Я не глухой, я лишь тебя больше не вижу

Утро следующего дня в закрытом отделении больницы выдалось пасмурным. Тяжелые серые тучи за окном палаты казались зеркальным отражением внутреннего состояния Хосока. Металлические наручники на запястьях, к счастью, предусмотрительно сняли еще ранним утром, оставив лишь ощущение холода на коже, но стены палаты по-прежнему давили своей тюремной неизбежностью. В этот момент за тяжелой дверью послышался глухой стук шагов, а затем в коридоре раздался строгий голос главного врача отделения, вызывающего Чонгука, Тэхёна и Юнги к себе в кабинет для «серьезного разбирательства насчёт их круглосуточного пребывания в палате пациента». Альфы нехотя покинули помещение, переглянувшись с тяжелым, предупреждающим выражением лиц, оставив Хосока одного. Или, по крайней мере, они думали, что он останется один. Спустя пару минут дверь тихо скрипнула снова. Омега напрягся, принимая сидячее положение и натягивая одеяло до груди, ожидая возвращения кого-то из альф. Но вместо знакомого тяжелого запаха феромонов пространство заполнился легкий, нейтральный аромат антисептика и дорогого кофе. — Доброе утро, Хосок, — мягкий, бархатистый голос нарушил тишину палаты. — Меня зовут Чон Сану. Я больничный психолог. Мне сказали, что мы можем уделить друг другу немного времени, пока твои… э-э, опекуны заняты у руководства. Хосок резко откинул голову назад, его лицо исказилось в скептической гримасе. Он скрестил руки на груди, отворачиваясь в сторону источника звука, хотя глаза по-прежнему скрывала плотная повязка. — «Опекуны»? Скорее, тюремщики и надсмотрщики, — бросил омега с изрядной долей ядовитого сарказма. — Вы пришли читать мне лекции о принятии ситуации? Можете сразу разворачиваться и уходить. Я ни с кем разговаривать не собираюсь. Особенно о них. Чон Сану не сдвинулся с места. Он бесшумно придвинул стул к кровати, аккуратно опустился на него и сложил руки на коленях, выдерживая паузу, полную профессионального спокойствия. — Я не собираюсь читать тебе лекции, Хосок, — ровным, успокаивающим тоном ответил психолог. — И уж тем более я не собираюсь оправдывать то, что происходит в этой палате. Но сидеть здесь с завязанными глазами, в глухой обороне и с ощущением полной изоляции — это верный способ сойти с ума окончательно. Ты заперт не только на физическом уровне, ты запер себя изнутри. — Легко рассуждать о изоляции, когда вечером вы уйдете домой пить чай в своей уютной квартире, а я останусь здесь с тремя безумцами, которые считают меня своей собственностью! — омега сорвался на крик, его голос задрожал от накопившейся за сутки обиды и ярости. — Они приковывали меня цепями! Они ломают меня каждый день, а вы говорите мне про «оборону»?! — Да, это ужасно, — тихо и весомо произнес Сану, не пытаясь спорить или перебивать. — То, что они делают — это проявление больной, удушающей одержимости. Но скажи мне честно, Хосок… Ты злишься на них за то, что они делают это с тобой, или за то, что твое собственное тело вчера предавало тебя? За то, что в какой-то момент тебе перестало хотеться сопротивляться? Эти слова ударили точно в цель. Хосок резко замолчал. Его грудь заходилась в быстром, рваном дыхании, а пальцы вцепились в края больничного матраса. На секунду в палате повисла такая плотная тишина, что было слышно, как капает вода из крана в ванной комнате. — Откуда вы… — голос омеги внезапно осип, потеряв всю прежнюю агрессию. — Я работаю в этой клинике не первый год, Хосок. Я видел много человеческих трагедий и много разных видов любви, которая перерастает в болезнь, — Сану чуть подался вперед, его голос стал еще мягче, потеряв любые нотки официального доктора. — Когда человек теряет зрение и привычный мир рушится, он цепляется за любую опору. Даже если эта опора токсична и разрушительна. Ты боишься не их, Хосок. Ты боишься того, что начнёшь нуждаться в них так же сильно, как они нуждаются в тебе. Плечи Хосока мелко задрожали. Защитная броня цинизма и злости, которую он выстраивал вокруг себя все эти дни, начала трещать по швам под тяжестью точных, безошибочных слов психолога. Губы омеги сжались в тонкую линию, а из-под черной повязки по щекам покатились первые, горячие и беззвучные слёзы. — Это страшно… — едва слышно, сквозь стиснутые зубы прошептал Хосок, опуская голову на колени. — Знаете, каково это — не видеть ничего вокруг? Жить в постоянной темноте, где в любую секунду тебя могут коснуться чужие руки, и ты даже не успеешь отскочить. Я чувствую себя куклой. Куклой на верёвочках. Вчера… вчера мне казалось, что я на самом деле нахожусь в аду. — Ты имеешь полное право чувствовать себя так, — Сану осторожно, не делая резких движений, положил свою ладонь поверх дрожащих пальцев Хосока, лежащих на постели. На этот раз омега не отдернул руку. — Это ненормально — терпеть такое насилие над волей, даже если за ним стоят громкие признания в любви. Но чтобы выбраться из этого ада, Хосок, тебе придется перестать прятаться за ненавистью и попытаться понять: чего ты хочешь на самом деле? Ты хочешь бороться за свою свободу до конца или ты уже сдался? Хосок тяжело вздохнул, чувствуя, как внутри него рушится последняя плотина. Он прижался лбом к коленям, позволяя чужому, спокойному присутствию вытянуть наружу хоть малую часть той тяжести, что давила на него мертвым грузом. — Я не знаю… — всхлипнул омега, сжимая свободную руку психолога. — Я устал бороться. Мне кажется, если я перестану сопротивляться, они меня просто поглотят. Но если я продолжу сопротивляться — я сорвусь окончательно. — Мы найдем выход, Хосок, — пообещал Чон Сану, сжав его ладонь в ответ. — Шаг за шагом. Главное, что ты наконец разрешил себе сказать об этом вслух. — Да, я разрешил себе немного открыться. Но что теперь может измениться? Если Чонгук работает в полиции, Тэхён владеет крупной компанией, а Юнги… О Юнги я вообще ничего толком не знаю, — признался омега и потёр висок, чувствуя как к голове поступает новая порция спазмов. Больничный психолог тяжело вздохнул, убирая руку с пальцев омеги и аккуратно пододвигая стул ближе. Его взгляд смягчился, но в голосе прорезались нотки трезвого, холодного реализма. — То, что они занимают высокое положение в обществе, обладают деньгами и властью, действительно усложняет задачу, Хосок, — тихо, но твердо произнес Чон Сану. — Для полиции или обычных людей такие фигуры кажутся неприкасаемыми. Чонгук прикрывается своей службой, Тэхён — своими ресурсами и влиянием, а про Юнги… поверь мне, люди из тени вроде него обычно контролируют куда больше, чем те, кто открыто машет деньгами или значком. Сану выдержал короткую паузу, давая омеге переварить услышанное, пока Хосок продолжал морщиться от подступающей к вискам боли. — Но это не значит, что у тебя связаны руки — вернее, что они должны быть связаны навсегда, — продолжил психолог, понизив голос до едва слышного шёпота. — Власть таких людей имеет одну уязвимую точку: они привыкли, что им подчиняются абсолютно все. Они уверены, что сломали тебя окончательно. Именно на этом чувстве вседозволенности они рано или поздно совершают ошибки. Хосок судорожно сглотнул, чувствуя, как спазм в голове отступает, уступая место холодному, трезвому страху, смешанному с крошечной искрой надежды. — И что вы предлагаете? Объявить им войну? Открыто противостоять тем, кто держит в кулаке весь этот город? — горько усмехнулся омега, качая головой. — Вы же сами понимаете, что это самоубийство. — Нет, не войну, — покачал головой Сану. — Играть по их правилам на их поле — значит гарантированно проиграть. Нам нужна стратегия умнее. Для начала — фиксировать каждый шаг, каждое нарушение их обещаний, каждую попытку психологического или физического давления. Клиника обязана вести строгий учет посещений и состояния пациентов. Если у тебя появится союзник извне, который сможет официально запросить твою медицинскую карту и зафиксировать следы… ситуация может сдвинуться с мертвой точки. Психолог наклонился ближе к забинтованному лицу Хосока, говоря совсем тихо, чтобы звуки не вышли за пределы плотно закрытой двери палаты: — Скажи мне, Хосок… кроме них, у тебя остался кто-то за пределами этой больницы? Родственники, близкие друзья, коллеги? Кто-то, кто действительно будет искать тебя, если ты перестанешь выходить на связь? — Я не знаю. С того момента, как я ослеп ко мне больше никто не приходил, — также тихо ответил Хосок, а затем резко отстранился, ведь внутри всё сжалось от такой близости. Ответ Хосока повис в тяжелой, звенящей тишине палаты. На секунду в воздухе повисло абсолютное одиночество — то самое, холодное и безжалостное, которое омега ощущал каждый раз, когда оставался наедине со своей слепотой и страхом. Чон Сану замер, переваривая услышанное. Осознание того, что за пределами больничных стен у Хосока не осталось никого, кто мог бы поднять тревогу или прийти на помощь, делало положение омеги по-настоящему безвыходным. Альфы обладали абсолютной властью в его вакууме, потому что этот вакуум некому было нарушить. Психолог медленно выпрямился, убирая стул на пару сантиметров назад, чтобы дать Хосоку столь необходимое сейчас личное пространство и вернуть ощущение безопасности после резкого движения омеги. — Никто, значит… — горько и тихо выдохнул Сану, сжав пальцы в замок на коленях. В его голосе не было жалости — только трезвое, холодное понимание всей глубины проблемы. — Это меняет дело. Если у тебя нет поддержки снаружи, значит, открытая конфронтация или попытка сбежать в одиночку сейчас равны самоубийству. Они найдут тебя раньше, чем ты успеешь выйти за ворота клиники. Омега нервно закусил нижнюю губу, чувствуя, как внутри снова поднимается липкая паника. Его руки инстинктивно дёрнулась к запястьям, где еще недавно звенели тяжелые цепи, словно напоминая о его тюремном статусе. — И что тогда?.. Вы сами только что сказали, что они контролируют всё, — дрожащим, сорванным голосом произнес омега, отворачиваясь к стене. — Получается, выхода вообще нет? Я обречен быть их игрушкой до конца жизни? — Выход есть всегда, Хосок. Просто теперь мы понимаем правила этой игры, — так же тихо, но твердо ответил Сану, поднимаясь с места. Он сделал шаг к двери, но на мгновение задержался, бросив на забинтованного омегу оценивающий взгляд. — Раз они забрали у тебя весь внешний мир, тебе придется постепенно создавать его заново изнутри. И начать нужно не с побега, а с малого: перестать бояться своего собственного голоса. Психолог бесшумно повернул ручку двери, приоткрывая ее ровно настолько, чтобы проскользнуть наружу. — Я зайду завтра, Хосок. Подумай над тем, что я сказал. И постарайся не показывать им, что ты знаешь о своем положении больше, чем раньше. Пока что твоя главная броня — это тишина. Движением руки закрыв дверь, Сану оставил омегу одного в палате, где эхо его слов еще долго витало в раскаленном воздухе, смешиваясь с остаточным запахом чужих феромонов. Спустя десять минут. Тяжелая дверь больничной палаты распахнулась без малейшего церемонного стука. Воздух в помещении мгновенно сгустился, пропитанный тяжелыми, наэлектризованными феромонами трех разозленных альф. Чонгук шел первым, с силой захлопнув дверь за спиной так, что звякнули оконные рамы. Его плечи были напряжены до предела, а на скулах ходили желваки. Следом за ним, чеканя шаг, вошли Тэхён и Юнги, оба погруженные в мрачное, грозовое молчание, которое говорило громче любых слов. Они были уверены, что застанут Хосока в глубоком сне — уставшего, сломленного событиями вчерашнего вечера и утренними лекарствами. Именно поэтому разговор, начатый в кабинете главного врача клиники, продолжился здесь же, посреди стерильных стен, без страха быть услышанными. Альфы даже не подозревали, что омега уже несколько минут полусидит на кровати, чутко прислушиваясь к каждому их шороху, а в его памяти еще свежи слова психолога о хрупкой стратегии и скрытых трещинах в их броне. — Чёрт бы побрал этого старика! — первым не выдержал Чонгук, резко срывая с себя темный пиджак и бросая его на больничный стул. Его голос звучал хрипло и опасно низко, вибрируя от сдерживаемой ярости. — Он еще смел указывать нам на «нарушение регламента посещений» и грозить переводом Хосока в другое крыло, если мы не уменьшим количество часов пребывания здесь! С каких пор больницы стали диктовать нам условия? Тэхён подошёл к окну, скрестив руки на груди и вперив взгляд в затянутое серыми тучами небо. Его пальцы нервно постукивали по локтю, выдавая внутреннее раздражение, которое он с трудом удерживал под маской внешней холодности. — Главврач просто отрабатывает свои деньги и страхует собственную задницу, — процедил Тэхён сквозь зубы, не оборачиваясь. — Он боится нашей огласки и того, что кто-то со стороны начнет копать под клинику. Ему плевать на Хосока, ему важна бюрократия. Но пусть только попробует рыпнуться — этот медицинский центр завтра же сменит владельца, и он полетит отсюда со своей должностью быстрее, чем успеет моргнуть. Юнги тем временем медленно приближался к кровати, где замер Хосок. В полумраке палаты альфа выглядел воплощением уставшей, но непреклонной силы. Он не издавал ни звука, но само его присутствие давило на пространство тяжелой плитой. Альфа остановился всего в паре шагов от матраса, расстегивая верхние пуговицы рубашки, и бросил короткий, оценивающий взгляд на забинтованного омегу, всё еще рассчитывая увидеть безмятежный сон. — Хватит махать деньгами и угрожать увольнениями, Тэхён, — устало, но жёстко произнес Юнги, опускаясь краешком бедра на край больничной койки. Матрас под ним едва заметно скрипнул. — Сейчас не время для открытых войн с администрацией. Нам нужно действовать тоньше. Главврач явно неспроста завел этот разговор. Кто-то за его спиной давит на клинику. Возможно, проверки из министерства или кто-то из конкурентов пытается сунуть нос туда, куда не следует. Чонгук резко сократил расстояние, подходя к кровати с другой стороны. Его тяжелое дыхание обжигало воздух совсем близко от Хосока. Альфа наклонился ближе, намереваясь, по привычке, зарыться пальцами в растрепанные волосы омеги, чтобы успокоить собственные нервы после неприятного разноса у руководства. — Главное, чтобы Хосок ничего лишнего не слышал и не понял, — тихо выдохнул Чонгук, глядя на неподвижное лицо омеги. — Нам сейчас только проблем с его паникой не хватало. Пусть думает, что мы здесь хозяева положения навсегда. Так будет безопаснее для всех. Они стояли вокруг него треугольником — три влиятельных, опасных хищника, уверенных, что их секреты надежно спрятаны за толстой дверью и слепотой омеги. Они не знали, что минутой ранее здесь побывал Чон Сану, и что этот мнимый «сон» Хосока был лишь тонкой завесой, за которой в голове омеги впервые за долгое время начал выстраиваться совершенно иной, трезвый и пугающе холодный план. Резкий, оглушающий звук бьющегося пластика и металла о кафельный пол палаты разорвал хрупкую тишину комнаты. Вслед за этим Тэхён, потеряв над собой последний контроль, со злости пнул больничную тумбочку, заставив её с грохотом сдвинуться с места. Для Хосока, чьё зрение было отобрано, этот внезапный шумовой взрыв прозвучал как детонация мины. Его нервная система, и без того натянутая до предела после недавнего тяжелого разговора с психологом и многочасового психологического давления со стороны альф, мгновенно дала сбой. Омега судорожно вжался спиной в холодную стену за изголовьем кровати, хватая ртом разреженный, пахнущий чужим гневом и адреналином воздух. Грудь заходилась в судорожных, поверхностных вдохах, которые никак не приносили облегчения. В ушах зазвенело, а по позвоночнику побежали ледяные мурашки предвестников классической, разрушительной панической атаки. Пальцы Хосока заскребли по простыне, пытаясь нащупать хоть какую-то опору в мире, который вновь начал стремительно рушиться вокруг него. — Что случилось? Кто здесь? — в ужасе прохрипел Хосок, чувствуя, как горло сковывает спазм, а воздух застревает где-то посредине. Его голос сорвался на надрывный писк, полный чистого, животного страха перед невидимой угрозой. Он понимал: ещё пара таких эмоциональных взрывов, и его истощенное психосоматикой тело просто откажется подчиняться. Реакция альф последовала незамедлительно. Ярость Тэхёна, только что готовая выплеснуться наружу новыми разрушениями, мгновенно улетучилась, сменившись холодящим кровь осознанием. Чонгук сократил расстояние до кровати в два широких шага. Его лицо побледнело, а в глазах вместо недавней спеси вспыхнула подлинная паника. Он прекрасно знал эту реакцию — Хосок находился на грани глубокого аффекта, и малейшее неосторожное движение могло окончательно оборвать хрупкую нить его рассудка. — Хосок, тише… Тихо, солнце, мы здесь, — хрипло и резко оборвал ругань Чонгук, мгновенно оказываясь на краю матраса. Он попытался перехватить дрожащие, мечущиеся по постели руки омеги, но Хосок отшатнулся от его прикосновения, словно от раскаленного железа. — Не трогай! Уйдите! Вы меня убьете! — заикаясь и захлебываясь слезами, закричал омега, задыхаясь от нехватки кислорода. Его грудная клетка ходила ходуном, а губы начали приобретать пугающий синеватый оттенок. Паническая атака накрывала его с головой, отрезая от реальности. Юнги, который секунду назад стоял неподвижно, тяжело выдохнул и стремительно оказался рядом. Не обращая внимания на сопротивление и крики омеги, альфа действовал жёстко, но с той отчаянной уверенностью, которая была необходима в эту секунду. Он грубо, но надежно прижал Хосока к своей широкой груди, наваливаясь всем весом и намертво фиксируя его бьющееся в конвульсиях тело. — Дыши со мной, Хосок. Слышишь? Вдох… и выдох, — властно и низко потребовал Юнги, прижимая ладонь к его вздымающейся груди и задавая ритм собственным, размеренным и глубоким дыханием. — Не смей отключаться. Тэхён, чёрт тебя подери, открой окно и принеси воды! Живо! Тэхён, бледный как полотно, с застывшим на лице ужасом от собственной несдержанности, кивнул и в два счета распахнул пластиковую створку окна, впуская в комнату ледяной уличный воздух, смешанный с шумом города. Его руки слегка подрагивали — он впервые видел Хосока в таком состоянии, когда последствия их давления стали настолько осязаемыми и опасными для жизни омеги. Чонгук тем временем упёрся лбом в плечо бьющегося в истерике Хосока, шепча прямо над его ухом слова заклинания, пытаясь перекрыть гул в его голове своими сильными, доминирующими феромонами успокоения, хотя сам едва сдерживал дрожь. Они загнали его в угол, и теперь им приходилось собственными телами защищать Хосока от последствий их собственного безумия. Хосок судорожно хватал ртом ледяной воздух, врывающийся из распахнутого окна, но кислорода катастрофически не хватало. Его сердце колотилось где-то в горле, оглушая собственным стуком, а сознание постепенно заволакивало липкой, удушливой пеленой. Ткань черной повязки на глазах казалась невыносимо тяжелой, будто свинцовый обруч, сдавливающий виски до искр перед глазами. — Я… я не могу… — прохрипел омега, его пальцы судорожно вцепились в рубашку Юнги, сдирая пуговицы в отчаянной попытке найти хоть какой-то якорь в этом рушащемся мире. Тело било крупной, неконтролируемой дрожью. Юнги не отстранялся. Несмотря на панику и собственное напряжение, альфа продолжал крепко, до боли в ребрах прижимать Хосока к себе, заставляя чувствовать биение своего сердца — размеренное и сильное. — Можешь, солнце, можешь, — низко и грубо повторял альфа, вплетая пальцы в спутанные волосы омеги и слегка оттягивая их назад, чтобы открыть затылок и шею навстречу прохладному воздуху. — Дыши со мной. Я держу тебя. Ты в безопасности. Тэхён подскочил к кровати со стаканом воды, который он наспех набрал в умывальнике. Его руки слегка тряслись — вина за то, что именно его вспышка ярости спровоцировала этот приступ, жгла изнутри раскаленным железом. Он опустился на колени перед кроватью, заглядывая снизу вверх в затуманенное лицо омеги. — Хосок, выпей… Пожалуйста, — голос Тэхёна дрогнул, потеряв всю свою прежнюю властность и самоуверенность. Он осторожно прикоснулся краем прохладного стекла к дрожащим, пересохшим губам омеги. — Прости нас… Сделай глоток. Чонгук тем временем перехватил одну из холодных, холодных рук Хосока и прижал к своей щеке, передавая через кожу весь жар своего тела, пытаясь согреть и заземлить омегу. Его альфьи феромоны сейчас были мягкими, обволакивающими, полностью лишёнными агрессии — он пытался убаюкать бурю, которую они же сами и развели. Под этим двойным, удушающим кольцом заботы и контроля, Хосок постепенно начал возвращаться в реальность. Резкие спазмы в груди стали чуть реже, а дыхание, хоть и со сдавленными всхлипами, начало выравниваться в такт голосу Юнги. Омега чувствовал себя выжатым до последней капли, но отчетливо понимал: даже в самые страшные моменты паники эти трое не позволят ему упасть. — Ненавижу вас… — едва слышно, совсем без прежней злости, а скорее с горьким отчаянием прошептал Хосок, прислоняясь лбом к плечу Юнги и позволяя Тэхёну напоить себя водой. — А мы тебя… Любим? — тихо спросил Тэхён. Вопрос повис в прохладном воздухе палаты, раскалывая звенящую тишину на осколки. Он прозвучал не как требование или привычное для альф утверждение силы, а как хрупкое, почти детское признание, сорвавшееся с губ человека, который привык брать всё силой, но вдруг осознал, что эту хрупкую жизнь нельзя просто присвоить по праву сильного. Хосок замер, чувствуя, как внутри него, еще не до конца остывшего после недавней панической атаки, всё словно сжимается от этого слова. «Любим». В их устах это звучало кощунственно, извращённо, чудовищно — после всех цепей, ультиматумов, психологического давления и безжалостного пересечения личных границ. И в то же время в этом вопросе сквозила такая жуткая, обнаженная искренность, от которой некуда было спрятаться. Юнги тяжело вздохнул, чувствуя, как повязка на глазах Хосока слегка сместилась от его движения. Его рука, всё еще удерживающая запястье омеги, чуть ослабила хватку, но не отпустила — никогда не отпустит. Для альфы любовь никогда не была про розовые лепестки и нежные рассветы; его любовь — это шрамы на сердце, выжженное клеймо «мое» и готовность сжечь дотла любой мир, который попытается забрать то, что принадлежит им по праву боли и выстраданной зависимости. — Любим, чёрт бы нас побрал, — хрипло, с какой-то горькой обреченностью подтвердил Юнги, опуская взгляд на бледное лицо омеги. — Иначе давно оставили бы тебя в покое, списали бы на очередную медицинскую ошибку и пошли дальше. Но мы здесь. Держим тебя зубами и когтями, даже когда ты ненавидишь нас каждой клеткой. Чонгук, всё ещё прижимавший ледяную ладонь Хосока к своей щеке, судорожно сглотнул. В его черных, затуманенных эмоциями глазах отражалась та самая темная, безумная преданность, которая пугала Хосока сильнее любой агрессии. Для альфы этот омега стал единственным светом в его собственной внутренней тьме, даже несмотря на то, что этот свет они сами же методично погружали в сумрак. — Это не та любовь, о которой пишут в книжках, солнце, — прошептал Чонгук, наклоняясь ближе, так что его горячее дыхание касалось искусанных губ Хосока. — Наша любовь больная, удушающая, неправильная. Она ломает тебе кости и цепляет цепями к кровати, потому что мы панически боимся потерять тебя. Мы не умеем по-другому. Но мы готовы сдохнуть здесь вместе с тобой, если понадобится. Тэхён, стоявший на коленях перед кроватью с полупустым стаканом воды в руках, медленно опустил голову, упираясь лбом в край матраса. Его плечи мелко дрожали. Вопрос, который он задал, был криком отчаяния существа, осознавшего, что даже самые прочные цепи мира не способны заставить сердце биться в унисон добровольно. Он вспомнил звук бьющейся мебели, собственный неконтролируемый гнев и то, как Хосок задыхался под грузом их неистового напора. — Прости меня за вчерашнее, Хосок… за цепи, за крики, за этот страх, — голос Тэхёна сорвался на шёпот, полный подлинной муки. — Я смотрю на тебя и понимаю, что мы своими руками превратили твою жизнь в кошмар, пытаясь защитить. Но я не знаю, как отпустить. Если я отпущу тебя сейчас, я перестану существовать. Хосок сидел неподвижно, зажатый между тремя раскалёнными, дрожащими от напряжения телами. Его пальцы, зажатые в чужих ладонях, больше не пытались вырваться. Слова психолога Чон Сану о том, что эти люди больны собственной одержимостью, звучали в голове набатом, но сейчас этот диагноз казался слишком простым для того хаоса, что творился вокруг. Они любили его — искренне, безумно, разрушительно, уничтожая всё на своем и его пути. И от этого осознания становилось не легче, а бесконечно, невыносимо страшно.