобы позволить себе независимость. Не ту, что измеряется трастовым фондом и фамильным особняком, а настоящую — где он сам решает, когда просыпаться, что есть на завтрак и какого цвета шторы вешать в спальне. Его студия пилатеса на Маунт-стрит приносила стабильный доход, клиенты записывались на месяц вперёд, а имя Расселов всё ещё открывало двери в нужные кабинеты, даже если сам Джордж предпочитал об этом не вспоминать. — Идеально, — произнёс он вслух, и пустая комната ответила ему гулом. Первым делом — порядок. Грузчики составили коробки вдоль стен, аккуратно, по номерам, как он просил. Джордж достал телефон, открыл заранее составленный список и начал методичный обход. Кухня: коробки с пометкой «К-1» и «К-2» — посуда и мелкая техника. Спальня: «С-1», «С-2», «С-3» — постельное бельё, одежда, средства для ухода. Гостиная: минимум вещей, максимум пространства. Он ещё не решил, какой именно минимализм здесь поселится — японский или скандинавский, — но точно знал, что в этой квартире не будет ничего лишнего. К десяти вечера он разобрал примерно треть. Мышцы приятно ныли, футболка прилипла к спине, а волосы выбились из идеального хвостика на затылке. Джордж позволил себе заслуженный отдых: долгий, почти ритуальный душ с лавандовым гелем, шёлковая пижама — подарок самому себе на новоселье, — чашка травяного чая и пятнадцать минут медитации перед сном. Он расстелил коврик прямо в спальне, сел в позу лотоса, закрыл глаза. Тишина обволакивала, как кокон. Только мягкий гул вентиляции и далёкий, едва различимый шум города за окнами с тройным стеклопакетом. Джордж сделал вдох. Выдох. Плечи опустились. Мысли замедлились. Он почти достиг того самого состояния, когда сознание плывёт, но не спит, когда тело становится лёгким, а голова — пустой и звонкой, как… БУМ. БУМ. БУМ. Джордж вздрогнул. Глаза распахнулись. Басы. Где-то совсем рядом, буквально за стеной, ухали басы. Не просто громкая музыка — это была звуковая атака. Гитарные риффы вгрызались в гипсокартон, ударные молотили по перекрытиям, а вокалист надрывно орал что-то про сломанную мечту. — Ты издеваешься, — прошептал Джордж. Он посмотрел на стену у изголовья кровати. По документам, которые ему показывал риелтор, звукоизоляция здесь была усиленной. «Элитный комплекс», «премиальные материалы», «комфорт класса люкс» — все эти слова сейчас разбивались о реальность, как яйца об асфальт. Джордж подождал минуту. Две. Три. Музыка не стихала. Напротив — стала громче, словно сосед нашёл ручку громкости и решил проверить, насколько она выкручивается. — Прекрасно, — процедил Джордж сквозь зубы. Он встал с коврика, одёрнул пижамные шорты и подошёл к стене. Ладонь легла на прохладную поверхность. Джордж колебался ровно секунду — он не любил конфликты, предпочитая решать вопросы через официальные каналы, — но сейчас была ночь, он смертельно устал, а где-то за этой стеной явно жило существо, которому плевать на базовые нормы человеческого общежития. Он постучал. Три раза. Чётко, с расстановкой. Музыка стала громче. Джордж моргнул. Это было… намеренно? Он постучал снова. Кулаком, громче, так что костяшки заныли. В ответ басы взревели с такой силой, что на прикроватной тумбочке задребезжал стакан с водой. — Да какого хрена?! — вырвалось у Джорджа. Он не кричал — Расселы не кричат, это дурной тон, — но голос предательски сорвался на повышенный. Ладно. Хорошо. Если сосед не понимает вежливых намёков, будет по-другому. Джордж схватил с кровати шёлковый халат, сунул ноги в мягкие тапочки и вышел в коридор. Квартира 5A находилась напротив. Дверь — массивная, тёмного дерева, с бронзовой цифрой. Джордж нажал на звонок, услышал мелодичную трель и приготовил самую холодную, самую уничтожающую фразу из своего арсенала. Что-то про полицию, общественный порядок и штраф за нарушение тишины после одиннадцати. Отец говорил, что у него талант к запугиванию — голос как скальпель, режет без крови. Дверь открылась. И весь заготовленный монолог вылетел у Джорджа из головы. Перед ним стоял мужчина. Крупный — не высокий, но мощный, с широкими плечами и грудью, которая бугрилась под растянутой серой футболкой с надписью «я отлаживаю свой код бурбоном». Светлые волосы были взъерошены, челюсть — тяжёлая, квадратная, покрытая светлой щетиной, а глаза — голубые, яркие, с красноватыми прожилками — смотрели на Джорджа с каким-то пьяным, ленивым интересом. В одной руке мужчина держал бокал с чем-то, подозрительно напоминающим коктейль — тёмная жидкость, лёд, долька лайма на ободке, — а второй опирался о дверной косяк, загораживая проход. Но что действительно выбило Джорджа из колеи — это запах. Виски, определённо. И что-то ещё, сладковатое, похоже на ликёр. И под всем этим — мужской запах, терпкий, с нотками дезодоранта и чего-то такого, от чего у Джорджа непроизвольно раздулись ноздри. — О, — произнёс мужчина, и его губы растянулись в ухмылке. — Сосед. Он окинул Джорджа взглядом — медленным, оценивающим, от растрёпанных волос до шёлковых тапочек, задержавшись где-то на уровне бёдер. Ухмылка стала шире. — Хочешь присоединиться? Джорджу потребовалась секунда, чтобы осознать услышанное. Присоединиться? К чему? К пьянке посреди ночи? К прослушиванию этой чудовищной музыки? К этому… этому варварству? — Я хочу, чтобы ты заткнулся, — произнёс он, и голос прозвучал именно так, как надо: ледяной, острый, как бритва. Мужчина хмыкнул. Сделал глоток из бокала, не сводя с Джорджа глаз. — А ты, значит, та самая принцесса из 5B, — сказал он. — Консьерж говорил, что заехал кто-то новый. Честно, я ожидал кого-то постарше. Или пострашнее. — Я ожидал, что в доме с такой ценой за квадратный метр живут цивилизованные люди, — парировал Джордж. — Очевидно, ошибся. — Очевидно, — легко согласился мужчина. — Ладно, принцесса, давай так. Я сделаю потише. Чуть-чуть. Из уважения к твоим… — он снова скользнул взглядом вниз, — шёлковым штучкам. Джордж открыл рот, чтобы ответить, но мужчина уже отступил назад, поднял бокал в шутливом салюте и захлопнул дверь перед его носом. Музыка стала тише. Ровно настолько, чтобы басы не сотрясали стены, но всё ещё отчётливо слышные через перекрытия. Джордж простоял в коридоре ещё секунд десять, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Этот тип назвал его принцессой. Этот… этот… у него даже слов не было, настолько вопиющим было поведение соседа. Он вернулся в квартиру, снял халат и лёг в постель. Сон не шёл. Джордж лежал в темноте, слушал приглушённые басы и прокручивал в голове сцену у двери. «Хочешь присоединиться?» Какая неслыханная, какая вульгарная наглость. И эти глаза — голубые, пьяные, рассматривающие его так, словно он был не человеком, а экспонатом в витрине. И эта дурацкая ухмылка, от которой у Джорджа что-то странно ёкнуло под ложечкой. Наверное, голод, решил он. Просто пропустил ужин из-за переезда. Джордж повернулся на бок, натянул одеяло до подбородка и дал себе слово, что завтра же напишет жалобу управляющему. А если не поможет — в полицию. А если и это не поможет — он лично придёт к соседу из 5A и… И что? Что он сделает? Устроит скандал? Отец всегда говорил, что Расселы не опускаются до бытовых склок. Джордж заснул только под утро, когда музыка наконец стихла, а за окнами начал брезжить серый лондонский рассвет.

***

Макс Ферстаппен не любил перемены. Он жил в квартире 5A уже четвёртый год — с тех самых пор, как продал свой первый стартап и решил, что заслуживает отдельного жилья. До этого были комнаты в shared-хаусах, где соседи-студенты орали по ночам и воровали еду из общего холодильника, потом — крошечная студия в Бетнал-Грин, где кровать складывалась в шкаф, а душ находился буквально над унитазом. Квартира в Мейфэре стала его трофеем, его символом того, что парень из рабочего района Бирмингема чего-то добился. Он обставил её сам. Точнее, не обставил — закинул вещи и решил, что как-нибудь потом разберётся. «Потом» растянулось на четыре года. Коробки с барахлом, оставшиеся после переезда, так и стояли в прихожей, гостиной и даже частично в спальне, образуя причудливый ландшафт из картона, пенопласта и бог знает чего ещё. Макс к ним привык. Они стали частью интерьера, как и носки, разбросанные по всей квартире, как и пустые коробки от пиццы, аккуратно сложенные у двери на выброс, как и горы дисков с играми, которые он покупал, но никогда не устанавливал. Бардак его не беспокоил. Он вообще мало что замечал, когда работал, а работал он почти постоянно. Удалёнка — рай для интровертов и проклятие для социальных навыков. Макс писал код, пил кофе, заказывал доставку и выходил из дома раз в три-четыре дня, когда заканчивались сигареты или алкоголь. Его ритм жизни был прост: просыпаешься к полудню, проверяешь почту, пишешь код до вечера с перерывами на ютуб и Xbox, вечером — либо тихий вечер с фильмом, либо громкий вечер с друзьями. Друзья — такие же программисты и стартаперы — приходили часто. Они пили пиво, обсуждали технологии, жаловались на клиентов и включали музыку. Громкую. Очень громкую. Макс любил рок. Настоящий, старый, тот самый, на котором он вырос: AC/DC, Metallica, Guns N' Roses, Led Zeppelin. Музыка, от которой вибрирует диафрагма и звенят стёкла. В его колонках — профессиональных, купленных за бешеные деньги, — каждый рифф звучал как землетрясение. Соседей это, конечно, бесило. За четыре года в 5A сменилось три семьи в соседней квартире. Одни съехали через месяц, другие — через три, третьи пытались воевать, но бросили это дело после того, как Макс принципиально не открывал дверь на их стуки. Он понимал, что ведёт себя как мудак. Просто ему было плевать. Когда консьерж сообщил, что в 5B заезжает новый жилец, Макс только хмыкнул. Четвёртый по счёту. — Посмотрим, сколько продержится этот. Вечер знакомства с новым соседом начался как обычно. Пятница, конец рабочей недели, хотя для Макса это было довольно условное понятие — его график подчинялся не календарю, а волнам мотивации и дедлайнам. Сегодня он закрыл важный модуль, отправил Pull Request и чувствовал заслуженное удовлетворение. В такие моменты хотелось шуметь. К девяти вечера подтянулись ребята: Ландо, вечно взъерошенный бэкенд-разработчик с лицом подростка и опытом сеньора, и Даниэль, продакт-менеджер, который говорил в три раза больше, чем все остальные вместе взятые. Они притащили пиццу, пиво и бутылку бурбона. К полуночи бурбон плавно перетёк в коктейли, пицца кончилась, а музыка стала громче. Макс стоял у окна с бокалом в руке и смотрел на огни ночного Лондона. «Back in Black» гремела из колонок, заполняя комнату тяжёлыми риффами. Ландо и Даниэль спорили о чём-то на кухне, перекрикивая музыку. Всё было идеально. А потом в дверь постучали. — Эй, Макс, к тебе гости! — крикнул Ландо. — Не открывай! — отозвался Даниэль. — Это наверняка копы. Или тот старый хрен снизу, который вечно жалуется. Макс отмахнулся и пошёл открывать. Он ожидал увидеть разъярённого соседа снизу, мистера Хендерсона, лысого пенсионера с вечно поджатыми губами, который жаловался управляющему даже на то, что в лифте слишком громко играет музыка. Макс уже приготовил дежурную отмазку — «извините, друзья засиделись, сейчас сделаем тише», — и был абсолютно не готов к тому, что увидел за дверью. Парень. Молодой. Примерно его возраста, может, чуть младше. Стройный, подтянутый, с высокими скулами и тёмными волосами, собранными в небрежный, но какой-то слишком ухоженный пучок. Шёлковый халат — мать его, шёлковый халат в коридоре общего дома! — распахнут на груди, открывая ключицы и кусочек гладкой, явно холёной кожи. Тапочки с монограммой. И лицо — лицо человека, который никогда в жизни не стоял в очереди за бесплатным супом, не спал на матрасе на полу и не носил носки два дня подряд, потому что забыл постирать. Аристократ. Сразу видно. Макс окинул его взглядом — от растрёпанного хвостика до дурацких тапочек, задержавшись на бёдрах, обтянутых шёлком пижамных шорт. Хорошие бёдра. Спортивные. И ноги — длинные, гладкие, явно знающие, что такое эпиляция или как минимум хороший уход. Гей, определённо, мелькнула мысль. Или просто метросексуал. С такой задницей — наверняка гей. — О, — сказал Макс, растягивая губы в ухмылке. — Сосед. Хочешь присоединиться? Он не планировал это говорить. Слова вырвались сами — смесь алкоголя, хорошего настроения и какого-то животного удовлетворения от того, как вздёрнулись брови этого напыщенного павлина. Ответ последовал мгновенно. Ледяной, как скальпель: — Я хочу, чтобы ты заткнулся. У Макса внутри что-то ёкнуло. Не от злости — от интереса. Голос у соседа был как у диктора BBC: чистый, поставленный, с той самой интонацией превосходства, которая бывает только у тех, кто родился с серебряной ложкой во рту. И глаза — светло-голубые, почти прозрачные, сейчас — колючие и злые. Красивые глаза, отметил Макс почти машинально. — А ты, значит, та самая принцесса из 5B, — сказал он, делая глоток из бокала. — Консьерж говорил, что заехал кто-то новый. Честно, я ожидал кого-то постарше. Или пострашнее. Он не льстил. Сосед был объективно хорош собой, даже сейчас, со своим надменным лицом и поджатыми губами. Таких обычно снимают для рекламы часов или дорогого парфюма: томный взгляд, острые скулы, идеальная кожа. — Я ожидал, что в доме с такой ценой за квадратный метр живут цивилизованные люди, — отчеканил сосед. — Очевидно, ошибся. — Очевидно, — легко согласился Макс. Ему вдруг стало весело. Этот парень злился — по-настоящему злился, — но держал лицо так, словно общался с прислугой. Это было… забавно. И слегка возбуждающе, если честно. — Ладно, принцесса, давай так. Я сделаю потише. Чуть-чуть. Из уважения к твоим… — он снова посмотрел на бёдра, не скрываясь, — шёлковым штучкам. Он закрыл дверь, не дожидаясь ответа, и вернулся к друзьям. — Кто там? — спросил Ландо. — Новый сосед. — И что он хотел? — Чтобы я заткнулся, — Макс усмехнулся, сделал глоток бурбона и убавил громкость на пару делений. Не потому, что испугался — просто смотреть на этого разъярённого аристократа было приятно, и он не хотел, чтобы тот съехал слишком быстро. — И ты просто так убавил? — удивился Даниэль. — Ты? Макс Ферстаппен, который в прошлом году довёл соседей снизу до нервного срыва? — Он был в шёлковой пижаме, — сказал Макс, и это прозвучало как объяснение. Друзья переглянулись. — В шёлковой? — переспросил Ландо. — И в тапочках с монограммой. — Ахуеть, — выдохнул Даниэль. — Вот и я о том же, — Макс допил бокал и потянулся за бутылкой. Остаток вечера он ловил себя на том, что думает о соседе. О его ледяном голосе. О том, как он стоял в коридоре — прямой, напряжённый, как натянутая струна. О том, как блестели его глаза в тусклом свете коридорных ламп. И о его бёдрах, обтянутых шёлком. Макс тряхнул головой. Бурбон ударил в голову, мысли становились всё более… откровенными. Он представил, как этот напыщенный принц стонет — не от злости, а от чего-то совсем другого. Как его безупречный хвостик рассыпается по подушке. Как он забывает все свои аристократические манеры и просто… — Земля вызывает Макса, — помахал рукой Ландо перед его лицом. — Ты завис. — Задумался. — О шёлковой пижаме? — хмыкнул Даниэль. — О шёлковых шортиках, — поправил Макс, и друзья заржали. Но шутка была только наполовину. Где-то в глубине сознания, под слоем алкоголя и усталости, уже формировалась мысль — простая, животная, лишённая всяких социальных фильтров: «Этому парню просто нужно, чтобы его как следует трахнули. Тогда перестанет злиться». Макс усмехнулся и потянулся за сигаретами. Хорошая мысль. Надо будет над ней подумать на трезвую голову.

***

Понедельник начался для Джорджа с идеального утра. Он проснулся в семь, без будильника — внутренние часы, отточенные годами дисциплины, никогда не подводили. Солнце заливало спальню через панорамное окно, в квартире было тихо, и только где-то далеко, за стеной, слышалось едва различимое сопение. Сосед спал. Прекрасно. Джордж улыбнулся, потянулся в постели, наслаждаясь ощущением свежего постельного белья на коже, и начал утренний ритуал. Стакан тёплой воды с лимоном — первым делом, ещё до чистки зубов. Затем — контрастный душ, который он заканчивал всегда холодной водой, чтобы взбодриться и разогнать кровь. Уход за лицом: очищающая пенка, тоник, сыворотка с витамином С, увлажняющий крем с SPF. Его кожа стоила того, чтобы о ней заботиться, — и он знал это лучше других. К восьми он уже стоял на кухне в обтягивающей майке и своих любимых коротких шортах для йоги — тёмно-синих, компрессионных, подчёркивающих каждый изгиб. Кофе. Свежесмолотый, из гватемальских зёрен, которые ему привозили напрямую с плантации. Кофемашина занимала почётное место на столешнице — тяжёлая, хромированная, стоившая как половина его прежней аренды. Джордж относился к кофе так же, как ко всему в жизни: только лучшее, только идеальное, только так, как он хочет. Он засыпал зёрна, нажал кнопку, и кухня наполнилась густым, насыщенным ароматом. Жизнь была прекрасна. А потом он понял, где именно стоит кофемашина. На столешнице. У стены. Той самой стены, которая примыкала к квартире 5A. Той самой, у которой — Джордж сверился с планировкой квартиры, которую помнил наизусть, — находилась спальня соседа. На его губах расцвела медленная, почти нежная улыбка. Кофемашина закончила цикл с характерным жужжанием. Джордж взял чашку, сделал глоток, и его улыбка стала шире. Он не был злопамятным. Совсем нет. Расселы выше этого. Просто некоторые вещи в жизни стоит делать правильно, с эстетикой, с чувством стиля. И если кофемашина стоит здесь, а сосед спит там, за стеной, — что ж, это просто совпадение. Завтра, решил Джордж, он сварит кофе в семь. А послезавтра — в шесть. Просто потому, что может.

***

Макс проснулся от того, что кто-то сверлил ему висок. Нет, не сверлил. Это был звук. Высокий, вибрирующий, проникающий прямо в мозг сквозь подушку, сквозь похмельный туман, сквозь отчаянное желание спать дальше. Звук шёл откуда-то из-за стены, от изголовья кровати, и был до отвращения бодрым. Жужжание. Механическое, размеренное. Кофемашина. Мать его, кофемашина. Макс приоткрыл один глаз. Телефон на тумбочке показывал 8:03 утра. Он лёг в четыре. Четыре грёбаных часа назад. В воскресенье он имел полное право спать до полудня, до часу, до вечера, мать его, — но нет, этому принцу из 5B приспичило варить свой элитный латте в восемь утра. — Ты, блять, издеваешься, — прохрипел Макс в пустоту. Жужжание стихло. Наступила блаженная тишина. Макс закрыл глаза, позволил мышцам расслабиться, начал проваливаться обратно в сон… Он вздрогнул. Опять. Кофемашина снова ожила. Этот псих что, варит кофе по чашке? Сколько можно? Макс сел в кровати, схватил телефон и написал в общий чат с друзьями: Макс: этот пидор в 5B варит кофе в 8 утра. прямо у моей стены. я его убью. Ландо: ахахах он мстит за музыку. Даниэль: подожди, ты хотел сказать «пидорас» в оскорбительном смысле или в буквальном? Макс: в буквальном. он 100% гей. ты бы видел его шорты. Ландо: какие шорты? Макс: короткие. очень. Даниэль: это ничего не доказывает. может, он просто любит короткие шорты. Макс: дома? один? Ландо: ладно, убедил. 100% гей. Макс отбросил телефон и упал обратно на подушку. Кофемашина наконец замолчала, но сон уже ушёл. В голове стучало — то ли похмелье, то ли ярость, то ли и то, и другое. Он лежал и смотрел в потолок, перебирая варианты мести. Можно было включить музыку. Прямо сейчас. В ответ. Чтобы этот любитель латте понял, что бывает за такие выходки. Но это было бы слишком очевидно. Слишком примитивно. Война с соседями — это искусство, и Макс за четыре года в этом доме стал настоящим экспертом. Он думал целый день. Кодил, пил кофе — свой, растворимый, из кружки с надписью «World's Okayest Programmer», — и обдумывал стратегию. Вариант с пожарной тревогой он отбросил сразу — слишком рискованно, могут приехать настоящие пожарные, а это уже не смешно. Бить в стену? Детский сад. Жалоба управляющему? Скучно. К вечеру решение пришло. Простое, элегантное и крайне раздражающее.

***

Джордж лёг спать в одиннадцать, как обычно. У него был ритуал: вечерняя йога, душ, увлажняющий крем для тела, шёлковая маска для сна. Он лёг, поправил подушку, закрыл глаза. В 11:47 что-то громыхнуло. Джордж подскочил на кровати, срывая маску. Грохот шёл из-за стены — глухой, ритмичный, как будто кто-то… прыгал? Нет. Ронял что-то тяжёлое. Снова и снова. БУМ. Пауза. БУМ. Пауза. БУМ-БУМ-БУМ. — Какого хрена?! — заорал Джордж, забыв о хороших манерах. За стеной что-то заскрежетало, потом раздался голос — приглушённый, но вполне различимый: — Блять, Даниэль, аккуратнее! Это коллекционная! — Сам аккуратнее! Кто ставит коробки посреди комнаты? — Это не комната, это прихожая! Осторожно, там носки! Джордж сидел на кровати и слушал этот абсурд. Сосед, кажется, решил разбирать вещи. В полночь. В понедельник. С друзьями, которые орали и роняли коробки. Это была война. Джордж понял это с кристальной ясностью, когда в очередной раз подскочил от грохота. Тот ужасный человек из 5A объявил ему войну. Не прямую, не открытую — он был слишком хитёр для этого, — но совершенно очевидную. Кофемашина в восемь утра была просто первым залпом. Он выждал два дня. Идеальное оружие требовало идеального момента. В среду утром Джордж проснулся в пять. Не по будильнику — по намерению. Он прокрался на кухню, стараясь ступать бесшумно — впрочем, какая разница, он был в тапочках на мягкой подошве, а не в армейских ботинках, как некоторые, — и включил кофемашину. Потом сварил ещё одну чашку. И ещё одну. И принялся за уборку. Пылесос он включил ровно в шесть. К половине седьмого он закончил пылесосить, протёр пыль, переставил коробки и решил, что именно сегодня — идеальный день, чтобы повесить картины. С дрелью. В спальне. На стене, примыкающей к квартире 5A. Когда сверло вошло в стену, издав пронзительный вой, Джордж не сдержал улыбки. За стеной что-то грохнуло. Кажется, сосед уронил что-то тяжёлое. Или ударил кулаком в стену. Или и то, и другое. Джордж повесил три картины. Одну за другой. С перерывами, чтобы у соседа была надежда на тишину, которую он тут же безжалостно разрушал. Это было искусство. Когда он закончил и вышел из квартиры, чтобы ехать в студию, лифт уже стоял на этаже. Джордж нажал кнопку, двери открылись — и он замер. В лифте стоял Макс. Сосед из 5A выглядел так, словно его вытащили из могилы. Волосы торчали во все стороны, глаза были красными и прищуренными, на плечах болталась мятая толстовка, а на ногах — те самые армейские ботинки, расшнурованные, явно надетые второпях. В одной руке он держал ключи от машины, в другой — банку энергетика, которую, судя по всему, уже начал пить прямо в лифте. — Доброе утро, — произнёс Джордж, входя в кабину. Это было самое вежливое «доброе утро» в истории человечества — и самое ядовитое. Оно говорило: «Я знаю, что ты спал четыре часа. Я знаю, что ты ненавидишь меня прямо сейчас. И я наслаждаюсь каждой секундой». Макс медленно повернул голову. В его взгляде читалось что-то среднее между яростью и восхищением — но второе было так глубоко запрятано, что заметил бы только очень внимательный наблюдатель. — Кофемашина в шесть утра? — произнёс Макс. Голос был хриплым, как будто он проглотил наждачную бумагу. — В пять, — поправил Джордж, невинно улыбаясь. — Дрель? В полседьмого? — У меня плотный график. Приходится всё успевать. Лифт тронулся. Они стояли в противоположных углах кабины, как два боксёра перед боем. Джордж чувствовал, как вибрирует воздух между ними — густой, наэлектризованный, насыщенный взаимной неприязнью и чем-то ещё, чему он пока не хотел давать названия. — Знаешь, что? — Макс отхлебнул энергетика, не сводя с Джорджа тяжёлого взгляда. — Ты, наверное, думаешь, что победил. Что я злюсь. Что я сейчас взорвусь и начну орать. — Разве нет? — Да, — просто сказал Макс. — Я в бешенстве. Но знаешь, что я думаю? — Просвети меня, — Джордж скрестил руки на груди, демонстративно отгораживаясь. Макс сделал шаг вперёд. Совсем небольшой, но достаточный, чтобы личное пространство Джорджа сжалось до неприличного. От него пахло энергетиком, мятной жвачкой и чем-то таким, от чего у Джорджа снова предательски раздулись ноздри. — Я думаю, — произнёс Макс тихо, почти интимно, — что такая красивая принцесса, как ты, просто давно не получал хорошего члена. Отсюда и вся эта злость. Фрустрация, так сказать. Джордж моргнул. Мозг обработал услышанное с задержкой в секунду. Это было… настолько за гранью, настолько вульгарно и прямолинейно, что он не нашёлся с ответом. — Прошу прощения? — выдохнул он. — Не прощу, — ухмыльнулся Макс и вышел из лифта, потому что двери открылись на первом этаже. — Хорошего дня, принцесса. Джордж остался в лифте один, глядя в удаляющуюся спину в мятой толстовке. Щёки горели. Не от злости — от злости тоже, но не только. От возмущения, да, но и от чего-то другого, чему он категорически отказывался давать определение. Он вышел из лифта, прошёл через лобби, кивнул консьержу и сел в ожидающее такси. Только когда машина отъехала от дома, он позволил себе выдохнуть и проанализировать ситуацию. Этот неандерталец только что сказал ему, что ему нужен член. В лицо. В лифте. В семь утра. И самое ужасное — самое, мать его, ужасное — было не в том, что он это сказал. А в том, что в течение одной позорной секунды, пока мозг обрабатывал информацию, тело отреагировало. Живот сжался, сердце пропустило удар, а в паху стало горячо. — Нет, — прошептал Джордж сам себе под нос. — Нет-нет-нет. Ни за что. Никогда. Таксист покосился на него в зеркало, но ничего не сказал. Джордж уставился в окно на проплывающий мимо Лондон и начал мысленно составлять список. Ему срочно требовалось новое оружие. Что-то более изощрённое, чем кофемашина. Что-то, что ударит по самому больному. Что-то, что заставит этого грубого, вульгарного, невыносимого человека пожалеть о каждом сказанном слове. И параллельно, в каком-то дальнем уголке сознания, он думал о том, что у Макса Ферстаппена, вероятно, очень, очень давно не было нормального минета. Иначе с чего бы ему быть таким агрессивным? Кому-то явно не хватает разрядки. Сексуальной разрядки. И если этот кто-то думает, что сможет вывести Джорджа из равновесия своими пошлыми намёками, он глубоко ошибается. Джордж Рассел не выходил из равновесия. Он заставлял других терять его.

***

Война набирала обороты. К концу второй недели с момента заезда Джорджа в 5B их противостояние достигло такого накала, что остальные жильцы дома начали перешёптываться. Консьерж Антонио, видевший на своём веку всякое, качал головой, принимая очередную жалобу. Сначала пришёл Макс — с претензией на «подозрительные вибрации в районе несущей стены». Через час явился Джордж — с официальным заявлением о «систематическом нарушении тишины в ночное время». На следующий день оба пришли одновременно, столкнулись у стойки консьержа и устроили перепалку прямо в лобби. — Этот псих сверлит стены в шесть утра! — орал Макс, тыча пальцем в Джорджа. — А этот — слушает свою варварскую музыку до трёх ночи! — парировал Джордж ледяным тоном. — Это рок! Классика! — Это шумовое загрязнение! — Твоя рожа — шумовое загрязнение! — Очень остроумно. Вас этому в старшей школе научили или это природный талант? Антонио беспомощно переводил взгляд с одного на другого и обещал «разобраться». Конечно, никто ни в чём не разбирался — управляющая компания брала с жильцов такие деньги, что предпочитала не вмешиваться в их конфликты, пока не прольётся кровь. Но настоящая война велась не через официальные каналы. Настоящая война велась в мелочах. Джордж заметил, что Макс терпеть не может запах пачули. Это открытие он сделал случайно, зажигая благовония перед вечерней медитацией. Через пятнадцать минут из-за стены донеслось: «Что за вонь, блять?!». На следующий день Джордж жёг пачули дважды. И ещё лаванду. И сандал. И что-то экзотическое, название которого он даже не мог выговорить. Макс, в свою очередь, обнаружил, что Джордж ненавидит запах жареного бекона: — Это канцероген, — заявил Джордж, столкнувшись с Максом у почтовых ящиков. — И воняет на весь этаж. На следующее утро Макс жарил бекон. Много бекона. С луком. С чесноком. Он открыл окно нараспашку, чтобы запах шёл в коридор, и стоял у плиты с блаженной улыбкой, слушая, как за стеной Джордж демонстративно включает вытяжку на полную мощность. Они сталкивались везде. В лифте — каждое утро, словно по расписанию. Джордж выходил на пробежку в 7:15, Макс — за сигаретами в 7:20, но каким-то необъяснимым образом они всегда пересекались ровно в 7:18 у дверей лифта. В лобби — когда один возвращался, а другой уходил. В почтовой комнате — в одно и то же время, хотя раньше Макс проверял ящик раз в неделю, а теперь делал это ежедневно. В паркинге — Джордж не водил машину, но спускался к велосипеду, и именно в этот момент Максу обязательно нужно было что-то забрать из своего внедорожника. — Ты меня преследуешь? — спрашивал Джордж, даже не глядя в его сторону. — Это ты меня преследуешь, принцесса, — отвечал Макс. — Я живу здесь. — Я тоже. Представь себе. — Мог бы и съехать. — Раньше сдохну. — Очень на это надеюсь. — Взаимно, блять. Их перепалки становились всё более… игривыми? Макс не был уверен, что это правильное слово. Но было в этой войне что-то почти интимное. Они изучали друг друга. Узнавали привычки, слабости, расписание. Макс знал, что Джордж по четвергам проводит вечерние классы и возвращается домой ровно в 21:45 — мокрый от пота, уставший, но всё равно безупречно экипированный в свои дурацкие обтягивающие штаны. Джордж знал, что Макс по средам играет в приставку допоздна и особенно уязвим для утренних атак по четвергам. Они знали друг друга уже лучше, чем некоторые пары, прожившие вместе годами. И их мысли становились всё более… откровенными. Макс, лёжа в кровати и слушая, как за стеной Джордж включает душ, представлял его там. Горячая вода, пар, эти длинные ноги, эти бёдра. Он не мог выкинуть их из головы с того самого первого вечера. «Ему просто нужно, чтобы его трахнули», — думал Макс, и эта мысль становилась навязчивой идеей. Хорошенько, жёстко, до крика. Так, чтобы вся эта аристократическая спесь вылетела из него вместе со стонами. Макс представлял, как сгибает его пополам, как вжимает в стену — ту самую стену, — как заставляет забыть о своих шёлковых простынях и лавандовых гелях. Джордж, в свою очередь, стоя под струями душа и смывая с себя напряжение дня, думал о соседе. О его руках — больших, грубых, с выступающими венами. О его челюсти, покрытой светлой щетиной. О том, как он облизывал губы, допивая очередной бокал. И о его голосе — хриплом, низком, пробирающем до мурашек. «Это всё фрустрация», — убеждал себя Джордж. Просто у Макса давно не было нормального секса. Отсюда и грубость, и агрессия, и пошлые шутки. Если бы кто-то сделал ему хороший минет — глубокий, мокрый, до самого горла, — он бы стал шёлковым. Джордж представлял это в деталях: как Макс сидит на своём потёртом диване, откинув голову, запустив пальцы в волосы Джорджа, тяжело дыша, забыв обо всех своих дурацких шутках про принцессу. Джордж представлял, как стирает эту самодовольную ухмылку с его лица. Как заставляет его замолчать. Как берёт контроль. И каждый раз одёргивал себя. — Нет. Ни за что. Никогда. Но мысли возвращались. Каждую ночь. В душе. Во время медитации, когда вместо пустоты в голову лезли образы голубых глаз и широких плеч. Во время утренней пробежки, когда ноги несли его по улицам Мейфэра, а мозг прокручивал очередную фантазию. Война продолжалась.

***

Третья неделя началась с эскалации. В понедельник Макс заказал новую колонку. Не простую — сабвуфер. Здоровенный чёрный ящик, который он поставил прямо у стены спальни. В три часа ночи, когда Джордж спал глубоким сном после особо тяжёлого дня, стена вздрогнула от звука настолько низкого, что задребезжали стёкла. Джордж подскочил, ударившись локтем о тумбочку, и зашипел от боли. За стеной играли Rammstein. — Ты. Мать твою. Издеваешься, — проговорил он в темноту. Он не пошёл стучать. Не написал жалобу. Вместо этого он открыл ноутбук, нашёл номер и сделал то, что планировал уже неделю. Заказ был оформлен за три минуты. Доставка — на завтра, срочная. Во вторник утром Макс вышел в коридор и споткнулся о коробку. Большую, плоскую, с надписью «Фитнес-инвентарь. Срочная доставка. Квартира 5B». — Какого хрена? — пробормотал он, обходя коробку. Вечером он получил ответ. Джордж, оказывается, купил степ-платформу. Степ-платформа — это такая штука для аэробики, на которую нужно запрыгивать. Ритмично. Снова и снова. И когда человек весом в семьдесят с лишним килограммов прыгает на степ-платформе, расположенной на полу, который является потолком для нижней квартиры и стеной для соседней, — это звучит как артиллерийский обстрел. БУМ. БУМ. БУМ. Макс сидел на диване, смотрел в монитор, пытался работать, но ритмичные удары из-за стены выбивали из колеи. Код не шёл. Мысли путались. БУМ. БУМ. БУМ-БУМ-БУМ. — Да ёбаный в рот! — взревел он и шарахнул кулаком по столу. В среду Джордж обнаружил, что кто-то — интересно, кто бы это мог быть — залил суперклей в замочную скважину его почтового ящика. Пришлось вызывать мастера и платить двойной тариф за срочность. В четверг Макс получил по почте подписку на журнал «Йога для начинающих» с пометкой «Подарок от тайного друга». К журналу прилагался пробник успокоительного чая и брошюра «Как справиться с агрессией через дыхательные практики». В пятницу они встретились в лифте. Джордж возвращался с пробежки — потный, в крошечных шортах и майке, открывающей живот. Макс спускался за посылкой — всклокоченный, в серой футболке, которая явно знавала лучшие времена. Они встали в противоположные углы кабины. — Милые шортики, — нарушил тишину Макс. — Новые? — Да, — не стал отрицать Джордж. — Специально для тебя. — Правда? — Макс вскинул бровь. — Стараешься, принцесса? — Хочу, чтобы ты знал, что тебе никогда не достанется то, что в них, — произнёс Джордж с ледяной улыбкой. Макс хмыкнул: — А я и не претендую. Мне больше нравится то, что пониже спины. Джордж открыл рот — и закрыл. Лифт остановился, двери открылись, Макс вышел первым, насвистывая что-то из репертуара AC/DC. Джордж стоял в кабине ещё несколько секунд, глядя в пустоту. Его щёки горели. Сердце колотилось. И где-то глубоко внутри, в той части сознания, которую он тщательно игнорировал, зрело понимание: этот мужлан только что сказал ему комплимент. Пошлый, вульгарный, совершенно неприемлемый — но комплимент. Ему нравится его задница. Он сказал, что ему нравится его задница. — Соберись, — приказал себе Джордж. Но было поздно. Война перешла на новый уровень. И неизвестно ещё, кто в ней победит — и чем эта победа обернётся для обоих.

***

В субботу вечером Макс стоял на балконе, курил и смотрел на город. В квартире играла музыка — тихо, почти на минимуме. Друзья сегодня не пришли, и он был этому рад. Хотелось побыть одному. Подумать. Он думал о соседе. Конкретно — о его заднице в этих чёртовых шортах. И о том, как Джордж смотрел на него сегодня в лифте. С яростью? Да. С презрением? Безусловно. Но ещё — с чем-то таким, от чего у Макса пересыхало во рту. С вызовом. С голодом, замаскированным под ненависть. Макс многое повидал. У него были женщины и мужчины — не так чтобы много, но достаточно, чтобы понимать, когда на него смотрят с желанием. И этот напыщенный аристократ, этот принц с шёлковыми простынями и безупречным педикюром, смотрел на него именно так. Интересно, думал Макс, затягиваясь сигаретой. Интересно, какие звуки он издаёт, когда теряет контроль. Стонет высоко или низко? Кричит? Дышит часто-часто, как загнанный зверь? Ругается сквозь зубы, пытаясь удержать остатки своего драгоценного достоинства? Или сдаётся сразу — раскрывается, расслабляется, принимает всё, что ему дают? За стеной было тихо. Джордж, наверное, медитировал. Или принимал свою дурацкую ванну с лавандой. Или делал растяжку. Макс представил его на коврике — в позе собаки, например, — и чуть не поперхнулся дымом. — Блять, — пробормотал он, туша сигарету. Надо было срочно отвлечься. Найти кого-то в приложении. Поехать в бар. Познакомиться с девушкой — или с парнем, какая разница, если честно, Макс никогда не был особенно разборчив, — и снять напряжение. Но вместо этого он стоял на балконе и ждал. Сам не зная чего. Может быть, что сосед выйдет на свой балкон? Они были смежными, разделёнными только матовой перегородкой. Макс никогда не видел Джорджа на балконе, но знал, что тот там бывает — иногда слышался звон чайной чашки, иногда — тихая музыка с телефона, иногда — шаги, лёгкие, почти бесшумные. Сегодня балкон 5B был пуст. Макс вздохнул, вернулся в квартиру и лёг на диван. Музыка сменилась на что-то медленное, блюзовое. Он закрыл глаза. И тут же увидел его. Джордж. В шёлковом халате. Стоит в дверях — как в ту первую ночь, но сейчас не злится. Сейчас смотрит совсем иначе. Проходит внутрь, не спрашивая разрешения. Садится рядом. Протягивает руку, касается щеки Макса, ведёт пальцами ниже, по шее, по груди… — Да ёб твою мать, — простонал Макс вслух, потому что тело отреагировало мгновенно и совершенно недвусмысленно. Он рывком поднялся и пошёл в душ. Холодный. Очень холодный.

***

Джордж в это же время лежал в кровати и смотрел в потолок. Сон не шёл. Уже которую ночь. Он перебрал в уме все дыхательные упражнения, пересчитал овец, представил успокаивающий пейзаж — ничего не помогало. Перед глазами стоял Макс Ферстаппен. Его ухмылка. Его руки. Его голос, когда он говорил «принцесса» — с издёвкой, но и с какой-то странной, почти собственнической интонацией. И эти его шутки про задницу. Джордж перевернулся на бок, поджал колени к груди. Он ненавидел этого человека. Ненавидел его грубость, его бардак, его громкую музыку, его манеру смотреть так, словно Джордж был десертом на витрине. Ненавидел запах бекона и виски, который просачивался сквозь стены. Ненавидел то, как его собственное тело реагировало на это — мурашками, жаром внизу живота, дрожью в коленях. Он ненавидел Макса Ферстаппена. И хотел его до скрежета зубов. «Если бы ему сделать нормальный минет, — думал Джордж в тысячный раз, — он бы перестал быть таким невыносимым». Опуститься перед ним на колени — прямо в прихожей, на эти его дурацкие носки. Взять в рот — глубоко, до самого горла, чтобы он подавился своей следующей пошлой шуткой. Почувствовать его вкус. Почувствовать, как он теряет контроль — этот грубый, шумный, невыносимый мужлан, который думает, что он главный. Джордж показал бы ему, кто главный на самом деле. Довёл бы до грани — и оставил там, задыхающегося, беспомощного, умоляющего. Джордж застонал и уткнулся лицом в подушку. Это безумие. Он не может хотеть своего соседа. Своего врага. Этого неотёсанного орангутанга, который жрёт бекон, разбрасывает носки и слушает Rammstein в три часа ночи. И всё же — хочет. Безнадёжно, мучительно, унизительно. Джордж перевернулся на спину и уставился в темноту. За стеной было тихо. Сосед не шумел, не включал музыку, не ронял коробки. Тишина была почти осязаемой, как будто весь дом затаил дыхание. И где-то на грани слышимости — или это просто играло воображение? — Джорджу казалось, что он слышит дыхание. Тяжёлое. Частое. Совпадение? Или… Джордж резко сел в кровати. Нет. Он не будет об этом думать. Он не будет представлять, что Макс сейчас делает там, за стеной, в своей берлоге. Он не будет фантазировать о том, как Макс Ферстаппен, лёжа в своей холостяцкой постели, точно так же не может уснуть, точно так же думает о нём. Это невозможно. Это неправильно. И именно это — самое возбуждающее из всего, что Джордж когда-либо испытывал. Он лёг обратно и закрыл глаза. Завтра будет новый день. Новая битва. Новая перепалка в лифте. И Джордж будет готов. Он всегда готов. Где-то глубокой ночью, когда Лондон погрузился в самую тёмную свою фазу, оба — и Макс в 5A, и Джордж в 5B — наконец провалились в сон. И обоим снилось одно и то же. Тонкие стены. И то, что могло бы произойти, если бы их не было.

***

Джордж вернулся из студии в восемь — уставший, но довольный. Последний клиент, пожилая леди с больной спиной, наконец начала показывать прогресс, и это наполняло его тем особенным профессиональным удовлетворением, ради которого он когда-то и выбрал эту профессию. Он принял душ, переоделся в свои любимые домашние шорты — тёмно-бордовые, обтягивающие, с высокой талией — и заварил чай. За стеной было подозрительно тихо. Ни музыки, ни грохота, ни пьяных голосов. Джордж даже проверил время — одиннадцать вечера, суббота, самое время для очередной вечеринки. Но из квартиры 5A не доносилось ни звука. Может, сосед куда-то ушёл? Может, у него наконец случился приступ совести? Может, его сбила машина? Последняя мысль была недостойной, и Джордж её отогнал. Почти. Он как раз допил чай и собирался ложиться, когда услышал звук. Не из-за стены — изнутри собственной квартиры. Шипение. Влажное, угрожающее, доносящееся из ванной. — Что за… Джордж открыл дверь и замер. Труба под раковиной лопнула. Не потекла, не закапала — лопнула, выплюнув в пространство мощную струю воды, которая уже заливала пол, коврик, нижнюю полку шкафчика с дорогой косметикой. Вода была повсюду — тёплая, мыльная, стремительно набирающая высоту. — БЛЯТЬ! Джордж бросился к раковине, попытался перекрыть вентиль, но тот не поддавался — старый механизм, сто лет не тронутый, намертво застрял в открытом положении. Вода хлестала через край, заливала руки, лицо, волосы. Джордж дёргал вентиль, матерился сквозь зубы — Расселы не матерятся, но сейчас было можно, — и с ужасом смотрел, как вода переливается через порог ванной в коридор. Телефон. Где телефон? Он оставил его в гостиной. Джордж выскочил из ванной, поскользнулся на мокром полу, чудом удержался на ногах и схватил мобильник. Аварийная служба. Он набрал номер, выслушал пять гудков, потом автоответчик: «Ваш звонок очень важен для нас, ожидайте ответа оператора». Ожидайте? Да тут потоп, мать его, Ноев ковчег можно строить! Он ждал три минуты. Четыре. Пять. Вода тем временем добралась до прихожей и начала подбираться к коробкам, которые он ещё не разобрал. Там были вещи из Кенсингтона — семейные альбомы, антикварные книги, шерстяные пледы ручной работы. — Да пошли вы! — рявкнул Джордж и сбросил звонок. Что делать? Сантехник будет только утром, если повезёт. Вентиль не перекрыть. Вода прибывает. Он стоял посреди коридора, мокрый с головы до ног, в одних коротких шортах, потому что футболку он сорвал, пытаясь подставить под струю, и чувствовал, как паника поднимается к горлу. И тут его взгляд упал на входную дверь. Квартира 5A. Макс. Программист. Технарь. Он должен разбираться в таких вещах. Все технари разбираются в трубах, разве нет? Джордж колебался ровно две секунды. Потом схватил с вешалки первое попавшееся полотенце — маленькое, гостевое, едва прикрывающее самое необходимое, — кое-как обмотал его вокруг бёдер и выскочил в коридор. Три шага до соседней двери. Звонок. Он жал на кнопку снова и снова, не заботясь о приличиях. — Открывай! Открой, мать твою! Дверь распахнулась. Макс стоял на пороге — босой, в низко сидящих на бёдрах домашних штанах и больше ни в чём. В одной руке он держал джойстик от приставки, в другой — банку пива. Светлые волосы были взлохмачены, глаза — чуть прищуренные, как у человека, которого оторвали от важного занятия. Он открыл рот, явно собираясь отпустить очередную пошлую шутку, но осёкся, увидев Джорджа. Потому что Джордж был мокрым. Стоял в коридоре босиком, в одном полотенце, которое едва доходило до середины бедра, и с него капала вода. Капли стекали по шее, по ключицам, по груди — гладкой, без единого волоска, — собирались в ложбинке между мышцами живота и исчезали под краем полотенца. Волосы, обычно идеально уложенные, рассыпались мокрыми прядями. Глаза — огромные, голубые, испуганные. — У меня трубу прорвало, — выпалил Джордж. — Вентиль заклинило. Аварийная не отвечает. Я… — он замялся, и это было, наверное, самое трудное слово в его жизни: — Помоги. Пожалуйста. Макс моргнул. Потом медленно, очень медленно окинул его взглядом — от мокрых волос до голых лодыжек, задержавшись на полотенце. Его лицо не изменилось, только зрачки расширились, затопив голубую радужку. — Блять, — сказал он. Не как ругательство — как реакцию на открывшееся зрелище. — Макс! — Да, да, труба. Иду. Он исчез в глубине квартиры и через секунду вернулся — уже в футболке, с каким-то ящиком для инструментов в руках. На ходу бросил джойстик на диван, поставил пиво на стол и вышел в коридор. Квартира Джорджа встретила их хаосом. Вода уже добралась до гостиной, и паркет начинал подозрительно поскрипывать. Макс прошёл в ванную, хлюпая по лужам, оценил ситуацию, выругался сквозь зубы и полез под раковину. — Вентиль закис, — констатировал он через минуту. — Надо перекрывать стояк. Где у вас общий щиток? — В конце коридора, кажется. — Отлично. Сиди здесь. Макс выскочил из квартиры и вернулся через пять минут — мокрый, злой, но победивший. Вода перестала хлестать. — Стояк перекрыл на весь этаж, — сообщил он. — Утром будет сантехник, пусть разбирается. А пока — живи с тем, что есть. Джордж стоял посреди залитой прихожей и чувствовал, как его бьёт дрожь. Не от холода — от реакции на стресс. Полотенце сползло на полсантиметра, он машинально подтянул его и посмотрел на Макса. Тот стоял, прислонившись к дверному косяку, и смотрел на него. Просто смотрел. И в этом взгляде было что-то такое, от чего у Джорджа перехватило дыхание. — Спасибо, — выдавил он. — Не за что, принцесса. Пауза. Длинная, как вечность. Вода капала с потолка ванной, где-то вдалеке шумел город, а они двое стояли в разрушенной прихожей и смотрели друг на друга. — У тебя есть сухая одежда? — спросил Макс. — Да, в спальне. Но туда тоже вода добралась. Частично. — Ясно. Тогда… — Макс помялся. — У меня есть. Чай. Или что-нибудь покрепче. Пока у тебя тут всё сохнет. Если хочешь. Это было самое неловкое приглашение в истории. Произнесённое сквозь зубы, с отведённым в сторону взглядом, словно Макс сам не верил, что это говорит. Джордж должен был отказаться. Должен был гордо заявить, что справится сам, что не нуждается в помощи этого неандертальца, что лучше будет сидеть в мокрой квартире до утра, чем переступит порог логова врага. Вместо этого он сказал: — Покрепче. Определённо покрепче. Квартира Макса была именно такой, какой Джордж её представлял. Бардак. Полный, эпический, монументальный бардак. Коробки вдоль стен, носки на каждом шагу, горы дисков, пустые банки из-под энергетиков, пицца-боксы, сложенные в неровную стопку у двери. Но при этом — странно уютная. Словно хаос был не результатом запущенности, а осознанным выбором. — Садись, — Макс кивнул на диван. — Я принесу полотенце. Нормальное. Он исчез в недрах квартиры и вернулся с большим банным полотенцем и футболкой. Джордж взял и то и другое с таким видом, словно ему вручали королевские регалии. — Я отвернусь, — сказал Макс и действительно отвернулся. Джордж сбросил мокрое полотенце, быстро вытерся и натянул футболку. Она была велика — на размер, а то и на два, — и пахла. Пахла Максом. Стиральным порошком, дезодорантом, табаком и чем-то ещё, терпким, мужским. Джордж поймал себя на том, что подносит воротник к лицу, и резко одёрнул руку. — Готово. Макс обернулся. Его взгляд снова прошёлся по фигуре Джорджа — теперь в его собственной футболке, которая сползала с одного плеча и доходила до середины бедра, едва прикрывая те самые бордовые шорты. Что-то в лице Макса дрогнуло. — Бурбон? — спросил он хрипло. — Да. Они сели на диван. Макс разлил янтарную жидкость по стаканам — не по бокалам, по простым стаканам с толстым дном, — и один протянул Джорджу. Их пальцы соприкоснулись на мгновение, и обоих словно током ударило. — За спасение утопающих, — провозгласил Макс тост. — За соседей, которые приходят на помощь, — неожиданно для себя ответил Джордж. Они выпили. Бурбон обжёг горло и провалился в желудок горячей волной. Джордж закашлялся — он не привык к крепкому алкоголю, предпочитая вино, — и Макс усмехнулся. — Неженка. — Заткнись. Это прозвучало совсем не так зло, как обычно. Скорее привычно. Как старая шутка между давними знакомыми. Они выпили ещё. И ещё. Алкоголь делал своё дело — напряжение отпускало, позы становились свободнее, слова — легче. Макс накинул плед на плечи Джорджа, заметив, что тот всё ещё дрожит. Джордж поджал ноги под себя, устраиваясь удобнее. Они сидели на разных концах дивана, но расстояние между ними сокращалось с каждой минутой. — Почему ты такой мудак? — спросил Джордж после третьего стакана. — Почему ты такая принцесса? — парировал Макс. — Я не принцесса. — Ты носишь шёлковые пижамы и тапочки с монограммой. — А ты разбрасываешь носки и слушаешь музыку на такой громкости, что у меня стены дрожат. — Это хорошая музыка. — Это шумовое загрязнение. Они замолчали, глядя друг на друга. Плед сполз с плеча Джорджа, и Макс машинально поправил его — и замер, потому что его пальцы оказались на голой коже, чуть выше ключицы. Джордж не отстранился. Он смотрел на Макса снизу вверх — расширенными зрачками, с полуоткрытыми губами, с румянцем, который расползался от щёк вниз по шее. Макс смотрел на него — на это лицо, которое снилось ему каждую ночь уже три недели, на эти губы, на это плечо, выглядывающее из ворота его собственной футболки. — Знаешь, что я думаю? — произнёс Макс тихо, и его голос прозвучал ниже обычного, с хрипотцой. — Что? — выдохнул Джордж. — Что тебе просто нужно, чтобы тебя как следует трахнули. Тогда перестанешь злиться. Это были те самые слова. Те, что Макс думал все эти недели. И сейчас они прозвучали не как оскорбление — как предложение. Джордж должен был влепить ему пощёчину. Должен был встать и уйти. Должен был сказать что-то ледяное и уничтожающее. Вместо этого он подался вперёд и произнёс: — А я думаю, что у тебя просто давно не было нормального минета. Поэтому ты такой агрессивный. Макс моргнул. На его лице отразилось изумление — и что-то ещё, тёмное, голодное, жадное. — Хочешь это исправить, принцесса? — Думаешь, справишься со мной, неандерталец? Это был вызов. Прямой, открытый, откровенный. И Макс принял его — единственным возможным способом. Он рванулся вперёд и впился в губы Джорджа. Это был не поцелуй. Это было столкновение — жёсткое, голодное, яростное. Макс целовал так же, как жил — грубо, напористо, не оставляя пространства для манёвра. Его язык вторгся в рот Джорджа без спроса, без нежности, просто брал то, что хотел. Зубы столкнулись, дыхание смешалось, и Джордж застонал — не от боли, от неожиданности, от того, как сильно, как оглушительно это ощущалось. Он ответил. Схватил Макса за плечи, притянул ближе, ответил на поцелуй с той же голодной яростью. Пальцы вцепились в ткань футболки на спине Макса, ногти царапнули кожу. Макс зарычал в поцелуе и толкнул Джорджа на спинку дивана, нависая сверху. — Сука, — выдохнул он, отрываясь на секунду. — Ты даже не представляешь, как долго я этого хотел. — Заткнись и сделай уже что-нибудь, — прошипел Джордж. — Что-нибудь? — Макс ухмыльнулся, и эта ухмылка была самой грязной из всех, что Джордж видел в своей жизни. — Я тебе сделаю всё, принцесса. Так, что ходить не сможешь. Джорджа перевернули. Быстро, грубо, не спрашивая разрешения. Он оказался на четвереньках на диване, всё ещё в футболке Макса и своих бордовых шортах, и успел только ахнуть, когда сильные руки сжали его бёдра и рванули шорты вниз. — Эй! — Заткнись, — передразнил Макс. — Ты сам сказал. Шорты полетели на пол. За ними последовали трусы — маленькие, чёрные, обтягивающие. Джордж остался в одной футболке, которая едва прикрывала поясницу. Он чувствовал себя голым — и был голым, — и воздух в квартире касался его кожи, заставляя дрожать. Макс замер позади него. Не двигался. Просто смотрел. — Блять, — выдохнул он, и в его голосе прозвучало почти благоговение. — Я знал, что у тебя офигенная задница. Но это… это просто охуеть. Джордж хотел ответить что-то язвительное, но слова застряли в горле, потому что в следующую секунду ладони Макса легли на его ягодицы. Горячие, грубые, с мозолями на пальцах. Они сжали, помассировали, развели в стороны, и Джордж застонал, уткнувшись лбом в диванную подушку. — Не сдерживайся, — сказал Макс, и его голос прозвучал ниже, интимнее. — Здесь тонкие стены, помнишь? Но я знаю, что делать. Он потянулся к телефону, и через секунду комната наполнилась музыкой. Громкой. Тяжёлой. Теми самыми басами, которые Джордж ненавидел все эти недели. Но сейчас они были спасением — прикрытием, звуковым щитом, за которым можно было не сдерживаться. — Какая ирония, — выдохнул Джордж. — Заткнись, — повторил Макс и наклонился. Его язык коснулся Джорджа там, где никто никогда не касался языком. Влажный, горячий, настойчивый. Он провёл по всей длине — от яичек вверх, медленно, мучительно медленно, — и Джордж вскрикнул, схватившись за подушку. — О боже… — Не боже, — пробормотал Макс, отрываясь на секунду. — Просто Макс. И продолжил. Он вылизывал его с таким энтузиазмом, словно это было самое вкусное, что он пробовал в жизни. Его язык кружил, давил, проникал внутрь — сначала робко, потом увереннее, — и Джордж плавился под этими ласками, стонал в голос, уже не заботясь о том, слышит ли кто-то за стеной. Музыка гремела, заглушая его крики, и это было опьяняюще. — Ты такой тугой, принцесса, — проговорил Макс, отстраняясь. — Тебя вообще когда-нибудь трахали? — Не твоё дело, — прохрипел Джордж. — Теперь моё. Макс стянул штаны. Джордж не видел — он всё ещё стоял на четвереньках, уткнувшись лицом в подушку, — но слышал, как шуршит ткань, как Макс шипит сквозь зубы, освобождаясь от одежды, как что-то щёлкает — кажется, крышечка от смазки. Он ждал, затаив дыхание, и когда горячая, скользкая от лубриканта плоть коснулась его входа, он невольно подался назад. — Какая нетерпеливая принцесса, — усмехнулся Макс. — Я тебя сейчас укушу. — Обязательно. Потом. А пока… Он вошёл. Медленно, но неумолимо. Сантиметр за сантиметром. И Джордж закричал — не от боли, хотя было больно, растянуто, заполнено до предела, — а от ощущения абсолютной, оглушительной полноты. Макс был большим. Очень большим. И он заполнял собой всё — тело, мысли, само пространство вокруг. — Тише, тише, — шептал Макс, но сам дрожал, сдерживаясь из последних сил. — Блять, какой же ты узкий. Дай привыкнуть. Дыши. Джордж дышал — часто, прерывисто, хватая ртом воздух. Его пальцы вцепились в диванные подушки, спина выгнулась, и Макс заворожённо смотрел на эту картину: его член исчезает в теле Джорджа, мышцы на спине дрожат под тонкой тканью футболки, плечи вздымаются от дыхания. — Двигайся, — потребовал Джордж. — Ну же. — Командуешь, принцесса? — Да. Двигайся. Трахни меня наконец. И Макс сорвался. Он вбивался в него как бешеный — резко, глубоко, без жалости. Диван скрипел, музыка гремела, и Джордж кричал под этот аккомпанемент, забыв о гордости, о манерах, о том, что он Рассел и что Расселы не кричат. Сейчас он был не Рассел. Сейчас он был просто телом, которое насаживали на член с такой силой, что перед глазами плыли круги. — Да, да, да, — скандировал он, и каждое «да» сопровождалось новым толчком. — Тебе нравится, принцесса? — рычал Макс ему в ухо, наклоняясь ниже, прижимаясь грудью к его спине. — Нравится, когда тебя трахают как шлюху? — Заткнись и продолжай! Макс засмеялся — низко, хрипло, — и сменил угол, входя ещё глубже. Джордж вскрикнул особенно громко, потому что член задел что-то внутри, какую-то точку, о существовании которой он даже не подозревал. Перед глазами вспыхнули звёзды. Ноги задрожали. — Вот так, — выдохнул Макс. — Нашёл. И принялся вбиваться именно в эту точку. Прицельно. Безжалостно. Джордж уже не кричал — он выл, срывая голос, и слёзы катились по его щекам, и он ничего не мог с собой поделать. Это было слишком. Слишком хорошо. Слишком остро. Слишком всё. — Я сейчас кончу, — простонал он. — Боже, я сейчас… — Нет, — Макс резко вышел, и Джордж всхлипнул от потери. — Не так быстро, принцесса. Ты кончишь, когда я разрешу. Он перевернул Джорджа на спину, закинул его ноги себе на плечи и вошёл снова — теперь лицом к лицу. Джордж смотрел на него — на раскрасневшееся лицо, на мокрые от пота волосы, прилипшие ко лбу, на безумные голубые глаза, — и думал, что никогда не видел ничего прекраснее. — Соси, — приказал Макс, поднося два пальца к его губам. Джордж послушно открыл рот и втянул пальцы, обводя их языком, посасывая, глядя Максу прямо в глаза. Тот застонал, и его ритм сбился на секунду. — Вот так. Хорошая принцесса. А теперь… Он вынул пальцы и потянулся вниз, к паху Джорджа. Член Рассела стоял как каменный — тёмно-розовый, истекающий смазкой, прижатый к животу. Макс обхватил его ладонью и начал двигать — в такт толчкам, медленно, почти лениво, контрастируя с тем бешеным темпом, который задавал бёдрами. — Кончай, — разрешил он. — Сейчас. И Джордж кончил. Это был не оргазм — это был взрыв. Его выгнуло дугой, из горла вырвался хриплый крик, и сперма брызнула фонтаном — на живот, на грудь, на футболку Макса, которая всё ещё была на нём. Он изливался, кажется, целую вечность, содрогаясь всем телом, пока Макс продолжал вбиваться в него, продлевая удовольствие. — Вот так, — рычал Макс. — Вот так, блять. Принимай всё. Джордж чувствовал, как внутри него набухает член Макса, как ускоряются толчки, как срывается дыхание. А потом Макс вышел — резко, почти грубо, — и перевернул Джорджа обратно на живот. — Я хочу на твою задницу, — прохрипел он. — Я хочу кончить на эту охрененную задницу. Он навис сверху, прижался пахом к ягодицам Джорджа, и спустя несколько бешеных движений рукой по своему члену начал кончать. Горячая, густая сперма выплёскивалась на поясницу, на ягодицы, стекала в ложбинку между ними. Макс рычал, вжимался в Джорджа, словно хотел впечатать его в диван, и это было самое грязное, самое развязное, самое охренительное, что Джордж испытывал в жизни. Когда всё закончилось, Макс рухнул рядом, тяжело дыша. Музыка всё ещё гремела, но теперь казалась далёкой, приглушённой. Джордж лежал, не в силах пошевелиться, и чувствовал, как сперма остывает на его коже, как ноет растянутый вход, как дрожат мышцы после пережитого напряжения. — Блять, — произнёс Макс через минуту. — Исчерпывающе, — отозвался Джордж слабым голосом. — Нет, правда. Блять. Это было… — Знаю. Они замолчали. Макс повернул голову и посмотрел на Джорджа. Тот лежал, уткнувшись в подушку, всё ещё в его футболке, перепачканный, растрёпанный, совершенно не похожий на ту ледяную принцессу, которая три недели назад стучала в его дверь с требованием заткнуться. — Эй, — позвал Макс. — Ммм? — Ты как? — Никак. Я умер. Это рай. Или ад. Не уверен. Макс усмехнулся. Он сел, окинул взглядом картину — залитый спермой диван, разбросанную одежду, пустые стаканы из-под бурбона, — и потянулся за полотенцем. — Давай, принцесса, надо привести тебя в порядок. Джордж позволил вытереть себя. Позволил снять испачканную футболку и надеть другую — чистую, пахнущую тем же порошком. Позволил укутать себя в плед. Он был слишком опустошён, чтобы сопротивляться. — Останешься? — спросил Макс. Это было самое уязвимое, что он когда-либо произносил. Джордж посмотрел на него — на этого грубого, вульгарного, невыносимого мужлана, который только что трахнул его так, что он забыл собственное имя, а теперь сидел рядом с почти испуганным выражением лица. — У меня затоплена квартира, — напомнил Джордж. — Мне некуда идти. — Это не ответ. Джордж вздохнул. — Да. Я останусь. Макс кивнул и поднялся. Через минуту он вернулся с влажным полотенцем, которым протёр лицо Джорджа — нежно, почти заботливо, — а потом лёг рядом, притянув его к себе. — Знаешь, — пробормотал Макс в его волосы. — Ты всё ещё меня бесишь. — Ты тоже меня бесишь, — отозвался Джордж, закрывая глаза. — Но трахаешься офигенно. — Ты тоже. К сожалению. — К сожалению? — Это всё усложняет. Макс хмыкнул и поцеловал его в макушку. За стеной наконец стихла музыка, и в наступившей тишине слышно было только их дыхание, постепенно выравнивающееся, замедляющееся. — Утро вечера мудренее, — сказал Макс. — Спи, принцесса. Джордж хотел ответить что-то язвительное, но не успел — сон накрыл его быстрее, чем он ожидал. И последнее, что он почувствовал перед тем, как провалиться в темноту, — это рука Макса, лежащая на его талии. Тяжёлая. Тёплая. Совсем не раздражающая.

***

Они не обсуждали это утром. Джордж проснулся первым — в чужой постели, в чужой футболке, с чужой рукой на своей талии. Голова гудела, задница саднила, а во рту был вкус бурбона и чего-то ещё, что он предпочёл не идентифицировать. Макс спал рядом, раскинувшись на спине, как морская звезда, и храпел. Тихо, но раздражающе. Первым порывом было сбежать. Встать, найти свои шорты — или что там от них осталось, — и улизнуть в свою разрушенную квартиру, пока этот неандерталец не проснулся и не начал отпускать пошлые комментарии о прошедшей ночи. Вторым порывом было остаться. Потому что рука Макса, тяжёлая и горячая, лежала на его бедре, и это было… приятно. Неправильно, но приятно. Как запретный десерт, который ты ешь на завтрак. Джордж повернул голову и посмотрел на спящего Макса. Без своей вечной ухмылки, без прищуренных глаз, без грубых шуток он выглядел младше. Почти беззащитно. Светлые ресницы лежали на щеках, губы приоткрылись, а на подбородке проступила щетина — уже заметная, хотя он брился, кажется, только вчера. Джордж поймал себя на мысли, что хочет её потрогать. Провести пальцами по этой щетине, почувствовать её колкость. Он одёрнул себя. Нет. Никаких нежностей. То, что случилось ночью, было последствием стресса, алкоголя и трёхнедельного сексуального напряжения. Не более. Обычная физиология. Разрядка. Ничего личного. Макс пошевелился, и Джордж замер, притворяясь спящим. Но Макс не проснулся — только перевернулся на бок, убирая руку, и затих снова. Джордж выждал минуту, потом осторожно выскользнул из постели. В прихожей он нашёл свои бордовые шорты — скомканные, но сухие. Натянул их под футболку Макса, которая доходила ему до середины бедра, и на цыпочках прокрался к двери. На пороге замер, бросил последний взгляд на диван, где ворочался Макс, и вышел в коридор. В его квартире всё ещё стояла вода. Паркет вздулся, коврики промокли насквозь, а из ванной тянуло сыростью. Но аварийная служба уже прислала сантехника — тот ковырялся в стояке, что-то насвистывая. Джордж прошёл в спальню, стараясь не хлюпать по лужам, и рухнул на кровать. Он не собирался думать о прошедшей ночи. Не собирался прокручивать в голове каждую деталь: как Макс входил в него, как рычал ему в ухо, как его пальцы сжимали бёдра до синяков. Не собирался вспоминать собственные крики — громкие, бесстыдные, совершенно не похожие на него. Не собирался признавать, что это был лучший секс в его жизни. Он, конечно, не смог. Через час он всё ещё лежал, глядя в потолок, и прокручивал в голове каждую секунду.

***

Первая неделя прошла в режиме отрицания. Джордж с головой погрузился в работу. Клиенты, классы, индивидуальные тренировки — он заполнил расписание до отказа, лишь бы не оставаться дома. Лишь бы не слышать тишину за стеной. Лишь бы не думать. Макс, судя по всему, делал то же самое. Из квартиры 5A не доносилось ни звука — ни музыки, ни грохота, ни пьяных голосов. Пару раз Джордж слышал, как хлопает входная дверь, но в лифте они больше не сталкивались. То ли Макс намеренно избегал его, то ли их графики волшебным образом разминулись. К среде Джордж почти убедил себя, что всё в порядке. Что ночь с Максом была единичным случаем. Что они вернулись к состоянию холодной войны, только теперь без активных боевых действий — просто двое соседей, которые делают вид, что незнакомы. В четверг вечером иллюзия рухнула. Джордж вернулся домой поздно — последний клиент отменился, и он задержался в студии, разбирая документацию. Принял душ, переоделся в шёлковую пижаму, заварил чай. Сел на диван. За стеной было тихо. И вдруг — стук. Три удара. Чётких, с расстановкой. Как тогда, в самую первую ночь, когда Джордж стучал в стену, требуя тишины. Он замер. Сердце пропустило удар. Прошла секунда, другая, третья. Может, показалось? Может, это трубы? Может… Стук повторился. Настойчивее. Джордж встал. Поставил чашку. Подошёл к двери. Открыл. На пороге стоял Макс. В домашних штанах, низко сидящих на бёдрах, и без футболки. Царапина на плече — кажется, след от ногтей Джорджа, — и выражение лица, которое не оставляло пространства для недопонимания. Голодное. Тёмное. Злое. Они смотрели друг на друга секунду. Две. Три. — Я тебя даже не приглашал, — произнёс Джордж, хотя его голос прозвучал совсем не так твёрдо, как он хотел. — Мне плевать. Макс сделал шаг вперёд, и Джордж отступил — не потому, что испугался, а потому, что это было инстинктивно, как вдох. Дверь захлопнулась за спиной Макса, отрезая их от внешнего мира. Они стояли в прихожей, в полумраке, и смотрели друг на друга. Никаких «привет». Никаких «как дела». Никаких предисловий. — Ты невыносим, — сказал Джордж. — Ты тоже, — ответил Макс. И бросился на него. Это было как в ту ночь — жёстко, быстро, без нежностей. Макс впечатал Джорджа в стену прихожей, вжался всем телом, и Джордж почувствовал его эрекцию — твёрдую, горячую, упирающуюся в бедро. Его собственное тело отреагировало мгновенно — кровь прилила к паху, дыхание сбилось, колени ослабли. — Четыре дня, — прорычал Макс, вгрызаясь в его шею. — Четыре ёбаных дня я пытался не думать о тебе. — Получилось? — выдохнул Джордж, откидывая голову, давая больше доступа. — Нет. Блять, нет. Ты мне снился. Каждую ночь. — Это твои проблемы. — Теперь твои тоже. Макс рванул его пижамные шорты вниз — шёлк затрещал, но Джорджу было плевать. Он стянул с Макса штаны, обхватил его член ладонью, чувствуя, какой он горячий, твёрдый, пульсирующий. Макс застонал и толкнулся в его руку. — Не здесь, — прохрипел он. — В спальню. Они добрались до спальни, теряя одежду по дороге. Пижамные шорты остались в прихожей, штаны Макса — в коридоре, футболка Джорджа — на пороге спальни. К тому моменту, как они упали на кровать, оба были голыми — возбуждёнными, дрожащими, голодными. — На живот, — скомандовал Макс. — Командуешь в моей собственной спальне? — возмутился Джордж, но уже переворачивался, подставляя задницу. — Заткнись, принцесса. Он не стал тратить время на прелюдию. Смазка — откуда-то из кармана штанов, значит, пришёл подготовленным, — холодная на пальцах, скользкая. Джордж зашипел, когда Макс вошёл в него сразу двумя пальцами, растягивая быстро, грубо, без церемоний. — Тише, тише, — бормотал Макс, но сам дрожал от нетерпения. — Примешь. Ты уже принимал. — Я помню. До сих пор хожу с этим ощущением. — Тебе понравилось. — Заткнись. — Ты мне ещё в прошлый раз это говорил. Макс убрал пальцы и вошёл членом. Одним движением — до упора, до основания, — и Джордж закричал в подушку. Не от боли — боль была, но какая-то правильная, нужная, — а от заполненности. От того, как его тело раскрывалось, принимало, обхватывало. — Вот так, — рычал Макс, начиная двигаться. — Вот так, блять. Он трахал его жёстко и быстро, без передышек, без «тебе удобно?», без «я не слишком глубоко?». Просто брал то, за чем пришёл. И Джордж отдавал — жадно, с готовностью, подаваясь назад навстречу каждому толчку. — Сильнее, — требовал он. — Давай, не сдерживайся. — Тебе же потом ходить будет больно. — Мне плевать. Трахай меня. Макс зарычал и вбился с такой силой, что кровать ударилась изголовьем о стену. Ту самую стену, которая была общей с его квартирой. Ирония была восхитительной — теперь уже Джордж колотил в стену, заставляя её дрожать, и ему было плевать, слышит ли кто-то. Он кончил первым — на простыни, на живот, пачкая шёлковое бельё, которое так тщательно выбирал. Макс кончил следом — внутрь, заполняя его горячей пульсирующей спермой, и это ощущение было таким острым, таким интимным, что Джордж застонал снова, хотя оргазм уже прошёл. Они лежали молча, восстанавливая дыхание. Макс не обнимал его, не целовал, не шептал нежностей. Просто лежал рядом, глядя в потолок, и молчал. Джордж тоже молчал. Через пять минут Макс встал. Натянул штаны. Подобрал с пола футболку Джорджа, бросил ему. — Завтра? — спросил он. Это был даже не вопрос — утверждение. И Джордж, ненавидя себя за это, ответил: — Завтра. Макс кивнул и вышел. Дверь захлопнулась. И только тогда Джордж понял, что они не сказали друг другу ни «привет», ни «пока».

***

Это стало рутиной. Они не договаривались — это получалось само. Макс стучал в стену — три удара, условный сигнал, — и Джордж открывал дверь. Иногда инициатором был Джордж: он просто переступал порог квартиры 5A, не утруждая себя звонком, потому что Макс никогда не запирал дверь. — Вдруг друзья придут, — объяснил он однажды. Джордж подозревал, что это ложь, но не допытывался. Секс был разным. Иногда — быстрым и грязным, когда Макс зажимал его в прихожей, даже не давая дойти до спальни, задирал его шорты, спускал свои штаны ровно настолько, чтобы освободить член, и брал его стоя, прижав к двери, грубо и молча. Джордж кусал губы, чтобы не кричать, и кончал на дверной косяк, и потом они оба делали вид, что пятен нет. Иногда — долгим и мучительным, когда Макс растягивал его часами, играл с ним, доводил до грани и останавливался, заставляя умолять. — Скажи «пожалуйста», принцесса, — требовал он, и Джордж, ненавидя себя за эту слабость, шептал «пожалуйста», и Макс вознаграждал его — глубоко, сильно, до крика. Иногда — почти ленивым, когда они просто валялись на диване Макса, и Джордж брал в рот его член, не торопясь, смакуя, играя языком, пока Макс не начинал дрожать и хватать его за волосы. Джордж обожал это — чувствовать его вкус, его тяжесть на языке, его пульсацию, когда он был на грани. Обожал смотреть на него снизу вверх, видеть, как закатываются его голубые глаза, как приоткрываются губы, как сбивается дыхание. — У тебя офигенный рот, — сказал Макс однажды, когда Джордж только что проглотил всё до капли и вытер губы тыльной стороной ладони. — Знаю, — самодовольно ответил Джордж. — Самовлюблённый павлин. — Это ты мне говоришь? Ты, который кончает с моим именем на губах? — Я не… — Кончаешь. Я слышал. Во вторник. И в четверг. И вчера. Макс покраснел — впервые за всё время их знакомства, — и это было настолько неожиданно, настолько… мило, что Джордж чуть не рассмеялся. — Заткнись, — буркнул Макс. Но Джордж заметил. И запомнил. Вторая неделя принесла новые грани их странной связи. Они по-прежнему не разговаривали о том, что между ними происходит. Никаких «мы встречаемся», никаких «что мы делаем», никаких «это что-то значит?». Просто секс. Просто тела. Просто разрядка. Но вместе с сексом пришли и другие вещи. Например, молчаливые завтраки. Первый случился случайно: Джордж остался у Макса на ночь, потому что уснул после особо бурного раунда, а утром обнаружил на кухне горячий кофе и тосты. Неидеальные — хлеб подгорел, масло легло неровно, — но почему-то это было самым вкусным завтраком в его жизни. Они ели молча, каждый со своей стороны стола, и делали вид, что это ничего не значит. Потом завтраки вошли в привычку. Если Джордж оставался до утра — а это случалось всё чаще, — Макс варил кофе. Растворимый, ужасный, который Джордж в обычной жизни не стал бы пить под дулом пистолета. Но здесь, на этой захламлённой кухне, из кружки с надписью «я не спорю, я просто объясняю, в чём я прав», этот кофе был странно вкусным. Макс, в свою очередь, начал замечать, что в его квартире становится чище. Нет, Джордж не убирался — он скорее брезгливо сбрасывал носки в угол и морщился при виде гор коробок, — но каким-то образом количество мусора уменьшалось. Пустые банки из-под энергетиков исчезали, пицца-боксы перестали скапливаться у двери, а на журнальном столике появилась подставка под кружки. Макс не комментировал. Просто замечал. Однажды Джордж пришёл к нему не за сексом. Это был вторник. Тяжёлый день. Клиент накричал на него — пожилой мужчина с больной спиной, который не понимал, почему улучшения не наступают мгновенно, — и Джордж, всегда сдержанный, всегда безупречный, вдруг почувствовал, что не может идти домой. Не может оставаться один в своей идеальной, прибранной квартире, где тишина давит на уши. Он постучал в дверь 5A. Макс открыл — как обычно, в домашних штанах, с банкой пива, с вечной щетиной на подбородке. Окинул Джорджа взглядом и, кажется, что-то понял, потому что не отпустил пошлую шутку, не потянулся к нему с поцелуем. Просто отступил в сторону, пропуская. — Пиво будешь? — Терпеть его не могу. — Чаю? — Ты пьёшь чай? — Для тебя купил. Джордж замер в прихожей. Три слова, которые не должны были ничего значить, но значили. Макс купил чай. Ради него. — Какой? — спросил он, потому что не знал, что ещё сказать. — Зелёный. С мятой. Ты такой пьёшь? Я не разбираюсь, просто взял самый дорогой. Джордж прошёл на кухню и увидел коробку — действительно дорогую, действительно с мятой. Он открыл рот, чтобы сказать что-то язвительное про «самый дорогой не значит лучший», но слова застряли в горле. — Спасибо, — сказал он тихо. — Не за что. Рассказывай, что случилось. И Джордж рассказал. Про клиента, про усталость, про ощущение, что он недостаточно хорош, недостаточно профессионален, недостаточно старается. Он говорил и говорил, и Макс слушал — не перебивая, не отпуская комментариев, просто слушал, потягивая пиво, и его молчание было странно успокаивающим. Когда Джордж закончил, Макс сказал: — Ты хороший тренер. — Откуда ты знаешь? — У тебя спина прямая. И задница — орех. Джордж поперхнулся чаем. — Ты сейчас серьёзно? — Абсолютно. Серьёзно говорю: у тебя задница как орех. Крепкая. Тренированная. Это не просто так, это результат работы. — Ты невыносим. — Ага. Но ты всё ещё здесь. Это было правдой. Джордж всё ещё был здесь — на кухне Макса, в его футболке (потому что свою он залил чаем, и Макс дал ему чистую), с его чаем в руках. И уходить не хотелось. В ту ночь у них не было секса. Они просто лежали на диване, смотрели какой-то дурацкий боевик, и Джордж комментировал каждую нелогичность в сценарии, а Макс ржал и кидал в него попкорном. В какой-то момент Джордж уснул, положив голову Максу на плечо, и Макс не пошевелился, пока фильм не закончился. Когда Джордж проснулся утром, он был укрыт пледом, а на журнальном столике стояла кружка с остывшим кофе. Растворимым. Ужасным. Лучшим. К концу второй недели их «расписание» уплотнилось. Они виделись почти каждый день — иногда на час, иногда на всю ночь. Поводы были разными, но всегда сводились к одному. Секс стал не просто разрядкой — он стал необходимостью, физической потребностью, как еда или вода. Их тела выучили друг друга до мелочей. Макс знал, что Джордж любит, когда ему сжимают бёдра — сильно, до синяков, — и не любит, когда трогают соски. Знал, что Джорджу нравится быть снизу, но нравится и сверху — скакать на члене, контролируя глубину и темп, запрокинув голову и стонать в потолок. Знал, что у Джорджа есть точка — глубоко внутри, под определённым углом, — и если по ней бить достаточно долго, Джордж кончает без рук, просто от проникновения, и это самое красивое, что Макс видел в жизни. Джордж, в свою очередь, знал, что Макс тает, когда ему делают минет. Не просто берут в рот, а именно поклоняются его члену — медленно, влажно, с постанываниями и взглядами исподлобья. Знал, что Макс любит, когда его яйца берут в рот — осторожно, нежно, — и что он кончает быстрее, если в этот момент смотреть ему прямо в глаза. Знал, что у Макса чувствительная шея — особенно место за ухом, — и если туда целовать, он становится почти ручным. Они знали друг друга лучше, чем многие пары, прожившие вместе годы. И это пугало обоих. Потому что чем больше они узнавали, тем труднее становилось притворяться, что между ними — только секс. Среда третьей недели. Вечер. Джордж пришёл к Максу без стука — дверь, как всегда, была открыта. Он был зол. Нет, не зол — в бешенстве. День не задался с самого утра: сначала он обнаружил, что кто-то поцарапал его велосипед в паркинге, потом отменились два клиента подряд, а в довершение всего он залил кофе свою любимую тренировочную майку. Ему нужна была разрядка. Немедленно. Макс сидел на диване с ноутбуком, что-то печатал, когда Джордж вошёл в гостиную, молча стянул через голову футболку и бросил её на пол. Макс поднял взгляд, окинул его фигуру — обтягивающие легинсы, голый торс, злые глаза, — и захлопнул ноутбук. — Плохой день? — Заткнись. — Понял. Он встал, схватил Джорджа за плечи, развернул и толкнул к столу. Джордж упёрся ладонями в столешницу, прогнул спину, и Макс, не теряя времени, стянул с него легинсы вместе с бельём. — Даже без смазки готов. — Я сказал — заткнись. Макс заткнулся. Он вошёл сразу — резко, глубоко, — и Джордж закричал сквозь зубы, потому что это было именно то, что нужно. Грубо. Быстро. Без нежностей. — Да, — шипел он. — Да, да, давай, сильнее. Макс вбивался в него с такой силой, что стол скрипел и елозил по полу, а ноутбук опасно подпрыгивал при каждом толчке. Джорджу было плевать. Ему было плевать на всё — на работу, на велосипед, на майку, на соседей, на этот дурацкий бардак вокруг. Он хотел только одного — чтобы его трахали до потери сознания. — Ещё, — требовал он. — Быстрее. — Командуешь? — рыкнул Макс, хватая его за волосы и заставляя прогнуться ещё сильнее. — Да. Есть проблемы? — Никаких, принцесса. Макс отпустил его волосы и схватил за бёдра — так, что пальцы впились в кожу, — и принялся вбиваться с утроенной силой. Джордж уже не говорил — он стонал, мычал, всхлипывал, и его член, зажатый между животом и краем стола, тёрся о дерево, посылая импульсы удовольствия по всему телу. — Я сейчас, — выдохнул он. — Я сейчас кончу. — Кончай. На стол. Залей всё, — прорычал Макс. И Джордж кончил — с криком, с содроганием, заливая спермой полированную столешницу, а Макс продолжал двигаться в нём, продлевая агонию, пока не излился следом. Они замерли. Дыхание выравнивалось. Макс вышел, и Джордж почувствовал, как сперма течёт по внутренней стороне бедра. — Блять, — сказал он без выражения. — Там был твой ноутбук. — Ничего, он пережил и не такое. — Что может быть хуже спермы на клавиатуре? — Как-то раз Ландо пролил на него пиво. С тех пор клавиши залипают, но работает. Джордж закатил глаза, выпрямился и потянулся за бумажными полотенцами. Он вытер стол, потом себя, натянул легинсы. Макс уже сидел на диване, как ни в чём не бывало открыв ноутбук. — Пиццу будешь? — спросил он. — Ты серьёзно? Сразу после… — А что такого? Секс — это кардио. Кардио сжигает калории. Калории надо восполнять. — Твоя логика пугает. — Закажу с грибами? — С пепперони. Через полчаса они сидели на диване, ели пиццу прямо из коробки, и Макс показывал Джорджу какие-то дурацкие видео на ютубе. Джордж, который ещё час назад был в бешенстве, теперь чувствовал себя странно умиротворённым. Опустошённым и умиротворённым. Как будто из него выбили всю злость вместе со спермой. Это работало. Что бы ни происходило между ними — это работало. К концу третьей недели их ритуал оброс деталями. Три стука в стену означали «я иду к тебе». Если стучал Макс — Джордж открывал дверь, часто уже без одежды, потому что знал, зачем он пришёл. Если стучал Джордж — Макс открывал, и они набрасывались друг на друга прямо в прихожей. Они перестали стесняться. Перестали притворяться, что это «просто секс». Нет, они всё ещё не говорили о чувствах, не строили планов, не обсуждали «отношения». Но их тела говорили за них. Макс, который раньше просто брал, теперь иногда останавливался. Смотрел на Джорджа — на его раскрасневшееся лицо, припухшие губы, затуманенные глаза, — и зависал на несколько секунд, словно запоминал. Джордж ловил эти взгляды и отводил глаза, потому что они были слишком… интимными. Слишком непохожими на то, что должно быть между двумя людьми, которые просто трахаются. Джордж, который раньше уходил сразу после секса, теперь задерживался. На пять минут. На десять. На час. Он находил предлоги: допить чай, досмотреть видео, обсудить новости. Макс не выгонял. Иногда Джорджу казалось, что Макс ждёт этих предлогов. Однажды Джордж уснул у Макса на диване — просто задремал после душа, закутавшись в плед. Проснулся через два часа и обнаружил, что Макс сидит рядом, всё с тем же ноутбуком, и тихо печатает одной рукой, потому что вторая лежит на плече Джорджа. — Ты мог разбудить меня, — сказал Джордж сонно. — Ты спал. — И что? — Ты редко спишь. Я слышу. У тебя бессонница. Джордж замер. Макс слышал. Слушал. Замечал. — У тебя тоже, — ответил он тихо. — Я знаю. Они помолчали. Потом Макс закрыл ноутбук, отложил его в сторону и притянул Джорджа ближе. Не для секса. Просто чтобы обнять. — Спи, принцесса, — пробормотал он. И Джордж, который никогда никому не позволял называть себя принцессой, закрыл глаза и уснул. Пятница четвёртой недели. Лифт. Они столкнулись утром — Джордж ехал на работу, Макс спускался за посылкой. Встали в разные углы кабины, как обычно, но атмосфера изменилась. Больше не было напряжения, злости, искр от болгарки. Было что-то другое — тёплое, почти уютное. — Как спина? — спросил Макс. — Нормально. Ты вчера был… аккуратнее. — Ты просил. — Ты послушал. — Удивительно, да? Джордж усмехнулся: — Ты вообще редко кого слушаешь. — Тебя слушаю. Лифт остановился. Двери открылись. Они вышли в лобби, и консьерж Антонио проводил их долгим, понимающим взглядом. Джордж сделал вид, что не заметил. — Вечером? — спросил Макс вполголоса. — У меня класс до девяти. — Я подожду. — Не шуми без меня. — Постараюсь. Джордж кивнул и пошёл к выходу, чувствуя, как уголки губ предательски ползут вверх. Он не должен был улыбаться. Не должен был ждать вечера. Не должен был думать о том, что Макс сказал: «Я подожду». Но он ждал. И думал. И улыбался. А вечером, когда он вернулся из студии, Макс уже стоял в дверях своей квартиры — босой, в растянутой футболке, с двумя банками пива в руках (одна для Джорджа — он так и не полюбил пиво, но пил из вежливости, и Макс знал это, но всё равно предлагал). — Привет, — сказал Макс. — Привет, — ответил Джордж. Это было впервые за четыре недели. И это прозвучало гораздо более значимо, чем любой секс. Утро понедельника началось с того, что Джордж обнаружил в своей постели чужой носок. Это был не просто носок. Это был носок Макса — серый, с дыркой на большом пальце, пахнущий стиральным порошком и чем-то ещё, что Джордж уже научился идентифицировать как «запах Макса». Он лежал на подушке, наглый и неуместный, как и его владелец. Джордж уставился на него, пытаясь понять, как такое могло произойти. Макс ушёл вчера поздно ночью — или, точнее, рано утром. Они провели вместе почти весь день: сначала секс (два раунда, второй — особенно грязный, с зеркалом на шкафу, которое Джордж предусмотрительно завесил полотенцем), потом ужин (Макс заказал тайскую еду, и они ели её прямо на полу, потому что стол был занят коробками), потом какой-то фильм, во время которого Джордж снова уснул. Кажется, Макс уходил уже под утро. И, очевидно, потерял носок. Джордж должен был разозлиться. Должен был швырнуть этот носок в мусорное ведро или, как минимум, вернуть его владельцу с язвительным комментарием. Вместо этого он поднёс его к лицу и вдохнул запах, прежде чем осознал, что делает. — Блять, — сказал он вслух. Он только что нюхал носок Макса Ферстаппена. В понедельник утром. Как извращенец. Носок полетел в корзину для стирки. Джордж решил, что будет отрицать этот инцидент до самой смерти. Но хуже было другое. Хуже было то, что, стоя под душем, он поймал себя на мысли, что хочет, чтобы Макс был здесь. Сейчас. С ним. В его душе. Не для секса — просто чтобы был. Чтобы можно было прислониться спиной к его груди, почувствовать его руки на талии, услышать его хриплый утренний голос. Джордж выключил воду и прижался лбом к холодному кафелю. — Ты влип, Рассел, — прошептал он. — Ты влип по полной. Макс в это же время стоял на своей кухне, тупо глядя на чайник. Чайник был новый. Не тот старый, заляпанный жиром, который он купил ещё в студенчестве и который свистел как паровоз, когда закипал. Новый был электрический, с подсветкой и какими-то режимами температуры, которые Макс не понимал и не собирался понимать. Он купил его в воскресенье вечером, когда Джордж ушёл к себе за какой-то косметикой, и Макс внезапно осознал, что в его квартире нет нормального чайника. Только старый свистящий, который Джордж всегда разглядывал с таким выражением лица, словно это было средневековое орудие пытки. Теперь у него был новый чайник. И зелёный чай. И мятный тоже. И даже какой-то ромашковый, который он купил на случай, если у Джорджа снова будет бессонница. Он стоял и смотрел на этот дурацкий чайник, и до него медленно доходило, что он, Макс Ферстаппен, человек, который четыре года не разбирал коробки после переезда, который считал носки на полу элементом декора, который принципиально не заводил отношений, потому что «это слишком сложно», — он только что купил чайник. Ради соседа. Которого он ненавидел. С которым он трахался. Который спал в его футболках и пил его растворимый кофе и морщился, но всё равно пил. — Ахуеть, — сказал Макс чайнику. Чайник не ответил. Макс налил воду, включил его и продолжал смотреть, как загорается синяя подсветка. Он думал о том, что вчера, когда Джордж уснул у него на плече, он не мог пошевелиться почти час. Не потому, что боялся разбудить — хотя и поэтому тоже. А потому, что ему было хорошо. Просто сидеть и чувствовать тепло чужого тела. Слушать дыхание. Ощущать, как длинные ресницы Джорджа иногда щекочут кожу сквозь ткань футболки. Он не должен был чувствовать это. Это было неправильно. Это было не по плану. План был простой: трахнуть соседа, снять напряжение, забыть. План не включал чайники. И зелёный чай. И желание засыпать и просыпаться рядом с этим невыносимым, высокомерным, прекрасным человеком. Чайник закипел и выключился. Макс заварил чай — зелёный, с мятой, как тот, что понравился Джорджу в прошлый раз, — и налил в кружку. Чистую кружку. Без надписей. Потому что он купил и кружки тоже. — Ты превращаешься в подкаблучника, Ферстаппен, — сказал он вслух. И сам себе не поверил. Вторник. Вечер. Джордж вернулся домой в половине десятого — уставший, но в приподнятом настроении. Сегодняшний класс прошёл отлично, одна из постоянных клиенток наконец освоила сложную асану, и он чувствовал заслуженное удовлетворение. Единственное, чего ему хотелось сейчас — это душ, чай и… он осёкся на полуслове. И Макс. Ему хотелось Макса. Он снял пальто, бросил ключи на тумбочку и прислушался. За стеной было тихо. Слишком тихо. Обычно в это время оттуда доносилась музыка или хотя бы звук работающего телевизора. Джордж подошёл к стене и прижался к ней ухом — не самый достойный поступок для Рассела, но он давно перестал быть достойным Расселом в том, что касалось соседа из 5А. Тишина. Странное, неприятное чувство заворочалось в груди. Беспокойство? Тревога? С каких это пор тишина за стеной вызывает у него тревогу? Он взял телефон, открыл чат. Они никогда не переписывались — только стучали в стену или приходили без предупреждения. Но сейчас ему нужно было знать. Джордж: Ты дома? Прошла минута. Две. Ответа не было. Джордж нахмурился и написал снова: Джордж: Макс? Ещё минута. Телефон завибрировал. Макс: в больнице. сломал руку. нихуя не могу печатать Джордж почувствовал, как сердце падает в пятки. Джордж: Что?! Как?! Макс: упал с велика. паршиво. принцесса, приезжай пожалуйста «Пожалуйста». Макс Ферстаппен написал «пожалуйста». И это, наверное, говорило о серьёзности ситуации больше, чем «сломал руку» и «больница» вместе взятые. Джордж уже натягивал куртку. Больница Святой Марии встретила его запахом антисептика и отчаяния. Джордж нашёл Макса в травматологии — тот сидел на кушетке, бледный, с загипсованной рукой на перевязи, и выглядел таким несчастным, что у Джорджа сжалось сердце. — Ты приехал, — сказал Макс, и в его голосе прозвучало удивление. Словно он не ожидал. — Ты попросил. — Я не думал, что ты согласишься. — Почему? Макс отвёл глаза: — Мы просто трахаемся, разве нет? Это не предполагает больничных визитов. Джордж замер. Это было правдой. Это было тем, что они оба говорили себе последние недели. «Просто секс». «Просто разрядка». «Ничего личного». Но сейчас, глядя на Макса — сломанного, уязвимого, с этой дурацкой гипсовой рукой и кругами под глазами, — Джордж понял, что это давно уже не «просто секс». И, возможно, никогда им не было. — Ты идиот, — сказал он тихо. — Конечно, я приехал. Макс поднял глаза, и в них промелькнуло что-то такое, от чего у Джорджа перехватило дыхание. Надежда. Осторожная, неуверенная надежда. — Правда? — Правда. А теперь рассказывай, что случилось, и поедем домой. Домой. Это слово прозвучало странно — потому что «домой» означало в Мейфэр, в их элитный жилой комплекс, в их квартиры с общей стеной. Не «ко мне» или «к тебе», а «домой». Джордж сделал вид, что не заметил этого. Макс, кажется, тоже.

***

Сломанная рука всё изменила. Макс был правшой, и теперь, с гипсом на правой руке, он оказался практически беспомощным. Не мог нормально есть, нормально одеваться, нормально работать. Не мог даже дрочить — о чём он немедленно сообщил Джорджу с таким трагическим выражением лица, что тот чуть не рассмеялся. — Я серьёзно, — возмущался Макс. — Я теперь даже подрочить не могу. Это пытка. — Может, научишься левой? — Я пытался. Это как пытаться есть суп вилкой. Технически возможно, но нахуй надо. — Тогда терпи. — Не хочу терпеть. Джордж закатил глаза, но в глубине души его забавляла эта ситуация. Макс, такой большой и грубый, оказался совершенно беспомощным перед лицом бытовых трудностей. И по какой-то причине — Джордж не хотел анализировать, по какой именно, — он взял на себя заботу о соседе. Это началось с мелочей. Джордж помог Максу застегнуть рубашку, когда тот не мог справиться одной рукой. Потом помог нарезать еду. Потом — завязать шнурки. Это было неловко и интимно, и оба делали вид, что ничего особенного не происходит. Потом это стало рутиной. Джордж заходил к Максу каждое утро перед работой — проверить, как он, помочь с завтраком, убедиться, что он принял обезболивающее. Вечером они ужинали вместе — Джордж готовил что-то простое, потому что Макс с одной рукой не мог даже открыть банку с супом. Потом смотрели кино или просто разговаривали, и это было странно, потому что раньше они почти не разговаривали — только трахались. А трахаться они теперь не могли. Ну, то есть теоретически могли — Макс настаивал, что с одной рукой тоже можно, — но Джордж запретил. «Пока не снимут гипс, никакого секса. Это небезопасно». Макс дулся, ворчал, называл его «тираном в обтягивающих штанах», но подчинялся. И это тоже было странно — потому что раньше Макс Ферстаппен никому не подчинялся. — Ты меня балуешь, — сказал Макс однажды вечером, когда Джордж принёс ему чай и укутал пледом, потому что в квартире было прохладно. — Я могу привыкнуть. — К чаю? — К тебе. Джордж замер с чайником в руке. Это прозвучало слишком серьёзно. Слишком честно. Слишком похоже на признание. — Я просто помогаю, — сказал он, не оборачиваясь. — Ага. Просто помогаешь. Макс не стал развивать тему, но Джордж чувствовал его взгляд на своей спине — тёплый, задумчивый, слишком внимательный. Он сделал вид, что очень занят чаем.

***

Четверг. Ночь. Джордж не мог уснуть. Снова. Бессонница вернулась — не такая мучительная, как раньше, но достаточно, чтобы он лежал в темноте и считал трещины на потолке. Он скучал. Скучал по Максу — по его рукам, его голосу, его тяжести рядом. Они не спали вместе уже неделю — с тех пор, как Макс сломал руку, — и Джордж только сейчас понял, как сильно привык к чужому присутствию в постели. За стеной было тихо. Макс, наверное, спал — обезболивающие вырубали его быстро. Джордж вздохнул, перевернулся на бок и закрыл глаза. И тут — стук. Три удара. Тихих, но отчётливых. Их стук. Джордж вскочил с кровати. Сердце колотилось где-то в горле. Он накинул халат и почти бегом бросился к двери. Макс стоял на пороге — босой, в пижамных штанах и с голым торсом, с гипсовой рукой на перевязи и совершенно несчастным выражением лица. — Я не могу спать, — сказал он. — Уже час ворочаюсь. Никак. — Я тоже, — признался Джордж. — Можно я у тебя? Просто… полежать. Без всего. Я знаю, ты сказал никакого секса, я не за этим. Джордж отступил в сторону, пропуская его. Макс прошёл в спальню, лёг на кровать — на «свою» половину, которую он каким-то образом уже считал своей, — и вздохнул с облегчением. — У тебя подушки лучше, — пробормотал он. — У тебя их вообще нет. Только одна, и та продавленная. — Вот именно. Джордж лёг рядом, стараясь держаться на расстоянии. Это было трудно — тело помнило, как прижиматься к Максу, и требовало повторения. Но он держался. — Иди сюда, — сказал Макс, не открывая глаз. — У тебя рука сломана. — Левая целая. Иди. Джордж подвинулся. Осторожно, чтобы не задеть гипс, прижался к боку Макса и положил голову ему на плечо. Левая рука Макса обняла его, притянула ближе. — Вот так, — выдохнул Макс. — Теперь нормально. — Ты пахнешь больницей. — Ты пахнешь лавандой. Квиты. Они замолчали. Тишина была не неловкой — уютной. Правильной. Как пазл, который наконец встал на место. — Макс? — прошептал Джордж через несколько минут. — Ммм? — Я скучал. Пауза. Долгая. Джордж уже пожалел, что сказал это, — слишком откровенно, слишком уязвимо, — когда Макс ответил: — Я тоже. Очень. И поцеловал его в макушку. Нежно. Почти благоговейно. Так, как никогда раньше.

***

Пятница. Снятие гипса. Это был праздник. Макс вышел из клиники, размахивая освобождённой рукой так, словно она была новой игрушкой, и первым делом заявил: — Я хочу секс. Нет, я требую секс. У меня три недели не было секса, и если ты сейчас скажешь «нет», я пойду и трахну диван. — Диван не против? — уточнил Джордж. — Диван согласен на всё. — А я нет. У меня сегодня классы до восьми. — Я подожду. Это «я подожду» прозвучало так буднично, так по-домашнему, что Джордж чуть не споткнулся на ровном месте. Макс ждал его. Всегда ждал. И это было… приятно. К девяти вечера они оба были в квартире Макса — Джордж только что вышел из душа, Макс нервно расхаживал по гостиной, разминая освобождённую руку. Когда Джордж вошёл — в одном полотенце, с мокрыми волосами, — Макс остановился и посмотрел на него так, словно не видел целую вечность. — Я скучал по этому, — сказал он хрипло. — По мне или по сексу? — По всему. Джордж не успел ответить, потому что Макс уже оказался рядом. Одним движением сорвал полотенце, прижал Джорджа к стене и впился в его губы. Это был их первый поцелуй за три недели, и Джордж чуть не застонал от того, каким правильным он был. Жёстким, голодным, но с чем-то новым — с нежностью, которой не было раньше. — Кровать, — выдохнул Джордж между поцелуями. — Нет. Здесь. Сейчас. Макс опустился на колени. Джордж смотрел на него сверху вниз — на взлохмаченные светлые волосы, на широкие плечи, на правую руку, которая слегка дрожала после трёх недель в гипсе, но уверенно легла на его бедро. Макс поднял глаза — голубые, потемневшие от желания, — и Джордж забыл, как дышать. — Я три недели не мог нормально дрочить, — произнёс Макс низким, вибрирующим голосом. — Три недели, принцесса. И единственное, о чём я думал все эти три недели — это твой член у меня во рту. — Макс… — Заткнись и дай мне насладиться. Он взял член Джорджа в рот — глубоко, жадно, без предупреждения, — и Джордж закричал. У него подогнулись колени, он вцепился в плечи Макса, чтобы не упасть, и это было именно то, чего он хотел все эти три недели. Горячий, влажный рот, умелый язык, руки, сжимающие ягодицы. — Боже, — стонал Джордж, запрокидывая голову и ударяясь затылком о стену. — Боже, Макс, да… Макс не ответил — его рот был занят. Он сосал член Джорджа так, словно это была его последняя еда, — глубоко, жадно, с постанываниями, которые вибрацией отдавались в теле Джорджа. Его правая рука — ещё слабая после гипса, но старательная — массировала яички, а левая скользнула назад, между ягодиц. — Я сейчас кончу, — выдохнул Джордж. — Макс, я сейчас… Макс не отстранился. Наоборот — взял глубже, до самого горла, и Джордж взорвался. Оргазм накрыл его как волна — мощный, ослепительный, выбивающий весь воздух из лёгких. Макс глотал всё до капли, не отрываясь, и это было самое эротичное, что Джордж видел в жизни. Когда всё закончилось, Макс отстранился и вытер губы тыльной стороной ладони. Ухмыльнулся — той самой грязной ухмылкой, которую Джордж ненавидел и обожал одновременно. — С возвращением, принцесса. — Ты… — у Джорджа не было слов. — Это было… — Я знаю. — Ты три недели не практиковался. — Я много думал о тебе. Очень подробно. Джордж рассмеялся — слабо, всё ещё дрожа после оргазма, — и Макс поднялся с колен, притянул его к себе и поцеловал. В поцелуе был вкус спермы и чего-то ещё, что Джордж мог назвать только словом «Макс». — Теперь кровать, — сказал Макс, отрываясь. — Я ещё не закончил с тобой. — У тебя рука устала. — У меня есть вторая. Они добрались до кровати, теряя остатки одежды. Макс уложил Джорджа на спину, навис сверху, и его правая рука — ещё не до конца восстановившаяся, но уже вполне функциональная — скользнула вниз. — Я хочу тебя так сильно, что это больно, — прошептал Макс. — Физически больно. Ты вообще понимаешь, что ты со мной делаешь? — То же, что ты со мной, — ответил Джордж. Их взгляды встретились. Впервые за всё время они не прятались за шутками и грубостью. Смотрели друг на друга — открыто, уязвимо, честно. — Я больше не могу притворяться, что это просто секс, — сказал Макс. — Я пытался. Не получается. — Я тоже, — прошептал Джордж. — Тогда что мы делаем? — Не знаю. Но, может быть… просто перестанем притворяться? Макс кивнул. Медленно, словно пробуя эту мысль на вкус. А потом поцеловал Джорджа — нежно, почти невесомо, — и вошёл в него. Медленно. Аккуратно. Давая привыкнуть. — Хорошо? — спросил он. — Да. Очень. И это было хорошо. Не так, как раньше — яростно, животно, на грани боли. По-другому. Интимнее. Ближе. Как будто они занимались любовью впервые — хотя это было и близко не впервые, — и каждое движение что-то значило. Макс двигался медленно, плавно, глядя Джорджу в глаза. Его правая рука гладила бедро, живот, грудь — изучала, запоминала. Джордж отвечал на каждое движение, приподнимая бёдра, обхватывая Макса ногами, притягивая ближе. — Я хочу видеть тебя, — прошептал Макс. — Когда ты кончишь. Хочу видеть твоё лицо. — Тогда не останавливайся. Макс не остановился. Он наращивал темп — всё ещё нежно, но уже настойчивее, — и Джордж чувствовал, как оргазм подкатывает снова. Медленный, глубокий, тягучий. — Сейчас, — выдохнул он. — Сейчас, Макс, сейчас… — Давай, принцесса. Я с тобой. И Джордж кончил — с открытыми глазами, глядя на Макса, чувствуя, как тот сжимает его в объятиях. Макс кончил следом, уткнувшись лицом в шею Джорджа, и его стон прозвучал почти как всхлип. Они лежали, переплетённые, мокрые от пота, и никто не говорил ни слова. Да и не нужно было. Всё, что нужно было сказать, они уже сказали. Без слов.

***

Суббота. Утро. Джордж проснулся в объятиях Макса. Тот ещё спал, посапывая ему в макушку, и его правая рука — зажившая, сильная — лежала на талии Джорджа, словно он боялся, что тот исчезнет. Джордж лежал и смотрел на него. На светлые ресницы, на расслабленное лицо, на эту дурацкую щетину, которую он когда-то хотел потрогать. Теперь он мог трогать её когда угодно. И это было самым удивительным. — Ты пялишься на меня, — пробормотал Макс, не открывая глаз. — Нет. — Пялишься. Я чувствую. — Тебе кажется. Макс открыл один глаз, потом второй. Улыбнулся — сонно, без обычной ухмылки. — Доброе утро, принцесса. — Доброе утро. — Знаешь, что? — Что? — Я рад, что у тебя прорвало трубу. Джордж моргнул: — Это самое романтичное, что ты мне когда-либо говорил. — Я серьёзно. Если бы не та труба, ты бы никогда не пришёл ко мне в полотенце. И я бы никогда не… Он осёкся. Джордж ждал. — Не что? — Не понял бы, что хочу тебя не только трахнуть. — А что ещё? — Всё. Завтраки. Кино. Твоё ворчание. Как ты морщишься от моего кофе, но всё равно пьёшь. Как ты поправляешь мои носки, когда думаешь, что я не вижу. Как ты спал на моём плече и пускал слюни. — Я не пускал слюни! — Пускал. Это было очаровательно. Джордж закатил глаза, но внутри у него всё пело. Потому что Макс только что сказал «хочу тебя». Не «трахнуть». Не «отсосать». Не «разрядка». А «хочу тебя» — целиком, со всем ворчанием и слюнями. — Ты невыносим, — сказал Джордж, но в его голосе не было ни капли раздражения. — Знаю. Но ты всё ещё здесь. — Да. Я всё ещё здесь. Макс притянул его ближе и поцеловал — медленно, лениво, утренним поцелуем, от которого пахло сном и чем-то тёплым. — Иди ко мне жить, — сказал он вдруг. Джордж отстранился: — Что? — Ну, не прямо сейчас. Когда-нибудь. Подумай об этом. — Мы даже не встречаемся официально. — Встречаемся. С этой минуты. Если ты не против. Джордж смотрел на него — на этого грубого, вульгарного, невыносимого мужлана, который предлагал ему отношения так же буднично, как заказывал пиццу. Это было так в духе Макса, что он не мог не рассмеяться. — Ты невозможен. — Это да или нет? — Это «я подумаю». — Подумай. А пока… Макс перевернулся, нависая над ним, и Джордж почувствовал утреннюю эрекцию, упирающуюся в бедро. — Уже? — удивился он. — Мы же только вчера… — Вчера было вчера. Сегодня — новый день. — У тебя нимфомания. — У тебя тоже, раз ты до сих пор не сбежал. Джордж не сбежал. Он обхватил Макса ногами и притянул ближе, и субботнее утро перестало быть томным.

***

Спустя две недели вечером пятницы они сидели на балконе Макса — том самом, разделённом матовой перегородкой, которую они так и не снесли, но теперь она не мешала. Джордж пил чай из новой кружки — без надписей, простой белой, — а Макс курил, стряхивая пепел в пустую банку из-под энергетика. — Я тут подумал, — начал Макс. — Опасно. — Ха-ха. Так вот, я подумал: может, нам снести эту стену? Джордж поперхнулся чаем: — Что?! — Стену. Между балконами. Или между квартирами. Технически это возможно, я узнавал. — Ты узнавал о сносе несущей стены в многоквартирном доме? — Ну да. Это сложно, нужны разрешения, но если объединить квартиры в одну… — Ты сейчас серьёзно предлагаешь мне съехаться? — Я уже предлагал. Ты сказал «я подумаю». Ты думаешь уже две недели. Джордж поставил кружку и посмотрел на Макса. Тот смотрел в ответ — без ухмылки, без привычной бравады, почти уязвимо. И Джордж вдруг понял: он уже давно всё решил. Ещё тогда, когда нюхал дурацкий носок. Ещё тогда, когда мчался в больницу через весь Лондон. Ещё тогда, когда впервые постучал в эту дверь — мокрый, в одном полотенце, злой и испуганный. — Да, — сказал он. — Что «да»? — Да, я перееду к тебе. Или ты ко мне. Или мы снесём стену и сделаем одну большую квартиру. Я согласен. Макс моргнул: — Серьёзно? — Ты же сам предложил! — Я думал, ты пошлёшь меня. Или назовёшь неандертальцем — Ты неандерталец. Но ты мой неандерталец. Макс затушил сигарету, встал и притянул Джорджа к себе. Поцеловал — крепко, собственнически, так, что у Джорджа перехватило дыхание. — Знаешь, что? — сказал Макс, отрываясь. — Что? — Я люблю тебя. Джордж замер. Это прозвучало так просто, так естественно, словно Макс говорил это каждый день. Хотя на самом деле — впервые. — Ты не обязан отвечать, — быстро добавил Макс. — Просто я хотел, чтобы ты знал. На случай, если стена и всё такое. Джордж улыбнулся. Широко, открыто, без обычной маски идеального Рассела. — Я тоже тебя люблю. — Правда? — Правда. Теперь заткнись и поцелуй меня. Макс не заставил просить дважды. А за стеной — той самой, тонкой, через которую они когда-то слышали каждый вздох, — теперь было тихо. Потому что тонкие стены больше не имели значения. У них больше не было стен.