Я не глухой, я лишь тебя больше не вижу

На следующий день, когда лучи утреннего солнца едва пробивались сквозь жалюзи больничной палаты, в дверь постучали. На этот раз стук был деликатным, но уверенным. Не дожидаясь ответа, в помещение вошел мужчина в строгом белом халате с бейджем старшего отделения неврологии. Доктор выглядел собранным и сосредоточенным: аккуратно уложенные темные волосы, умный взгляд из-под очков в тонкой оправе и мягкая, располагающая улыбка. — Доброе утро, Хосок, — произвел врач спокойным, ровным голосом, который сразу внушал доверие. — Я доктор Ли Чонхён, заведующий отделением неврологии. Прошу прощения за ранний визит, но сегодня у нас по плану глубокая диагностика твоей нервной системы. Как ты себя чувствуешь? Хосок, сидящий на краю кровати в своей неизменной черной повязке, слегка напрягся, но кивнул. После визита окулиста Минги и других специалистов он уже не ждал от врачей агрессии, хотя любое медицинское вмешательство всё еще вызывало внутренний трепет. — Терпимо, доктор Кан, — тихо ответил омега. Невролог пододвинул стул к самой кровати, поставил на тумбочку небольшой кейс с медицинскими инструментами и присел, скрестив руки на коленях. — Отлично. Давай договоримся так: сегодня мы обойдемся без болезненных процедур и пугающих аппаратов, — мягко начал врач, заметив легкую дрожь в пальцах Хосока. — Мне нужно провести серию неврологических тестов на рефлексы, чувствительность и когнитивные функции после твоей травмы. Я буду задавать вопросы, а ты просто отвечай так, как чувствуешь. Договорились? Следующие полчаса прошли в размеренном ритме. Чонхён методично, шаг за шагом, проверял состояние пациента. Сначала пошли классические тесты: невролог просил Хосока сжать его пальцы с разной силой, следил за симметрией мышц лица, аккуратно постукивал неврологическим молоточком по коленям и запястьям, проверяя сухожильные рефлексы. Затем попросил омегу с закрытыми (хотя под повязкой они и так были скрыты) глазами дотронуться кончиком пальца до собственного носа, проверяя координацию движений. — Хорошо... Отлично, мышечный тонус постепенно восстанавливается, хотя истощение организма всё еще сильное, — комментировал свои действия доктор Ли, делая пометки в планшете. — Теперь перейдем к когнитивной части. Назови мне сегодняшнее число, день недели и вспомни, что происходило вчера утром. Хосок без запинки ответил на все вопросы. Его память, несмотря на пережитый стресс и панические атаки, работала четко, выдавая хронологию событий с поразительной точностью. Доктор Ли одобрительно кивнул, захлопнув планшет. — Превосходно. Ориентация в пространстве и времени в норме, кратковременная и долговременная память почти не пострадали. Это отличный показатель. Врач отложил планшет в сторону и откинулся на спинку стула. Его взгляд стал еще более мягким, а голос потерял чисто медицинский оттенок, превращаясь в интонацию человека, искренне желающего помочь пациенту расслабиться после напряженных тестов. — А теперь давай сделаем то, что я обычно делаю в конце таких сеансов, — негромко произнес доктор Ли. — Нам нужно оценить твое эмоциональное состояние и речевые функции в свободном диалоге. Никаких медицинских вопросов. Выбери любую нейтральную тему, которая тебе интересна, и просто поговори со мной о ней. Расскажи мне о том, что любишь. Омега растерянно моргнул под повязкой. Такая просьба застала его врасплох. За последние недели его мир сузился до боли, цепей, криков альф и стен палаты. Говорить о чем-то приятном, отвлечённом казалось почти невозможным. Но доктор ждал, не торопясь и создавая вокруг себя атмосферу абсолютной безопасности. Хосок задумчиво закусил губу, перебирая в памяти осколки прошлой жизни, когда темноты еще не было. Внезапно в памяти всплыли теплые воспоминания, и на бледном лице Хосока промелькнула едва заметная, но искренняя улыбка. — О собаках... — тихо, почти с трепетом произнес омега. — Я могу говорить о них бесконечно. Доктор Кан заинтересованно приподнял бровь и кивнул: — Прекрасный выбор. Я слушаю тебя. — Вы когда-нибудь задумывались, насколько удивительны эти животные? — голос Хосока постепенно окреп, в нем зазвучали живые, забытые нотки энтузиазма. — Люди часто делят их на породы, оценивают экстерьер, стоимость родословной... Например, золотистые ретриверы или лабрадоры — они созданы для того, чтобы быть идеальными компаньонами, у них потрясающий интеллект и мягкий характер. А немецкие овчарки или доберманы — это воплощение преданности и служения, у них невероятно развита рабочая этика. Хосок чуть подался вперед, увлекаясь собственными мыслями и забывая о больничной обстановке. — Но самое удивительное — это их развитие и то, как они воспринимают мир, — продолжил омега, слегка жестикулируя дрожащими руками. — В отличие от людей, у которых зрение стоит на первом месте, собаки смотрят на мир носом и ушами. Для них запах — это целая книга, полная историй о тех, кто прошел здесь до них. Они не судят по внешности, не смотрят на статус или богатство. Если собака любит тебя, то любит абсолютно слепо, без условий и требований. Даже если ты ослеп, даже если ты сломан или беспомощен — для твоего питомца ты всегда остаешься самым важным человеком на свете. В палате повисла тишина, наполненная теплом этого простого, но глубокого монолога. Хосок умолк, внезапно осознав, насколько символично прозвучали его последние слова в контексте его нынешней жизни, окруженной троими альфами, которые любили его именно так — безумно, собственнически, но безоговорочно. Доктор Ли смотрел на омегу с глубоким уважением и скрытой печалью в глазах. В этом увлеченном рассказе невролог увидел главное: разум Хосока не был сломлен. Под слоями травм и страха жила глубокая, чувствующая и чистая душа, способная видеть красоту даже из абсолютной тьмы. — Это прекрасные слова, Хосок, — тихо и искренне сказал доктор Ли, поднимаясь со стула и аккуратно собирая инструменты в кейс. — Ты отлично справился с тестом. Твой ум гибок, а сердце невероятно чутко. Помни об этом, когда тебе снова станет слишком темно. Врач тепло попрощался и вышел из палаты, оставляя омегу наедине с легким ароматом свежести и мыслями о тех преданных существах, чья любовь не нуждается в глазах. Двери палаты еще не успели затвориться за уходящим медиком, как Хосок, словно почувствовав мимолетную неточность или желая зафиксировать какую-то важную деталь в своем внутреннем блокноте, едва заметно вскинул голову под черной повязкой. — Доктор... Ли, — поправил сам себя омега, чуть слышно качнув головой, возвращаясь к мысли, возникшей у него в сознании. — Простите, доктор Ли. Я ведь хотел добавить... мы говорили о собаках, но ведь кошки — это совсем другая вселенная. Врач, уже взявшийся за ручку двери и намеревавшегося покинуть палату, замер. На его лице мелькнуло удивленное, но искренне теплое выражение. Доктор Ли обернулся, медленно отпустил ручку и, проявив неподдельный интерес к смене темы, сделал пару шагов обратно к больничной койке, вновь присаживаясь на стул. — Кошки? — с лёгкой улыбкой переспросил невролог, складывая руки на коленях. — Что ж, Хосок, смена фокуса с собак на кошек звучит интригующе. Я весь внимание. Чем же они отличаются в твоем восприятии? Омега глубоко вздохнул, чувствуя, как напряжение последних дней ненадолго отступает под влиянием этого мирного, почти академического спора о животных. Его пальцы, лежавшие на одеяле, расслабились. — О, кошки — это абсолютная противоположность, — голос Хосока стал увереннее, в нем зазвучали нотки человека, который рассуждает о том, что искренно любит и понимает. — Если собака — это открытая книга, готовая отдать тебе всю душу без остатка, то кошка — это сложная, закрытая система. Неприступная крепость. Доктор Ли кивнул, внимательно вслушиваясь в каждое слово пациента, отмечая про себя чистоту речи, логику и абсолютную когнитивную сохранность. — Продолжай, мне очень интересно, — поддержал врач. — Люди часто называют кошек эгоистичными или независимыми, но это глубокое заблуждение, — увлеченно продолжил Хосок, чуть наклонив голову в сторону собеседника. — Кошка не станет любить тебя просто так, за то, что ты есть или за то, что ты её хозяин. Она требует уважения к своим личным границам. Чтобы кошка подошла и легла рядом, нужно заслужить ее доверие. Ее любовь — это не слепая преданность, это осознанный выбор. Омега замолчал на секунду, а на его губах промелькнула горькая, но светлая улыбка. Проводя параллели в своей голове, он словно проецировал эти мысли на собственную жизнь, на те сложные, удушающие отношения с Тэхёном, Юнги и Чонгуком, которые никак не вписывались в рамки простых определений. — И самое главное... — тихо добавил Хосок, опуская голос до едва слышного шёпота. — Кошки видят в темноте то, чего не замечаем мы. У них совершенно другое восприятие мира, скрытное, тихое, но невероятно чуткое. Они ориентируются не на громкие звуки или команды, а на вибрации воздуха, на малейшее изменение биения сердца. Если кошка рядом с тобой в твоей темноте — значит, она действительно чувствует твою боль, даже если ты молчишь. Невролог долго молчал, переваривая услышанное. В этом метафорическом описании кошачьей природы сквозила вся глубина раненой, но не сломленной души самого Хосока. Врач понял, что этот разговор был для пациента не просто способом пройти тест, а глубоким сеансом самовыражения. — Ты удивительно глубоко чувствуешь этот мир, Хосок, — произнес доктор Ли, поднимаясь с места окончательно и мягко улыбаясь пациенту. — И кошки, и собаки невероятны по-своему. Но самое главное то, что ты сам сохранил эту способность — чувствовать тепло, несмотря на всю окружающую тебя тьму. На этот раз доктор Ли действительно попрощался, бесшумно выскользнув за дверь и оставляя омегу наедине с тишиной палаты, которая теперь казалась не такой пугающей, наполненная тихим мурлыканьем воспоминаний о живом, настоящем мире за окном. Приговор на бумаге Не прошло и получаса после ухода доктора Ли, как в палате вновь раздался тихий, но требовательный стук. Дверь отворилась, и на пороге появился лечащий врач Хосока — доктор Ким Кибок. Мужчина выглядел уставшим, но собранным. В его руках была объемная папка с историей болезни, свежими результатами консилиума и бланками официальных медицинских заключений. Для Кибока это был один из самых тяжелых моментов практики — озвучить окончательный диагноз пациенту, чья жизнь и без того превратилась в руину под давлением внешних обстоятельств и настойчивых альф. — Здравствуй, Хосок, — мягко, с ноткой неизбежной тяжести в голосе произнес доктор Ким, проходя к кровати и опускаясь на уже знакомый стул. Хосок, всё еще находившийся под впечатлением от разговора о животных и хрупкой надежды на инвалидность, почуял неладное по самой интонации врача. Он напрягся, пальцы судорожно впились в ткань больничного одеяла под черной повязкой. — Здравствуйте, доктор Ким, — глухо отозвался омега. — Вы пришли с результатами окончательной комиссии? Кибок тяжело вздохнул, открывая папку и перекладывая листы бумаги. Он не стал тянуть или смягчать удары — в их ситуации фальшивая надежда была хуже жестокой правды. — Да. Мы закончили всестороннее обследование, провели повторные тесты и консультации с привлечением ведущих специалистов, — глядя на Хосока, четко проговорил лечащий врач. — Официальный диагноз, который будет внесен в твою медицинскую карту и ляжет в основу документов на инвалидность, звучит так: «Полная необратимая нейроофтальмологическая слепота вследствие сочетанной черепно-мозговой травмы с тотальной атрофией зрительных нервов обоих глаз и повреждением затылочных зон коры головного мозга». Каждое слово врача падало на матрас тяжелым, свинцовым камнем. Хосок замер. Все звуки в комнате словно выключили. Внутри него рухнула последняя, самая тонкая и иллюзорная стена. До этого момента где-то на самом дне души жила глупая, детская надежда на чудо — что это временный отек, ошибка приборов, страшный сон, от которого можно проснуться. Но диагноз, зафиксированный на бумаге медицинским языком, отрезал любые пути назад. — Полная... необратимая... — механически повторил омега, а его голос задрожал, срываясь на надрывный хрип. Мир вокруг мгновенно сузился до абсолютной, звенящей тьмы. Воздух в легких закончился, грудную клетку сковало ледяным спазмом. Хосок резко зажмурился под повязкой, хотя это не имело никакого значения, и из-под ткани хлынули горячие, неудержимые слёзы. Его плечи затряслись в беззвучном, отчаянном рыдании. Он больше не пытался держаться. Доктор Ким молча поднялся, сочувственно положил руку на край кровати и тихо произнёс: — Прости, Хосок. Я обязан был сказать тебе правду. Я оставлю тебя. Врач бесшумно вышел из палаты, оставляя омегу наедине с этим сокрушительным ударом. Тяжелая дверь распахнулась спустя несколько минут. В палату вернулись Чонгук, Тэхён и Юнги. Их лица с порога отражали напряжение после очередного раунда бесконечных больничных споров, но стоило им сделать шаг внутрь, как они мгновенно уловили густую, удушливую волну чистого отчаяния и горя, исходящую от Хосока. Омега сидел, сгорбившись на краю кровати, закрыв лицо руками, а его тело сотрясали тяжелые, надрывные всхлипы. Чонгук замер на полуслове, его сумка с документами с глухим стуком упала на кафельный пол. Внутри него всё оборвалось. Длинными шагами преодолев расстояние до койки, он рухнул на колени прямо перед Хосоком. — Что случилось? Хосок, солнце, посмотри на меня... кто тебе что сказал?! — в голосе Чонгука звучал первобытный страх, смешанный с готовностью разнести эту больницу в щепки прямо сейчас. Юнги оказался рядом в ту же секунду. Его взгляд упал на лежащую на тумбочке медицинскую карту со свежей выпиской комиссии. Быстро пробежав глазами по строчкам официального диагноза, альфа побледнел. Вся его показная холодность и жесткость испарились в один миг, сменившись темным, глухим отчаянием. Он понял: бумага подтвердила то, чего они так боялись. Необратимость. Тэхён медленно опустился на колени с другой стороны кровати. Его губы дрожали, а в глазах стояли слёзы — он впервые за долгое время позволил себе показать слабость, видя, как рушится человек, которого они любили сложнее и больнее, чем весь остальной мир. — Они... они написали это... — сквозь слёзы и задыхающийся кашель прохрипел Хосок, сжимая в кулаках простыню. — Полная, необратимая слепота... Атрофия нервов... Всё. Больше нет никаких шансов. Я действительно слепой, навсегда... Зачем вы держите меня здесь?! Зачем продолжаете мучить?! Эти слова резали альф лучше любого ножа. Они осознали всю глубину боли, которую омега носил в себе всё это время и которую диагноз только что выжег на бумаге раскаленным клеймом. Чонгук не выдержал первым. Он резким, но бережным движением притянул дрожащее тело омегу к себе, утыкаясь лицом ему в плечо. Его мощные плечи мелко дрожали, а голос сорвался на надрывный шепчущий крик: — Не смей говорить так... Слышишь меня? Плевать на эти бумажки! Плевать на диагнозы и чертовы медицинские карты! — горячие слёзы альфы капали на больничную пижаму омеги. — Пусть они напишут хоть тысячу диагнозов, мне абсолютно всё равно. Я буду твоими глазами, твоими ногами, твоим воздухом до конца моих дней. Мы не отпустим тебя в эту темноту одного. Мы пойдем туда вместе с тобой. Юнги положил тяжелую, теплую ладони на затылок Хосока, прижимая его к своей груди следом за Чонгуком, создавая вокруг омеги непроницаемый кокон из трех тел, тепла и безумной, всепоглощающей преданности. — Он прав, солнце, — голос Юнги звучал глухо, но железобетонно твердо, проходя сквозь стены истерики и оседая в сознании омеги единственной опорой. — Эта бумага — просто чернила на мертвой древесине. Она ничего не меняет в том, кто ты есть для нас. Мы сломали твой мир раньше, но теперь мы поклялись собрать его заново. По кусочку, по звуку, по запаху. Если мир погрузился во тьму, мы разожжём для тебя такой костер, в котором сгорим сами, но тебе больше никогда не будет холодно и страшно. Тэхён прижался лбом к коленям Хосока, целуя холодные пальцы омеги и заливая их своими слезами, чувствуя, как вся их прежняя жестокость, все ошибки и грехи смываются этим общим, выстраданным горем. Они держали его со всех сторон — крепко, до боли в ребрах, не позволяя упасть в бездну окончательно. И в этой удушающей, неправильной, но абсолютно безусловной любви Хосок вдруг отчетливо понял: они действительно никуда не уйдут. Тьма вокруг него никуда не делась, но теперь в ней было три бьющихся в унисон сердца, которые горели ради него одного. – А что там по поводу моего психического здоровья они написали? – всхлипывая спросил Хосок. – Наверное, частые панические атаки, депрессия, не принятие ситуации? Чонгук, Тэхён, Юнги, кто-нибудь прочитайте, пожалуйста, – добавил омега, глотая слёзы. Чонгук резко поднял голову от плеча Хосока, смархивая с ресниц влагу. Его пальцы дрожали, когда он протянул руку к тумбочке, подхватывая раскрытую медицинскую карту, которую оставил лечащий врач. Страницы шелестели под его пальцами, пока взгляд лихорадочно скользил по строчкам официального заключения в поисках раздела, посвященного психическому и эмоциональному состоянию. Юнги и Тэхён замерли, напряженно вглядываясь в бумагу вместе с ним. — Здесь... — сглотнув вязкую слюну, хрипло начал Чонгук, пробегая глазами по медицинским терминам. — Пункт о ментальном статусе... Он замолк на секунду, тяжело выдыхая, и вслух зачитал то, что бесстрашный доктор зафиксировал сухим языком психиатрии: — «Тяжелое пролонгированное расстройство адаптации на фоне сочетанной травмы. Выраженный тревожно-депрессивный синдром с частыми паническими атаками реактивного генеза. Острая стадия посттравматического стрессового расстройства (ПТСР), сопровождающаяся дезориентацией в новой телесной и сенсорной реальности (агнозия границ, отказ от принятия инвалидности)». Чонгук с силой захлопнул папку, зажимая ее в руке так, что картон захрустел. Эти сухие медицинские штампы — «депрессия», «ПТСР», «реактивные панические атаки» — казались слишком мелкими, слишком клиническими для того ада, который творился в душе Хосока. Но они обнажали правду: врачи видели каждый его страх, каждый приступ удушья и каждую бессонную ночь. Тэхён бережно перехватил холодную ладонь омеги, поднося её к своим губам и покрывая влажными от слёз поцелуями каждый пальчик. — Они написали правду, солнце... — голос Тэхёна срывался, дрожа от переполняющей его боли. — Всё, через что ты проходишь, все эти панические атаки, этот ужас и непринятие... это зафиксировано. Но это не диагноз-приговор. Это просто крик твоего израненного разума, который пытается выжить в темноте, куда мы тебя загнали. Юнги мягко, но настойчиво притянул Хосока обратно к своей груди, не позволяя ему утонуть в самобичевании из-за прочитанных строк. — И мы будем проходить через это вместе с тобой, шаг за шагом, — тихо, но твёрдо пообещал Юнги, зарываясь пальцами в растрепанные волосы омеги. — Если твой разум кричит от боли и страха, мы станем твоей тишиной. Мы заставим этот мир замолчать, если он снова попытается напугать тебя хотя бы одним из этих грёбаных диагнозов. Ты не один со своей депрессией и своими атаками, Хосок. Мы держим тебя. – А я так мечтал продолжить работать в зоомагазине, а теперь даже на этой работе меня не станут удерживать. Я – калека, – хрипло выдохнул через приоткрытые губы Хосок и стёр со своих щёк непрошеную влагу. Эти слова прозвучали как еще один удар под дых, заставив альф замереть. Боль от потери возможности жить привычной жизнью, заниматься любимым делом и чувствовать себя нужным за пределами этой больничной палаты резала без ножа. Для Хосока зоомагазин был не просто источником заработка — это был живой, наполненный звуками, запахами и пушистыми хвостами мир, который он любил всей душой и куда теперь путь был заказан. Чонгук яростно покачал головой, не давая омеге погрузиться в эту разрушительную мысль, и крепче сжал его дрожащие пальцы в своих ладонях. — Не смей говорить так о себе, Хосок, — жестко, но с надломом в голосе произнёс он. — Ты не калека. Ты человек, который пережил то, что сломило бы любого другого. И насчет зоомагазина... Если ты хочешь туда вернуться — ты вернёшься. — Чонгук прав, — подхватил Юнги, прижимая омегу к себе еще ближе, словно пытаясь защитить от любых угроз внешнего мира, включая его собственное отчаяние. — Думаешь, нам есть какое-то дело до их правил и норм? Если тебе нравилась эта работа, этот магазин может стать твоим. Мы выкупим его целиком, переоборудуем под любые твои нужды, найдем помощников или сделаем так, чтобы ты чувствовал себя там абсолютно уверенно. Никто не посмеет тебя уволить, потому что владельцем будешь ты сам. Тэхён поднял на Хосока свои покрасневшие от слез глаза, в которых полыхала отчаянная, безумная преданность. — Тебе больше не нужно бояться, что тебя кто-то «не станет удерживать», солнце, — шепнул альфа, касаясь губами его холодных пальцев. — Мы удержим тебя сами. В этом мире, в любом другом деле, где захочешь ты. Хочешь работать с животными? Значит, мы построим для тебя лучший приют или магазин в этой стране. Только не хорони себя раньше времени. Мы рядом, и мы не позволим тебе сдаться. – Для меня приют? Я же током не научился за собой ухаживать. Как я смогу ухаживать за животными? – тяжело дыша, пробормотал Хосок. Эти слова прозвучали с такой пронзительной, обнаженной беспомощностью, что в палате на мгновение стало физически тяжело дышать. Троих альф словно окатили ледяной водой: за их громкими обещаниями, стремлением всё купить, перестроить и защитить силой крылась суровая, безжалостная реальность, в которой Хосок сейчас не мог даже самостоятельно сделать вне комнаты шаг в абсолютной темноте. Чонгук резко зажмурился, чувствуя, как к горлу подкатывает тяжелый ком. Он на мгновение прижался лбом к коленям омеги, сдерживая рвущийся наружу крик бессилия перед этой новой стеной. — Мы не просим тебя ухаживать за ними в одиночку, солнце, — сиплым, надломленным голосом произнес Чонгук, поднимая голову и заглядывая под черную повязку омеги, словно пытаясь достучаться до него сквозь пелену отчаяния. — Ты думаешь, мы бросим тебя одного среди клеток и вольеров? Нет. Твоей задачей будет только одно — быть рядом, чувствовать их, слушать, прикасаться. Юнги крепче прижал дрожащее тело омеги к своей груди, не позволяя Хосоку окончательно провалиться в пропасть самобичевания и ужаса перед собственной беспомощностью. — Всё остальное сделаем мы и люди, которых мы найдем, — твердо и безапелляционно добавил Юнги, вкладывая в каждое слово всю свою волю. — Мы найдём лучших помощников, обустроим пространство так, чтобы каждый угол был безопасен для тебя. Ты будешь сердцем этого места, его душой, а мы станем твоими руками и ногами столько, сколько потребуется. Тэхён бережно перехватил холодные пальцы омеги, поднося их к своему лицу и согревая горячим дыханием. — Никто не заставляет тебя справляться со всем с нуля, Хосок, — шепнул он, чувствуя, как по его собственным щекам скатываются слёзы. — Учиться заново жить в темноте — это колоссальный труд. Но мы рядом именно для того, чтобы пройти этот путь вместе. Шаг за шагом. Сначала ты научишься доверять нам, потом — пространству вокруг, а потом... потом мир перестанет быть таким страшным. Мы не отпустим тебя, слышишь? – Слышу. Спасибо, что прочитал мне всё, – прохрипел омега и упёрся руками в плечи Чонгука, поцеловал его в лоб. Этот неожиданный, трепетный жест заставил Чонгука мгновенно замереть. На секунду в палате воцарилась абсолютная тишина, в которой были слышны лишь сбивчивое дыхание омеги и глухие удары сердец. Для альфы, привыкшего к страху, отталкиваниям и бесконечной стене недоверия, это короткое прикосновение и поцелуй в лоб стали лучшей наградой и самым сильным ударом одновременно. Чонгук прикрыл глаза, ощущая, как по щеке скатывается последняя слеза, и судорожно выдохнул, зарываясь лицом в ладонь Хосока. Он не смел шевелиться, боясь спугнуть это хрупкое, выстраданное доверие, которое пробилось сквозь толщу боли, слез и сломанных судеб. Юнги и Тэхён переглянулись, чувствуя, как внутри них самих рушится последняя холодная броня. Юнги чуть сильнее прижал омегу к себе, чувствуя, как плечи Хосока под его рукой постепенно перестают дрожать, сменяя истерику на тихую, звенящую усталость. — Мы всегда рядом, солнце, — шероховатым, сорванным голосом произнёс Чонгук, прижимаясь губами к запястью Хосока. — Больше никому и никогда не позволим причинить тебе боль. Отдыхай.