Сбой в системе

В больничной палате пахло антисептиком и свежим постельным бельем — тем самым казенным, стерильным запахом, который бывал только в государственных учреждениях и который Тереза ненавидела с детства. Она лежала на койке у окна и смотрела в потолок, пересчитывая трещины уже восьмой раз — четыре из них расходились от угла к центру, напоминая паутину. Считать их было лучше, чем думать о том, что произошло. Бок под одеялом горел тупой, глубокой болью. Рамлоу все-таки полоснул её ножом, и теперь на месте раны красовался длинный шов, пересекающий рёбра наискось, но врач сказал, что ей повезло. Лезвие прошло по касательной, не задев ни легкого, ни селезенки, ни крупных сосудов — это была просто длинная, рванная рана, которая будет заживать неделями. Левая рука, онемевшая после встречи с серверной стойкой, все ещё плохо слушалась. Пальцы двигались, но медленно и неуверенно, будто она заново училась ими управлять. Врач говорил, что это временно, потому что нерв не поврежден и это просто сильный ушиб, а чувствительность вернется через несколько суток. Она тогда кивала и не спорила, потому что ей просто хотелось выспаться впервые за эти несколько мучительно долгих дней. Но нормально поспать она так и не смогла, потому что во сне её ждали образы, которые она не была готова пересматривать. Металлическая рука, сжимающаяся на её горле, лицо Баки на мосту, пустое и механическое, и Стив, летящий в холодную воду Потомака. Солнце за окном уже клонилось к закату, заливая палату золотистым светом. Роджерс сидел на стуле у её койки — он пришел час назад, когда врачи наконец-то разрешили посещения. Он выглядел так, будто за несколько дней, прошедших с падения Трискелиона, так и не сомкнул глаз. На скуле багровел синяк от кулака Барнса, на лбу красовались несколько швов, а на руках — ссадины и порезы. Однако он все ещё был жив, и это казалось Терезе чудом, в которое её аналитический ум все ещё отказывался верить. — Как бок? — спросил он, нарушая молчание между ними. — Заживет, — ответила Тереза, все ещё не сводя с него взгляд. — Врач сказал, я легко отделалась. — Легко отделалась, — повторил он, и в его голосе прозвучала та самая интонация, которую Тереза слышала раньше: смесь облегчения и упрека. — Тебя чуть не убило обломками, Сэм сказал, что вытащил тебя в последний момент. — Значит, я должна ему вторую благодарность, — пожала плечами Тереза. — Думаю, он ведет счёт. Она слабо усмехнулась, и Стив тоже попытался, но улыбка не получилась — слишком много всего было между ними, в том числе и слов, которые ещё не были сказаны. Она видела это по его глазам и по тому, что он смотрел на неё не так, как раньше. До всего это в его взгляде было доверие, простое и безусловное, а сейчас в нем была трещина, точно такая же, как те, что она считала на потолке. — Мы так и не поговорили обо всем этом, — произнесла она наконец. — Не сейчас, — произнес он, медленно качая головой. — Стив… — Я знаю, что ты хочешь сказать, — оборвал он её, поддаваясь вперед и опираясь локтями о колени. Голос его прозвучал уже мягче. — Я знаю, что ты хотела защитить меня, и знаю, что ты действовала так, как считала правильным. И я… — он запнулся, подбирая слова, и Тереза видела, как тяжело ему это дается. — Я не готов это обсуждать. Не так и не здесь, но мы поговорим, когда всё уляжется и мы оба будем готовы. Хорошо? Она смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Он не простил её, но и не отталкивал — он оставил дверь приоткрытой, и это уже было больше, чем она сама бы сделала на его месте. — Хорошо, — ответила она. Стив кивнул и выпрямился, переводя взгляд с неё на окно, где Вашингтон тонул в закатных лучах. Молчание между ними стало немного легче, напряжение не исчезло, но перестало давить. И, пока Роджерс смотрел в окно, его лицо снова стало тем самым, капитанским, с жесткой складкой между бровей и сжатой челюстью. — ГИДРА обезглавлена, но не уничтожена, — заговорил он. — Пирс мертв, но та книжка, о которой говорил Ситуэлл, не найдена. «Инсайт» уничтожен, Щ.И.Т. распущен и официально его больше нет. Наташа сейчас дает показания, Сэм в порядке, Хилл занялась зачисткой, а ты… — он повернулся к ней. — Ты официально числишься погибшей при крушении Трискелиона. — Я уже слышала, — тихо усмехнулась Тереза. — Хилл сказала. Это был её подарок на прощание. — Ты теперь свободна, — сказал Стив. — Никаких допусков, протоколов или приказов, теперь можешь делать все, что захочешь. Это слово не принесло ей ни радости, ни гордости, ни облегчения, оно осталось пустым звуком. Свобода была абстракцией, как уравнение без переменной, потому что это было тем, чего у неё никогда не было, — всегда только задачи, миссии и цели. А сейчас, когда Стив произнес это вслух, она впервые задумалась о том, что понятия не имеет, что с этим теперь делать. — А Баки? — спросила она, и это имя сорвалось с губ чуждо, почти неправильно, будто она не имела права произносить его вслух. Стив молчал пару минут, смотря в окно, и Тереза уже подумала, что он не услышал, но потом он потянулся за тонкой картонной папкой, с которой изначально зашел в её палату и так ни разу и не показал, а сейчас протянул ей. — Он исчез. Я не знаю, куда он пошел и что помнит, но я должен найти его. Я должен попытаться… — он осекся. — Ты видишь то, чего не вижу я, ты умеешь находить людей. Помоги мне. Тереза взяла папку, открывая её на первой странице. Сверху лежала та самая фотография — черно-белый портрет улыбающегося сержанта, лучшего друга Капитана Америки, павшего героем. И в то же время человека, который должен был убить её и не сделал этого. Тогда, на трассе, ему помешал Стив, но он мог прикончить её ещё в их первую встречу в квартире. Она не верила объяснению Ситуэлла, который говорил, что приказ был «устранить», а не «преследовать» — это было слишком удобно, слишком рационально. Что-то в ту ночь пошло не так, и она не знала, что именно. — Я найду его, — сказала Тереза, закрывая папку. — Не ради тебя, а потому, что он должен мне ответ. Стив посмотрел на неё, и в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на понимание. Он не стал спрашивать, что за ответ — просто кивнул и поднялся со стула, направляясь к двери и оборачиваясь у порога. — Береги себя, Тереза. — Ты себя тоже, Стив. Он вышел, тихо прикрыв дверь, и она осталась в палате одна, держа в руках папку с делом Барнса. Солнце за окном спустилось ниже, и тени в комнате стали длиннее. Тереза откинулась на подушку и прикрыла глаза, думая о том, что завтра она выпишется из больницы и начнет поиск. Но сегодня у неё оставалось время, чтобы вспомнить все, что привело её сюда, и решить, что будет дальше. И, как она и думала, выписка прошла тихо и буднично — никто её не провожал, не дарил цветов, и её это полностью устраивало. Врач, пожилой мужчина с усталыми глазами и фамилией, которую она не запомнила, проверил шов на боку, удовлетворенно хмыкнул, сменил повязку, подписал бумаги и велел не нагружать руку еще как минимум неделю. Она пообещала — он не поверил, но спорить не стал. Медсестра принесла ей одежду, ту самую, в которой она поступила — она была отстирана от крови, но все ещё хранила следы того дня в виде дыр, которые зашили кое-как, не заботясь об эстетике. Тереза оделась медленно, уже привыкшая к тому, что каждое движение отдается болью. Левая рука все ещё слушалась плохо, но пальцы слушались, хоть и медленно, будто под водой. У выхода из больницы её ждал Сэм. Он стоял прислонившись к капоту машины и вертел ключи на пальце, пока Тереза хмуро смотрела на его ухмылку. — Поехали. — Я не просила, — сказала она, подойдя ближе. — А я не спрашивал, — ответил он, отлипая от капота и открывая для неё пассажирскую дверь. — Залезай. Тереза решила не спорить и молча залезла в машину, стараясь не тревожить шов. Сэм обошел автомобиль и сел за руль, завел двигатель, и они выехали на дорогу. Некоторое время в салоне было тихо, только гул мотора и шум шин по асфальту. За окном проплывал Вашингтон: всё тот же город, с теми же улицами и зданиями, но все же что-то в нем изменилось. А может, дело было не в городе, а в ней самой. — Как рука? — спросил Сэм, когда ему, видимо, надоело молчание. — Восстанавливается, — ответила Тереза, не отвлекаясь от созерцания городских пейзажей. — А бок? — Заживает. — Ты всегда так коротко отвечаешь? — нахмурился Сэм, бросив на неё короткий взгляд. — Нет. Иногда ещё говорю «спасибо». Сэм усмехнулся, сворачивая на неприметную улочку, ведущую в старый жилой квартал, и через несколько минут остановился у обшарпанного кирпичного дома. Это была та самая конспиративная квартира, где все началось после нападения Солдата и теперь, кажется, должно было закончится. — Дальше я сама, — сказала она и взялась за ручку, но Сэм прикоснулся к её плечу, тормозя. — Подожди, — сказал он, потянувшись к заднему сидению и доставая дорожную сумку. — Здесь кое-что из твоих вещей, которые смогла достать Хилл до того, как квартиру опечатали. И ещё… Стив просил передать, что он на связи, когда ты будешь готова. — Спасибо, Сэм. За все, — сказала она, забирая у него сумку. Она была легкой, но весила для неё больше, чем что-либо за последнее время. — Не за что, — улыбнулся он. — Если что — звони. Я серьезно. Она кивнула и наконец вышла из машины. Сэм отъехал, растворяясь в вечерних сумерках, и Тереза осталась одна. Она зашла в подъезд, поднялась по лестнице и вошла в квартиру, закрывая её на все три замка — привычка, которая никуда не делась и вряд ли теперь пропадет. Внутри было тихо и пыльно. Она не была здесь с того самого утра, когда ушла на встречу со Стивом и Наташей в торговый центр — с того утра, которое теперь казалось отдаленным от неё не днями, а веками. Тогда у неё был сломанный нос, треснувшие ребра и свежие синяки на горле, а теперь — зашитый бок, онемевшая рука, которая постепенно возвращалась к жизни, и усталость, поселившаяся в костях так глубоко, что она уже не помнила, какой была без неё. На столе ледал блокнот, который она оставила здесь в последний раз. Тереза поставила сумку, зажигая настольную лампу, и заглянула внутрь — там лежало несколько вещей, которые она уже не надеялась увидеть. Её старый армейский нож, карта со стены вместе с воткнутыми туда флажками, ключи от машины, которую Хилл, как и говорила, должна была оставить недалеко от её квартиры в качестве компенсации за потерянную работу, и старая, уже выцветшая фотография, которую она точно не ожидала увидеть. Взяв её в руки, она уставилась на неё, не отрываясь. На фотографии были они с отцом в Афинах, 1990 год. Она была сделана за три дня до того, как их машину расстреляли на обратном пути из посольства. Отец — высокий, с темными волосами, уже тронутыми сединой, — стоял позади неё, положив руки ей на плечи. Мать сидела рядом с её стулом, чуть склонив голову к плечу мужа, и улыбалась. Елена Волкова-Сэвилл — лингвист, переводчик, женщина, которая знала шесть языков и научила Терезу трем из них ещё до того, как она пошла в школу. Её светлые волосы на этой фотографии были собраны в низкий пучок, а глаза — серые, как у дочери, — смотрели в камеру с мягкой, едва уловимой иронией, будто она знала что-то, чего не знал никто. Сама Тереза, шестилетняя, сидела на стуле с книгой по криптографии на коленях, которую она, конечно же, не читала, но держала с важным видом. Отец настоял, чтобы их запечатлели именно так, чтобы «люди видели, что дочь — будущий аналитик». Мать тогда рассмеялась и добавила что-то на греческом. Она часто переходила на другие языки, чтобы смягчить отцовскую напыщенность. Тереза не помнила слов, но помнила звонкий, переливчатый смех и то, как обычно сдержанный отец улыбнулся в ответ. Через три дня их машину изрешетили пулями. Отец тогда вытащил её из-под огня и, наверное, только в тот момент понял, что все его слова про «дочь-аналитика» были не далекой мечтой, а вполне реальной, пугающей реальностью, потому что в тот момент Тереза не проронила ни единой слезы, только считала выстрелы. Он погиб, когда Терезе был двадцать один год, в Праге, когда подошел слишком близко к существованию ГИДРЫ. Мать ушла не сильно позже, и после её смерти у Терезы не осталось никого. Тереза положила фотографию на стол, рядом с собой, на видном месте. После этого она открыла блокнот и нашла страницы, где ещё до её ухода были сделаны записи о Зимнем Солдате. Взяв ручку, она изложила то, что произошло позже, чтобы собрать все по полочкам и сохранить это на бумаге. Чуть помедлив в конце, она дописала в самом низу страницы: «Ошибка в коде». Она помедлила ещё пару мгновений, смотря на слова, и они ей не понравились — слишком холодные, слишком механические, слишком похожи на язык отца. Перечеркнув их, она вывела другое слово, больше подходившее сюда: «Человек». Тереза закрыла блокнот и отложила ручку, затем потянулась к папке, которую ей передал Стив в палате, и снова взглянула на фотографию Джеймса Барнса на первой странице. Документы и дневник отца оставались в тайнике, где она нашла их изначально, и Тереза не решилась доставать их оттуда — когда-нибудь она, может, вернется к ним, но не сегодня. Положив папку на блокнот, она взяла ту самую карту, которую возила с собой с шестнадцати лет. Разложила её на столе и взглянула на отмеченные точки, проводя пальцами по маршрутам, которые когда-то прокладывал её отец. Это были города, где они когда-то жили, где могли остаться его контакты — люди вне системы, которые не задают вопросов и не ведут записи. Такие же, как Финч, который помог ей найти первую информацию о Зимнем Солдате, или такие как сам Алан Сэвилл. Она не знала, куда мог отправиться Баки, что он помнит и помнит ли вообще, но она знала, что такие беглецы как он, без документов, поддержки и прошлого, всегда оставляют следы в виде разговоров, случайных встреч и историй, которые рассказывают шепотом. Она сложила карту, после чего убрала её, блокнот и папку с делом Барнса в сумку. Нож и пистолет, оставленные ей Сэмом, отправились туда же, после чего она выключила лампу и закинула сумку на плечо, выходя из квартиры и запирая дверь на все замки. Ключи от машины она держала в руке, чуть сжимая. По лестнице она спускалась медленно, держась за перила, потому что бок давал о себе знать. Солнце клонилось к закату, заливая улицу золотистым светом. Воздух пах бензином и нагретым асфальтом, чуть щекоча нос после пыльной квартиры. Она повертела ключи от машины в руке и нажала на кнопку блокировки, заставляя старый седан в нескольких метрах от подъезда мигнуть фарами. Она села внутрь и положила руки на руль, давая себе пару мгновений. Она не знала, куда ехать — у неё не было ни координат, ни зацепок, только папка с делом, карта с флажками и вопрос, на который она собиралась найти ответ. Где-то там, в огромном мире, Джеймс Барнс спрятался ото всех, включая самого себя. Но она знала, что придется приложить много усилий, чтобы найти этого призрака, не столько ради Стива, сколько ради себя и ради того, чтобы понять, почему в действительности машина, которая не ошибается, ошиблась именно с ней. Двигатель завелся с полуоборота, и Тереза выехала на дорогу, вливаясь в поток машин. Впереди предстояла длинная дорога, уходящая за горизонт, и охота, которая только начиналась.