Любое слово на букву "к"

Андрею Светиловичу никогда не давались драматические появления. Тот вечер не стал исключением: прежде чем проступить фигурным силуэтом в дверном проёме, не менее двух минут он простоял на лестнице, прислонившись пульсирующим затылком к стене и проглатывая вздохи. И хотя он почти уже выучился беззвучно кашлять, незаметно отставать от компаний и смеяться так, будто это не причиняет боли, находились люди, которые замечали. Их было двое. Оба находились по ту сторону двери. Никто из них, по счастью, ему не открыл. Теперь в этом не было нужды. Не сразу, но они привыкли к счастью никого не ждать. Кирасы диких охотников дотлевали в болотной воде, и самым неприятным из возможных гостей оставался залётный шпик. Впрочем, отличить человека, который из всех куплетов студенческого гимна громче всего поёт шестой, никогда не составляло труда. Привратник, вполне удовлетворённый своим одиноким жребием, почивал под сенью прокуренных шинелей. Но когда Светилович, перешагнув скопище пустых стаканов, бросился в гостиную, тот приподнялся и проводил его стремительно трезвеющим взглядом.

***

Впервые преступив порог своей квартиры, Надея Романовна распорядилась снять все двери, кроме входной и кухонной. Новые соученицы улыбались её гостеприимству и были не так уж неправы: почти каждый вечер Надея Романовна приглашала кого-то на чай. Но дело было вовсе не в колотом сахаре и не в старинных книгах, которые она всегда разрешала полистать. Всё дело было в скрипе дверных петель. Кроме неё, знали об этом два человека. И, просыпаясь среди ночи в разных постелях, они удерживали на устах один и тот же крик, который был только стон ветра в гулких залах. За ним приходило молчание, которое они делили, точно тайный язык. Итак, дома у Надеи Романовны не было дверей. Белорецкий увидел Светиловича ещё в противоположном конце анфилады и почему-то не удивился, точно это ничего не меняло. Словно Светилович всегда был здесь. В звоне податливой дверной ручки, или в закатном блеске, схороненном за дальними кронами, или в том, как сомкнулись ножницы вокруг фитиля керосиновой лампы. Даже в молчаливом и твёрдом пожатии хозяйкиной руки почудилось его прикосновение. Может быть, оттого Светиловичу никогда и не давались драматические появления. Сразу же захотелось сказать что-то непоправимо-бессмысленное, наподобие: «долго жить будешь — только что о тебе говорили». Беззащитная, детская ложь. Говорили не о нём. Говорили, как оттирать чернила с ладоней и как преподавать мёртвые языки живым людям, как заговаривать суеверный страх тех, кто заговорами лечит горячку, и как перешивать юбки. Пили с лёгкостью и с чувством. Из фарфоровых чайничков никто стыдливо не приплёскивал, и в говоре стекла было не меньше ума и остроты, чем в человеческой беседе. Владу с филологического отделения, впрочем, уже намеревались выставить счёт. Пил он меньше остальных, однако с каждым глоточком становился говорливей. На исходе второго часа ни у кого уж не оставалось вопросов, отчего в Gaudeamus насмешники стоят в одном ряду со врагом рода человеческого. Всякий раз, как Влад открывал рот, не менее пяти пар глаз закатывались под лоб и не менее пяти пар губ оставляли отпечаток на стекле. Иные даже собирались пополнить счёт парочкой разбитых стаканов, но стоило хозяйке невзначай ступить на порог — и Владин рот захлопнулся одновременно со створками буфета. Впрочем, ни смех, ни звон, не достигали кабинета, где неровно горела лампа и где, подметая стол невообразимого цвета патлами, долговязый немец вручную переписывал Raj duszny. Человеческая речь звучала здесь реже, отрывистей и весомей. Играли в «контакт». За последний час было более придумано правил, нежели отгадано слов. С места, во весь свой саженный рост поднялась Розалина. В её руках покоилась стальная линейка. — Предлагаю запретить студентам с одного направления загадывать друг другу, — с каждым словом линейка глухо ударялась о её ладонь, — Хоть раз ещё на букву «г» кто-то назовёт «гендиадис»… на букву «а» я стану объяснять «аутопсию», — линейка очертила круг, — причём не только объяснять, но и демонстрировать. Только прибыв из Дерпта, где отродясь не было женских медицинских курсов, из холодного оружия хуже всего Розалина управлялась со скальпелем. Дабы разрешать разногласия, вытащили Даля. Дабы разрешение разногласий не переросло в смертоубийство, все четыре кирпича хозяйка ревниво держала при себе и отказывалась давать на руки.

***

– Какая буква? – выпалил Светилович вместо приветствия. – “К”! – ответила Надея Романовна так легко, точно он вернулся из соседней комнаты, куда отходил за стаканом. Он с жаром поклонился. Этот жест означал скорее его собственную радость, неведомым образом связанную с буквой “к”. Но когда Светилович снова поднял голову, его лицо выражало безысходную трезвость. Недоработка тех, кто встречал его в трёх предыдущих комнатах. И хотя Белорецкий знал, как расплывалась у того перед глазами темнота, взгляд этих глаз был всё так же меток. Помимо своей воли, Белорецкий представил себе ту встречу у каплицы, и особенно – как Светилович смотрел диким охотникам не в лица, а в слепые дула пистолетов, поднятые на невинного. Но не безоружного. – Отлично, я знаю простое слово на “к”, – отозвался Светилович, не отводя глаз, – скажите мне, Белорецкий, как называется, когда два союзника более, чем об успехе общего дела, заботятся друг о друге и готовы разделить поражение, даже гибель? Голос звучал так ровно, будто Светилович затвердил это определение наизусть. – Слово, о котором идёт речь… – проговорил Белорецкий, – Полагаю, его нет в русском языке. Светилович нетерпеливо помотал головой. – Что с того? Оно известно вам. Разве этого недостаточно? Последняя фраза потонула в гомоне, из которого можно было различить только слово “нечестно”. – Я полагаю, пани ведущая также прекрасно знает это слово. Мы в равных условиях. На сей раз вместо крика последовало несколько нарочито-тяжёлых вздохов. – Пан Светилович, – увещевал его какой-то статистик, – в этой комнате насчитывается двое поляков, столько же немцев, трое беларусов и один еврей. Если каждый вздумает объяснять на своём родном языке… – …то следующий круг мы сыграем на латыни, – закончила Розалина, – Ей-то господа студиозусы должны владеть одинаково отменно, не так ли, пан Белорецкий? Пан Белорецкий, отчего-то разжалованный в студенты, быстро кивнул. – Пускай решает хозяйка! – донеслось из угла. Надея Романовна легко поднялась с места, оправила платье ладонью и решительно ступила вперёд. – Отчего бы не сыграть одно слово по-беларусски? Прошу счесть это моей и только моей прихотью. Давно я не слышала родного языка. – Однако этого слова нет не только в русском, но и в беларусском языке, – возразил Белорецкий, – Предполагаю, что это полонизм… – Напрасно, – перебил Светилович, – самое что ни на есть… – Контакт. Голоса стихли. Все разом повернулись к ведущей. – Но, Надея Романовна, это против правил… – начал было Белорецкий, – Ведущий должен перехватывать… – Нет, прошу вас, назовите. Назовите, если знаете! – воскликнул Светилович. Никто уже не спорил, по всей видимости, подсчитывая в уме все нарушенные правила, включая несколько ещё не сформулированных. – Нет, пан Светилович, это действительно против правил, – сказала Надея Романовна твёрдо, – Пускай пан Белорецкий назовёт слово, о котором он подумал, а вы раскроете слово, которое загадали вы. И покончим с этим. Довольно. Итак, раз… – Два, – Светилович подался вперёд. – Три, – почти выкрикнул Белорецкий. – Четыре. Пауза. – Коллежанство, – сказал Белорецкий скороговоркой, ожидая, что, смешавшись с чужим ясным голосом, его недоумение, его ошибка, его позор будут незаметны. Но в наступившей тишине он услышал только себя. Не называя слово, Светилович вышел из комнаты.

***

Тишину нарушила Розалина. – Позвольте выразить общее мнение. На букву “к”. – Контакт, – отозвались из угла, не поднимая головы от книги. – Раз. – Два… – Господа, – прервала их Надея Романовна, – Ваше “общее мнение” – это полонизм. Кроме того, здесь запрещены ругательства.

***

– Я поступил как идиот, – отчётливо, точно это был итог долгому размышлению, проговорил Светилович, затворяя за собой кухонную дверь. Он смотрел прямо перед собой, не поворачиваясь к Белорецкому и не пряча глаз. Припомнился первый их разговор, когда Светилович с ясной улыбкой перечеркнул свои лучшие порывы. Тогда Белорецкий ещё пытался спорить. Теперь он знал, что это бесполезно. Тем более, что его никто не спрашивал. И всё же, устало покачав головой, он возразил: – Идиотом здесь, боюсь, назначен только я. И прошу избавить меня от этой должности. Объясните, пожалуйста… – Это ничего, – Светилович отвернулся, – Скверная шутка. Белорецкий судорожно провёл рукой по каменеющему лицу. Слишком привычной за последние недели стала эта безразличная в своей ярости маска. Голову сжало ледяными тисками. – Да как же вы… – он задохнулся, – как вы не понимаете, что мне дела нет, хорошая шутка или скверная. Имели же вы что-то в виду, наконец… Но даже гнев предал его. Так человек, сбегающий под гору, стоит ему хоть на мгновение замедлиться, падает навзничь. Так остолбенел Белорецкий, лишённый голоса и злобы – всего, что отличало его жизнь от смерти. Кости налились бессонной тяжестью. Только и оставалось у него, что этот упрямый и внимательный наклон головы – прочь от него. – Мне не шутки от вас, мне вы нужны. Что бы ни думали… – выговорил он с трудом, – Прошу вас, расскажите. Я устал стрелять вслепую. Светилович ничего не ответил. Никогда прежде Белорецкий не видел, как в одно мгновение, продолжая стоять на ногах, человек обрушивается. Сразу вспомнилось, отчего он так ненавидел стрелять вслепую – слишком легко было попасть. Хотелось броситься к Светиловичу, взглянуть в то, чем теперь стало его лицо. Но снова, в который раз, было поздно. Непоправимы были худые поникшие плечи, а ещё непоправимей – знание о том, что сейчас он как ни в чём ни бывало выпрямится и выйдет из комнаты, попросит у хозяйки прощения, не припадая к руке, и снова исчезнет. И Белорецкий, конечно, не различит его в толкотне университетских коридоров, потому что случается такое только в бульварных романах. Но всякий раз, услышав скрип дверных петель, он будет оборачиваться на звук, надеясь увидеть человека, который, покинув навсегда, никогда его не оставит. – Стрелять вслепую вам больше не придётся, – глухо сказал Светилович, – Кончено. Последнее слово звучало, должно быть, с креста, прежде чем мир погрузился в немоту. Но и в этом смертном отчаянии было торжество. – Это и есть ваше слово на букву “к”? – ужаснувшись собственной догадке, произнёс Белорецкий. Светилович рассмеялся, точно выстрелил мелкой дробью. – Оно и есть. Я сегодня впервые понял, что это за слово, – он помедлил, – ясно понял. Оттого и кончено. Белорецкий уже видел это прежде. Полувопросительный взгляд, такой лёгкий поворот головы и удаляющиеся шаги. И, будто со стороны – его собственное, неживое, недоумённое лицо. То, что не могло, не должно было случиться, Белорецкий видел много раз. Но теперь оно не принесло с собой затмевающей вины, только ясность. – Я не отпущу вас, пока вы не объяснитесь. Только не снова… – на последней фразе его голос дрогнул. Светилович порывисто обернулся. – Неужели вы до сих пор… – выдохнул он. – Каждый день. О том, что не только каждый день, но и почти каждую ночь, Белорецкий не упомянул. Всякой жестокости положен свой предел. О том, что невыносимей было каждое утро, когда, проснувшись, он искал глазами и не находил рядом ни Светиловича, ни его мёртвого тела, – он не признавался даже самому себе. Светилович замотал головой. – Но всё же хорошо, – возразил он почти умоляюще, – Надея Романовна поступила на курсы, вы издаёте новую книгу… – голос его стал твёрже, а в сощуренных глазах блеснула гордость за то, на что он уже не имел права. – Без вас. – Но всё же хорошо, – повторил он с упрямым отчаянием, – Я вижу, я знаю… – Видите? Издалека приглядываете? Думаете, исчезли с глаз долой – из сердца вон? Дух веет где хочет? – Белорецкий чувствовал, что заговаривается, но уже не мог остановиться. – Вы не смеете меня упрекать, – сказал Светилович тихо. Почему-то от ярости в его голосе стало легче. – Но вы допустили ошибку… – заговорил Белорецкий с внезапной нежностью. И прежде чем Светилович успел кивнуть, медленно и безысходно отворачивая лицо, Белорецкий закончил: – В определении. Светилович вздрогнул, точно внезапно очнувшись. Весь он обратился в один взгляд – горький и доверчивый. – Вы говорили про поражение, про смерть. Но что до победы – её вы готовы разделить со мной? Белорецкий лгал: не было никакой победы. Вместо троих героев, истребивших Дикую охоту, оставалось три человека, которые отчего-то выжили. Оставалась тишина над пустошью – отсутствие звука. Оставалась белизна больничных простыней – отсутствие цвета. Оставалась жизнь – отсутствие друг друга, вошедшее в привычку. Белорецкий лгал с того самого дня, как они расстались на гродненском вокзале. Молчание, повисшее между ними, точно тяжёлый угольный дым, они честно делили между собой, пока оно не иссякло. Светилович покачал головой и внимательно посмотрел на Белорецкого, словно пытаясь запомнить его лицо напоследок. Впервые в жизни не выдержав чужого взгляда, Белорецкий отвернулся. – Помните, что вы сказали тогда, про вчерашний день? – Хватит. – А я – помню, – произнёс Белорецкий с усилием. Где-то посреди фразы обвинительный азарт покинул его. Осталось только это помню, догорающее на губах. Ведь он в самом деле помнил всё, что было и не было сказано, а отчётливей всего – ту ошибку, что лишила его права знать, а не помнить. – Кончился вчерашний день. – Вы мой вчерашний день, Светилович, – Белорецкий сам не поверил тому, как спокойно прозвучали эти слова, – И я не хочу с ним… с вами расставаться. Рука Светиловича дёрнулась, точно он машинально потянулся за папиросой, но тут же отмахнулся. – Как ни назовите: поражением или победой… – продолжал Белорецкий, – Любым словом на букву "к" по-беларусски, русски и польски. Светилович протянул руку вперёд, точно отстраняясь. Уголки его губ болезненно приподнялись. – Я сам уже не знаю, – сказал он пересохшим голосом, – не могу найти названия тому, что не закончилось, – он поднял глаза на Белорецкого и заговорил быстрей и упрямей: – И вряд ли когда-нибудь… – Когда-нибудь, – эхом отозвался Белорецкий, – когда-нибудь всем станет легче. А пока… не называйте это никак, только не молчите, пожалуйста. Никогда больше. – Уверены? – живо сказал Светилович, – Я же опять вам… такого наговорю, что сами не рады будете. Его лицо вспыхнуло озорной, готовой скрыться от одного строгого взгляда, улыбкой. Белорецкий не нашёл в себе сил улыбнуться в ответ. – Не против? – он кивнул на раковину. Обращение выскользнуло из вопроса само собой. – На здоровье, – ответил Светилович, тяжело опускаясь за стол. В зале вступало пианино. Попойка переходила в эндшпиль, и завтрашнее похмелье уже простирало свои чёрные крыла над изголовьями спящих. Раковина, точно чаша терпения, была переполнена другими, более пустыми чашами. – “Одинокий странник”, – сказал Белорецкий, намыливая губку. – Григ? – бессмысленно уточнил Светилович, а потом прибавил тише, точно не до конца веря себе, – она снова играет… Пять лет не слышал… – Ей теперь есть для кого, – не оборачиваясь, отозвался Белорецкий и открыл вентиль. – Всегда есть. Даже если никто не слышит, – возразил Светилович. Какой насмешкой над сияющей медью его голоса были, должно быть, обступающие кухонные стены – любые стены, возомнившие себя преградой звуку. Но, точно подтверждая своё великое значение, речь не желала стихать, хотя у неё не было слушателей: Белорецкий забыв о смысле, вслушивался в одно только порывистое дыхание – не иссякнет ли. Не иссякало. И тем безжалостней были слова: – Лучше камень на шее и Волотова прорва, чем забыть об этом хоть на мгновение. Я вот забыл, и здорово же вы меня наказали. На своём веку Белорецкий успел наслушаться и голосов, и говоров, и присказок, но к таким фигурам речи привыкнуть не мог уже несколько месяцев подряд. Его передёрнуло. Кран услужливо плюнул ледяной водой. – Обращайтесь. Всё лучше Волотовой прорвы. – А сыграть я вам сыграю, – продолжал Светилович серьёзно, – я на блокфлейте умею. Немного. И вам покажу, обещаю, вот только… – он не стал заканчивать фразы. – Вам идёт, – сказал Белорецкий, ополаскивая стакан, и подумал отчего-то о неистовом Роланде, – Передайте полотенце, пожалуйста. Спустя несколько мгновений он раскаялся в своей просьбе. Прежде чем ощутить на своём плече горячую ладонь, Белорецкий услышал хруст. Опустив глаза, он понял, что ещё сжимает в руках половинки некогда целого стакана. – Не поранились? – поспешно спросил Светилович. Больше, чем беспокойства, в его голосе звучало плохо скрытого восхищения. Белорецкий отложил обломки и повернулся к нему. Только вблизи стало ясно, сколько отчаяния было на этом лице: в попытке улыбки; в глазах, что теперь казались зеленоватыми; в щетине, по которой Белорецкий узнавал в лицо худшие из собственных дней, и в припухшей царапине от торопливой бритвы. И особенно в голосе, что произнёс со святой уверенностью: – К счастью. Не было нужды рассказывать о том, как не далее прошлой недели судорожно вздыхала и оглядывалась через плечо, подметая осколки с пола собственной квартиры, Надея Романовна. Белорецкому тогда впервые захотелось вернуться в Болотные Ялины. Не из ностальгических чувств, а чтобы перебить в майорате все стёкла, до которых он может дотянуться. Он знал, что Светиловичу это чувство знакомо ещё лучше. Но Белорецкий не спорил. Достаточно уже они оба спорили со своим счастьем. И, раскаиваясь в своей просьбе, он не смел о ней жалеть. Это было бы клятвопреступлением против сухих губ, что в это мгновение прислонились к его щеке. Но в тех землях, где родились они со Светиловичем, поцелуй был только обещанием отравленного вина и предсмертного вопля, и потому они вовсе не клялись и даже не говорили. Только одно слово, очень простое слово и произнёс Белорецкий. В его оправдание, – “каханне” в самом деле было не отличить от выдоха. У них было достаточно времени, чтобы это слово стало таким же естественным, как выдох.

***

Андрею Белорецкому на славу давались драматические уходы. Покидая Болотные Ялины, он оставил после себя десяток рассёдланных лошадей, несколько пустых гильз и круги, расходящиеся по глади молчания. В проклятия он не верил, но едва ли мог назвать это умение даром. Как назвать то, что случилось тем утром, он не знал. Рассвет распростёрся в небе, точно в измятой бессонной постели. Под окнами сладким паром исходвили, ещё немые, кусты сирени, и в этой дымке плыли огоньки папирос. У самого сердца стерегла тоска. Тяжелели плечи, и всё хотелось воровато обернуться – не заметил ли кто, что ушли? Не спохватятся ли, что в ту ночь, впервые за год, не стемнело? Не опомнится ли солнце? Но Белорецкий всё шёл, и всё тише скрипела позади дверь чёрного хода, и ровным было дыхание над правым его плечом. Он не оборачивался, потому что знал, что ещё наглядится: каждую трещинку на губах различит и на приставшую к щеке ресницу укажет. В глубине проспекта сияла солёная даль, и Белорецкий любовался ею, как тем, кто любовался ею вместе с ним. Вопреки всем законам геометрии, параллельные прямые сходились не у горизонта, а где-то позади, откуда с глухим стуком ему на плечо падали золотистые пряди.

***

Влад потом рассказывал, что Андрусь Светилович ушёл с попойки в чужом клетчатом шарфе. Но едва ли кто-то верил, потому что Влад вообще был чудовищный сплетник.