Искупление машин

      Я был прав, когда сказал, что Кипеловой польстит моё приглашение. Она сразу же согласилась на встречу. Последний раз я давал интервью лет пять назад, поэтому ей как журналистке должна быть выгодна эта беседа. Разумеется, я ничего не сказал ни Орлову, ни Стрелецкой, потому что мне нужно самому во всём разобраться.      Орлов бы точно не одобрил. Он ненавидел, когда я принимал решения без него, но в этот раз я не хотел советов. К тому же не думаю, что наш разговор с Кипеловой может сильно повлиять на бизнес.       Весь день до встречи я провёл в работе. Не скажу, что это было крайне продуктивно. С утра я сидел на встречах, но, отчего-то, не понимал, что говорят мне иностранные партнёры даже с переводчиком. Сначала я списал это на первые симптомы инсульта, но затем выяснил, что всё куда прозаичнее. Я волновался. Каждую минуту меня посещали тревожные мысли, что одним неверным словом я могу растоптать всё, что было создано нами с Димой, но позвонить Стрелецкой я, разумеется, не решился. Поэтому, когда Серж напомнил, что встреча состоится через пять минут, я старался подавить тремор и взялся играть роль, пожалуй, давно выученную и отточенную – напускную уверенность и отстранённость. Я принял позу: встал (в приличном обществе, когда входит дама, принято вставать, а она, несмотря на то что журналистка, вроде женщина) - нога сразу заныла, но я не подал виду, если уж я согласился на эту встречу, то не собирался выглядеть калекой в её глазах (по крайней мере — в первую минуту) - сложил руки на трость и стал ждать. Затем меня посетила мысль, что я напыщенный идиот и стою зачем-то как истукан. Моё положение действительно меня позабавило, и когда я уже намеревался обратно сесть и поработать последние секунды, Серж объявил, что Кипелова пришла, и дверь открылась.       Я представлял её другой: в моём воображении она была близнецом Стрелецкой, может, даже более эпатажной — она всё-таки не просто журналистка, но ещё и блогер. В этой же девушке не было ничего кричащего, хищного. Она спокойно прошла в кабинет, бегло осмотрев его глазами, словно пришла в библиотеку. Вежливо подошла к столу и, протянув руку, сказала:       – Здравствуйте, Михаил Афанасьевич. Рада познакомиться с вами лично.       – Здравствуйте. Пожалуйста, без рукопожатий, – я несколько растерялся. – Присаживайтесь, прошу.       Я был благодарен ей за сдержанность и полное игнорирование моих особенностей. Она села, я вслед за ней, затем попросила несколько секунд подготовиться. Пока она копалась в сумке, я успел разглядеть её ближе. Кипелова напоминала мне лань – если бы лань умела смотреть на тебя так, будто это ты у неё в клетке. Высокая, тонкая, смуглая. И эти глаза – зелёные, как старая медь. Не знаю, откуда у меня возникло столь поэтичное сравнение в голове, но другого подобрать не могу. Черные волосы были собраны в строгий пучок. Из сумки она достала ручку и блокнот. Я ожидал, что она включит диктофон, но нет – она выжидающе подняла на меня зелёные глаза.       – Как я могу обращаться к вам? – зачем-то спросил я.       – Не делайте вид, что не нашли уже всю информацию обо мне, – ответила она, лукаво улыбнувшись. – Я уверена, что вы знаете обо мне намного больше, чем я о вас.       – Хорошо, Есения Маратовна, тогда предлагаю не задерживаться и начать наш разговор, – ответил я, принимая правила игры. – Я ознакомлен с вашим творчеством. Как вижу, вас крайне интересует моя личность. Что же, я готов ответить на все вопросы.       От неё исходила невероятная уверенность, словно не она пришла в моё «логово», а это я был её гостем. Кипелова покрепче сжала ручку – дешёвую, пластиковую, с погрызенным колпачком. И взяла её в левую руку. Почему-то это меня зацепило. Практически все левши, которых я знал, были или гениями, или психопатами. Интересно, к какой категории относится она? Кипелова ни о чем меня не спросила, лишь принялась что-то писать – я не видел. Я молча следил за ней, пока она наконец не обратилась ко мне.       – Итак, Михаил Афанасьевич, я поздравляю вас с презентацией системы «Новый мир». Это был настоящий фурор. Сейчас ваша компания развивается, а вы декларируете идею «свободного будущего для человечества». Я бы сказала, что вы заслуживаете Нобелевской премии, если бы не одно «но». – Её тон был совершенно нейтральным, словно она читает мне книжку. – В Туле почти две тысячи сотрудников машиностроительного завода были «оптимизированы». Куда делась эта армия работяг? Или это теперь лишь цифры «оптимизированного человеческого ресурса»?       Я откинулся в кресле. Нет, это не Стрелецкая. Это намного хуже.       – Не совсем точно употреблять понятие «ресурс», – медленно отвечал я, не сводя с неё глаз. Игра началась: – Для меня все это – люди, живые, со своими историями, мечтами, целями. Как много из них стояли у станка, потому что хотели этого, а не потому что их вынуждал голод и нужда? Сколькие из них хотели такого же будущего для своих детей? Свобода – это не социальная проблема, а её решение.       – Хорошо. Вы решили проблему труда, но разве это свобода, а не изгнание? Что вы предложили людям в качестве альтернативы? Пособия, размер которых меньше их заработной платы, – она крайне быстро писала, при этом вовсе не глядя на меня. – Разве это свободные граждане? Это иждивенцы.       – Я дал инструмент людям, – холодно бросил я. – То, как они им пользуются, не моя компетенция. Я инженер, а не нянька для взрослых людей. Вы же не обвиняете создателя автомобиля в том, что кучера остались без работы?       – Кучер может выучиться на шофёра. Ваши же роботы лучше человека во всём. Вы исключаете его из уравнения, – проговорила она, чётко выговаривая каждое слово, словно хотела, чтобы все они впились в меня. Она подняла глаза: в них промелькнула жалость.       Я начинал раздражаться. Её спокойствие и этот взгляд выводили меня из себя:       – Моя цель – прекратить продажу, как вы говорите, «человеческого ресурса». Они не расходный материал. Переход так тяжек, потому что мы привыкли к этим переменным в уравнении: «труд + деньги = счастье». Помочь ближнему – разве это не то, о чём кричат все гуманисты?       – Помочь ближнему? Очень по-христиански, – она отложила ручку, которая легла границей между нами. – Вы заменили один ресурс на другой. Более эффективный. Но что с того? Всё, что неэффективно, должно быть утилизировано, уничтожено. Вот только теперь «неэффективным» становится весь человеческий род. Вы не боитесь однажды проснуться в мире, где нет сомнений, боли, счастья, размышлений, потому что робот не знает эмоций – он знает дело? Не боитесь ли вы, что ваш же помощник Серж может заменить и вас?       Это прямой вызов. Я его принимаю.       – Роботы не могут быть лучше человека. Человек – их «начальник». Вы неточно трактуете мои мысли, – отрезал я. – Вы крайне консервативны и, наверное, отрицаете весь прогресс. – Я кивнул на её блокнот: – Не боитесь, что такой носитель может потеряться, порваться или сгореть?       – Сгореть может абсолютно всё, – произнесла Кипелова. Я уловил намёк. – Это не имеет отношения к разговору. Не верите мне – тогда всё скажет статистика. Вы в курсе, что за последние две недели пять человек, бывших работников того самого завода, покончили с собой? Что лучше – ждать, пока папа вернётся с работы, или быть сиротой?       По моей спине пробежал мертвый холод. Я ярко представил себе эту картину: за семейным столом вместо главы семейства стоит блестящий гроб, а вместо чая – стопка водки с хлебом. Эта фраза выбила почву из под ног. Я почувствовал предательскую дрожь в руках и подкатывающийся к горлу удушающий ком стыда.       – Чего вы добиваетесь? — скрывая дрожь в голосе, спросил я. – Вам платят за такие расследования? Я не виновен в их смерти. Это выбор каждого.              Я хотел сказать что-то ещё. Что-то колкое, умное, убийственное. Но слова застряли в горле. Я вдруг понял, что она не врёт и что я подозревал об этом, но просто не хотел видеть. Конечно, как я могу видеть реальную картину, сидя в кресле и пролистывая отчеты.       Она не вспыхнула – разочарованно выдохнула:       – Мне не платят. Не всё в этой жизни можно купить. Если честно, я верю в ваши изначально благие цели. Просто вы просчитались. Вместо того чтобы стереть границу, вы провели новую. – Кипелова встала, возвышаясь надо мной. – С одной стороны – творцы, которые пока ещё полезны, с другой – все остальные люди, которые собирают свои пожитки перед утилизацией. Вы стали не освободителем, а поработителем.       Я был побеждён и сломлен, но старался не подавать виду. Кипелова взяла сумку и направилась к выходу:       – Не переживайте, Михаил Афанасьевич, я не буду публиковать интервью. Мне было просто интересно узнать вас поближе, – бросила она.       Да пусть она хоть во всех новостях объявит, что я убийца и циник! Мне плевать, я… заметил блокнот на столе. Она не записала ни слова из того, что я сказал… Что за идиотские игры. Я взял его и увидел карикатуру на себя: маленький мальчик сидит на троне из металлических кусков, гаек и винтов. Я встал.       – Вы забыли, Есения Маратовна, – окликнул её я, протягивая блокнот. – Красиво рисуете.       Кипелова в несколько шагов вернулась, забирая его у меня.На её лице не было ни улыбки, ни злорадства. Только спокойствие. И это спокойствие было хуже любого торжества. Она знала, что выиграла.       – Чего ты хочешь на самом деле? – вырвалось из меня, я совершенно забыл про субординацию. – зачем копаешься в моём прошлом, упрекаешь за настоящее? Мне непонятны твои мотивы.       – До свидания, Михаил Афанасьевич.              Кипелова ушла. Оставив меня без ответов, униженным и пустым. Это была не привычная пустота, которая оставалась после ухода Орлова. Нечто новое – ноющее, тягучее, обжигающее. Как будто оголённый провод, по которому внезапно пустили ток. Она не пыталась лечить меня, а просто показала, что я ещё чувствую боль.