Я не глухой, я лишь тебя больше не вижу

Больничная палата казалась слишком тесной для четырех мужчин, чьи ауры и эмоции сталкивались, искря на пределе. Когда Хосок сделал робкую, но упрямую попытку встать самостоятельно, реальность ударила по нему с беспощадной ясностью: ноги подкосились от слабости, а мир перед глазами остался ледяной, абсолютной пустотой. Но упасть ему не дали. Чонгук подхватил его спереди, надежно зафиксировав руками талию, в то время как Тэхён взял на себя всю тяжесть его плеч, прижимая к себе так бережно, будто Хосок состоял из хрупчайшего фарфора. Юнги двигался следом, заперев их процессию со спины. Вместо того чтобы позволить омеге сделать хотя бы шаг вслепую, Тэхён просто молча поднял его на руки. Хосок тихо выдохнул, задохнувшись от возмущения и унижения, и тут же вцепился пальцами в плечи альфы, собираясь высказать всё, что он думает об этом похищении из собственной кровати. Но Тэхён лишь глухо качнул головой, донеся его до просторной уборной палаты и аккуратно опустив ногами на прохладный кафельный пол. — Хватит упрямиться, — жестко, но без единой нотки агрессии пресек любые возражения Юнги, который тут же заблокировал дверь изнутри, лишая омегу даже гипотетической возможности сбежать или закрыться от них. Хосок замер, чувствуя, как краска стыда заливает щеки. Мысль о том, что эти трое альф — сильных, властных мужчин, с которыми у него и без того были сложнейшие отношения — собираются присутствовать при самом уязвимом и унизительном для него процессе, заставила его задохнуться от бессилия. — Вы сдурели оба? — голос Хосока сорвался на хриплый, злой шериф, а пальцы в отчаянии вцепились в край раковины. — Выйдите! Живо вон отсюда! Я что, по-вашему, инвалид беспомощный?! Я сам могу расстегнуть гребаные штаны! — Можешь, — холодно отозвался Юнги, уже оказавшись у него за спиной и нависая над омегой монолитной стеной. — Только ты стоишь на ватных ногах и через секунду рухнешь лицом в кафель. Мы здесь не для того, чтобы унижать тебя, Хосок. Привыкай. Теперь это наша общая реальность. Прежде чем Хосок успел оттолкнуть его или ударить, пальцы Чонгука уже коснулись ремня его больничных брюк. Омега резко дернулся, издав отчаянный, сдавленный звук, в котором смешались злость, слезы и паника: — Не смейте! Уберите руки! Я сказал, уйдите! — Хватит дергаться, сделаешь только хуже себе, — выдохнул Тэхён, вставая перед ним на одно колено прямо на холодный пол. Его руки дрожали, но действовали с железной решимостью. В несколько плавных, неотвратимых движений альфы избавили Хосока от штанов и белья, обнажая его тело перед безжалостным светом больничных ламп. Хосок зажмурился — хотя веки и так были погружены во тьму — и судорожно втянул воздух носом, чувствуя, как от невыносимого стыда горят кончики ушей. Его тело била крупная дрожь. Когда Хосок попытался неуверенно опустить руки, чтобы прикрыться, Чонгук мягко, но властно перехватил его запястья, отводя их в стороны и надежно фиксируя. — Не прячься от нас, — тихо и хрипло произнёс Чонгук, прижимая его руки к своим бедрам, не позволяя омеге сделать ни единого движения наперекор. — Ты для нас не урод и не обуза. Перестань уничтожать себя в своей голове. Юнги, стоявший позади, обхватил Хосока за бедра, чуть наклоняя его вперед, чтобы облегчить процесс, а Тэхён, опустившись перед ним на колени, протянул руку и аккуратно, предельно бережно взял в свою ладонь его полувстающий член и тяжелые яички. Прикосновение чужих, горячих пальцев к самой уязвимой точке тела заставило Хосока резко выдохнуть с рваным стоном. Вся спесь, вся показная злость и ярость мгновенно испарились, сметенные волной унизительного возбуждения и шока. Его тело отреагировало на альф вопреки здравому смыслу, и от этого стало еще тошнотворнее. — Пусти… Тэхён, блять… — всхлипнул Хосок, судорожно выгибаясь в руках Юнги, пытаясь одновременно отвернуться и спрятать лицо на груди альфы, стоявшего сзади. — Перестаньте… мне стыдно… Зачем вы это делаете?.. — Затем, что ты наш, — низко и властно прошептал Юнги, зарываясь носом в его растрепанные волосы и прижимая к себе сильнее, лишая возможности сбежать от реальности. — Расслабься, Хосок. Просто сделай то, за чем пришел. Мы держим тебя. Ты не упадешь. Тэхён, чувствуя под пальцами то, как дрожит и каменеет от напряжения чужое тело, сжался изнутри от боли, но руку не убрал. Он ласково, почти благоговейно придерживал его член, направляя струю в унитаз, пока горячие капли мочи наконец не застучали о фарфор. Всё это время Тэхён смотрел на Хосока снизу вверх — невидящий, заплаканный, упрямый омега был для него центром вселенной, которую он сам же разрушил и теперь собирал по осколкам ценой собственной гордости. Когда всё было закончено, Тэхён аккуратно омыл его теплой водой из гигиенического душа, а Чонгук молча и бережно вытер насухо мягким полотенцем, не позволяя Хосоку сделать для этого ни единого движения. Они вернули на него чистую одежду с той же удушающей, абсолютной заботой, после чего Тэхён снова подхватил омегу на руки и понес обратно к кровати, где Хосок, обессиленный физически и морально, уткнулся лицом в подушку, беззвучно проклиная весь мир и собственную слепоту. Тишину палаты разорвал не просто голос, а едкий, полный отчаянного сарказма выпад, в котором Хосок пытался утопить свой собственный страх и унижение. Спустя несколько секунд, омега услышав оглушающую тишину, а затем он панически сжал пальцы и поднимая колени к груди. Его тело задрожало, а из губ всё же вырвались непрочные вопросы: — Вы хоть руки после меня помыли? Или вас, возможно, тоже начала возбуждать моя беспомощность и вы снова хотите меня облапать без моего разрешения? После этих слов, хрупкое тело Хосрка ещё сильнее вжалось спиной в прохладную стену за изголовьем кровати, натянув одеяло до самого подбородка и лихорадочно пытаясь выстроить хоть какую-то защитную стену из слов, раз уж физически защитить себя он больше не мог. Тэхён замер на полпути к креслу. Вопрос омеги ударил его хлеще пощечины — не потому, что задел самолюбие, а потому, что в самую точку обнажил всю противоестественную, больную изнанку их нынешнего положения. Альфа медленно выпрямился, чувствуя, как внутри него закипает тяжелая, удушливая смесь раскаяния и глухой, лихорадочной одержимости. Юнги, стоявший у окна с неизменно скрещенными на груди руками, даже не шелохнулся, но в воздухе вокруг него плотно зависла тяжелая, давящая аура хищника, который прекрасно понимал защитную природу этой агрессии. Он криво, безрадостно усмехнулся в темноте, шагнув ближе к койке. — Остришь, значит? — голос Юнги прозвучал низко, вибрируя глухим металлом, когда он опустился на край матраса, заставляя пружины скрипнуть. Его пальцы безошибочно нащупали край одеяла и с непреклонной силой потянули его вниз, обнажая напряженное, готовое к обороне лицо омеги. — Думаешь, язвительный язык поможет тебе оттолкнуть нас? Ты только что заставил троих альф вытирать за тобой лужу и держать твой член, солнце. Поздно строить из себя недотрогу. Чонгук, всё это время молчавший у изголовья, резко наклонился вперед. Его дыхание опалило щеку Хосока. В его глазах читалась не обида, а страшная, всепоглощающая преданность, граничащая с безумием. Он перехватил дрожащие пальцы омеги, которые снова пытались сжаться в кулаки, и прижал их к своему лицу, заставляя чувствовать тепло собственной кожи. — Можешь унижать нас сколько угодно, можешь думать о нас самое худшее, — хрипло и тихо произнес Чонгук, не отрывая взгляда от невидящих глаз Хосока. — Называй это как хочешь: заботой, извращением, тюрьмой. Мне плевать. Руки я помыл, если тебя это так беспокоит, но даже если бы нет — думаешь, это что-то изменило бы? Мы перешагнули черту, Хосок. Обратной дороги нет. Тэхён сделал финальный шаг, оказываясь совсем близко. Его пальцы аккуратно, но властно легли на подбородок омеги, не позволяя тому отвернуться или спрятаться в темноте собственного разума. — Злись, ненавидь, презирай нас, — прошептал Тэхён, и в его голосе отчётливо послышались слезы, которые он сдерживал из последних сил. — Делай с нами всё, что хочешь. Но запомни раз и навсегда: мы больше никогда не оставим тебя одного. Ни в этой палате, ни в твоей темноте. Тишина в палате на мгновение стала почти осязаемой, густой и звенящей, пропитанной запахом антисептиков, лекарств и тяжелой, перенасыщенной альфьей феромонами атмосферой. Хосок замер, растерянный и сбитый с толку. В его привычном мире сильные, властные альфы, контролирующие бизнес-империи, улицы и силовые структуры, были монолитами — холодными, неуязвимыми, лишенными права на слабость. Но сейчас, в этой стерильной темноте, он отчетливо услышал то, чего никогда не ожидал от них дождаться: надломленные, срывающиеся нотки в голосах, дрожь в дыхании и влажное тепло чужих слёз, упавших на его кожу. Тэхён резко отпрянул, словно обжегшись, и судорожно провел тыльной стороной ладони по щеке, пытаясь стереть влагу, но только сильнее размазал ее по лицу. Его плечи мелко дрожали под дорогой тканью рубашки. Для него эта боль была не просто чувством вины — это была агония осознания того, что по его собственной дурости, из-за слепой ярости погас целый мир человека, который заслуживал лишь света. Юнги, сидевший поодаль, тяжело опустил голову, пряча глаза в тени. Его пальцы судорожно вцепились в край матраса так, что побелели костяшки. Вся его привычная железобетонная броня хрустнула под тяжестью накопившегося отчаяния. Он ненавидел собственные слезы сильнее, чем кто-либо на свете, но сдержать их оказалось выше его сил, когда он осознал, насколько близко они подошли к черте, за которой Хосок мог исчезнуть навсегда. Чонгук, прижимавший ладонь омеги к своей груди, зажмурился, позволяя соленым каплям свободно катиться по щекам, падая прямо на тыльную сторону пальцев Хосока. — Ты... ты плачешь? — спросил Хосок, его голос дрогнул, потеряв всю прежнюю напускную колючесть и сарказм. Пальцы омеги, всё еще зажатые в чужих руках, нерешительно шевельнулись. Внутри него рушились последние стены обороны. Он привык быть тем, кто спасает, утешает и держит удар, но принимать слезы от трех доминантных альф оказалось страшно и непривычно до физической боли. — Не твоего ума дело, — глухо и хрипло бросил Юнги, пытаясь вернуть голосу прежнюю твердость, но вышло откровенно жалко. Он резко подался вперед, сокращая расстояние, и уткнулся лбом в плечо Хосока, шумно втягивая носом его успокаивающий, но сейчас такой недоступный из-за больничной стерильности запах. Тэхён, больше не сдерживая себя, неуклюже привалился к краю койки, обхватывая колени Хосока своими дрожащими руками. Его горячее дыхание обжигало сквозь тонкую ткань штанов, а голос звучал надломленно: — Мы не железные, Хосок... Хватит думать, что мы способны только калечить. Ты забираешь с собой все краски этого мира, оставляя нас захлебываться в нашей собственной темноте. Как нам не плакать, если ты каждый раз пытаешься вытолкнуть нас за дверь? Чонгук медленно поднял лицо омеги, осторожно касаясь пальцами бинтов, закрывавших его невидящие глаза, и тихо, почти умоляюще прошептал: — Мы сломались вместе с тобой, солнце. Прими это. Позволь нам искупить то, что нельзя простить. – Как вы могли сломаться со мной, если у, Тэхён, есть неповторим омега – Чимин, у тебя, Юнги, превосходный друг – Намджун, а у тебя, Чонгук, самая лучшая работа, о которой ты всегда мечтал, – прохрипел Хосок и сделал глубокий вдох, что бы унять дрожь во всём теле. Тэхён резко дернулся, словно от удара хлыстом, а его пальцы судорожнее сжали колени омеги. — Чимин? — голос Тэхёна сорвался на горький, надтреснутый шепот, в котором не осталось ни гордости, ни альфьей спеси. Он прижался лбом к коленям Хосока, закрывая глаза. — Ты думаешь, Чимин способен заменить мне тебя? Или что его присутствие способно заглушить тот ад, который я устроил в своей собственной голове? Я едва не убил тебя, Хосок. Чимин смотрит на меня сейчас с таким ужасом, что мне тошно от самого себя. Мой истинный... мой омега — это ты. Только ты. И я сдохну здесь на полу, прежде чем куда-то уйду. Юнги, сидевший рядом, тяжело и судорожно выдохнул, зарывшись пальцами в свои волосы. Мысль о Намджуне в этот момент казалась чем-то далеким, нереальным, существующим в другой, параллельной жизни, к которой не было никакого возврата. — Намджун... — глухо усмехнулся Юнги, и в этом звуке не было ничего, кроме горькой самоиронии. Он поднял тяжелый взгляд на Хосока, хотя тот не мог его увидеть, и безжалостно разрушил эту иллюзию: — Намджун — мой лучший друг, да. Но он не ты. Ни один друг в мире не заполнит ту пустоту, которую оставило твоё закрытое сердце. Ты говоришь о дружбе так, будто человеческие связи взаимозаменяемы. Но ты забрал с собой всё, Хосок. Без тебя этот мир потерял хоть какой-то смысл. Чонгук перехватил дрожащие пальцы омеги, прижимая их к своим губам с такой отчаянной силой, что Хосоку могло показаться, будто альфа сейчас сломает ему кости. В его голосе звенела чистая, нефильтрованная боль. — Работа? Ты серьезно думаешь о моей работе в такой момент? — Чонгук горько и хрипло рассмеялся, прижимаясь щекой к ладони омеге. — Да к черту эту работу. К черту все задержания, погони, звания и всю мою грёбаную карьеру, если каждый раз, возвращаясь домой, я не слышу твоего дыхания. Я мечтал о ней всю жизнь, да. Но теперь я бы отдал всё на свете, каждую медаль и каждый год службы, только бы вернуть тебе свет в глазах. Ты — моя единственная реальность, Хосок. А всё остальное превратилось в серый пепел. – Почему вы так говорите? Зачем врёте самим себе? Возможно, я Чонгуку сейчас и поверю, но тебе, Юнги, и тебе, Тэхён. Как мне не сомневаться в ваших словах, если вы несколько недель назад весело с ними говорили и держались за руки? – омега сильнее сжал пальцы Чонгука, а затем попытался отстраниться, боясь снова открыться. – Уходите. Уже поздно. Вам нужно поспать. Мне тоже нужно отдохнуть. Я не выгоняю вас из больницы, но по слухам у вас есть здесь отдельнная комната. Идите лучше туда, – добавил Хосок. В этот момент он хотел поправить свои волосы, но его пальцы не в первый раз наткнулись на бинты, из-за чего из его груди вырвался обречённый стон. Палата погрузилась в тяжелое, давящее молчание. Слова Хосока хлестнули альф похлеще пощечины, но в них была горькая, неоспоримая правда. Тэхён резко втянул воздух, чувствуя, как внутри всё сжимается от собственной вины и бессилия перед прошлым, которое уже не исправить. — Ты видел... — голос Тэхёна прозвучал как надтреснутый шепот. Он опустил голову, утыкаясь лбом в край матраса. — Ты видел нас тогда и думал, что мы просто играем, да? Что нам весело? Хосок, это была гребаная показуха. Попытка удержать рушащийся мир на плаву, когда всё вокруг уже трещало по швам. Но даже в те минуты... чёрт возьми, я думал только о том, как закончить этот день и поехать к тебе. Моя вина перед тобой — это клеймо на всю жизнь. Но во лжи меня не обвиняй. Сейчас я искренен как никогда. Юнги тяжело поднялся с койки. Его лицо в полумраке палаты казалось высеченным из камня, но в глазах застыла глухая боль. Он знал, что любые оправдания сейчас будут звучать жалко. Хосок имел полное право не верить, имел право сомневаться и отталкивать их. — Думай о нас что хочешь, — глухо и честно произнес Юнги, делая шаг назад от кровати. — Можешь считать это чувством вины, можешь называть одержимостью. Но уйти отсюда в какую-то отдельную комнату? Забыть о тебе на пару часов? Нет, Хосок. Эту иллюзию даже не пытайся питать. Мы останемся здесь. Чонгук мягко, но настойчиво перехватил дрожащие пальцы омеги, не позволяя ему окончательно отстраниться или спрятаться за маской холодного безразличия. Он осторожно, с бесконечным трепетом отвёл руку Хосока от бинтов, чтобы тот снова не сделал себе больно. — Никуда мы не уйдем, солнце, — тихо проговорил Чонгук, прижимаясь губами к его костяшкам. — Хочешь тишины? Мы замолчим. Хочешь злиться? Злись сколько влезет. Но мы будем сидеть здесь, на расстоянии вытянутой руки, пока ты не уснёшь. – Вы прекратили мой поход в туалет в каторгу, – тихо прохрипел омега. Тэхён медленно поднялся, бросив на Хосока полный боли и преданности взгляд, который омега всё равно не мог увидеть, но физически ощущал каждой клеткой кожи. Никто из них не сдвинулся с места в сторону выхода. Они заняли свои посты вокруг его кровати, превратившись в невидимую, но несокрушимую стражу у края его новой, слепой темноты.