Искупление машин

      Я проснулся посреди ночи, ощущая почти животный страх. Распахнув глаза, я увидел тьму – из зашторенного окна не проникал ни один луч фонаря. Мне казалось, что всё тело превратилось в провод, по которому раскатами разливался ток. Я напряг мышцы спины в попытке сесть – получилось. Это меня несколько успокоило: я здесь, в состоянии двигаться, мыслить, я ощущаю, как горят все ожоги и шрамы – отрезвляюще.       – Наблюдается учащённое сердцебиение, избыточное потоотделение, тремор конечностей. По перечисленным симптомам смею предположить, что у вас паническая атака, – раздался отточенно-чёткий голос Сержа. – Хотите ли вы поговорить со мной?       Я промолчал. Мне не хотелось с ним говорить, потому что я точно знал, что он скажет. Воздуха не хватало, поэтому вместо разговора я приказал открыть окна нараспашку – постепенно комната стала заполняться ночной предосенней свежестью. Я дышал почти механически, в такт выдуманному ритму, затем разжал пальцы, крепко державшие волосы. В ладонях я обнаружил несколько вьющихся прядей.       Мне нужно взять себя в руки. Эти сбои в психике не дают мне не только сосредоточиться, но и отдохнуть. Может, мне следует задуматься о создании механизма для быстрого восстановления сил? Создание биоробота – звучит заманчиво. Я услышал собственный нервный смешок и поднял глаза – сам не заметил, как вышел на балкон. Передо мной предстал ночной мегаполис: неоновые подсветки ослепляли взор, всё было залито голубым цветом; над землёй возвышались высотные здания в десятки этажей, их аккуратно огибали автомобильные трассы. Когда-то нам показалось гениальным сделать надземный проезд, однако трафик не сильно уменьшился. Сейчас дороги были почти пусты (насколько это возможно в центре города-миллионника), а внутри меня всё сжималось. Неужели всё, что я делаю, – бессмысленно? Неужели всё это – пустышка? Почему абсолютно всё, что строилось с таким трудом и страстью, становится либо оружием, либо ничем? Я не мог найти в себе ответы, чего-то внутри недоставало – какой-то детали, которая помогла бы разобраться во всём...       – Что нашла Кипелова? – спросил я в пустоту.       – Она изучила все дела работников завода, особенно умерших. Пока составляю дайджест, передаю её сообщение вам: «Любопытной Варваре нос на базаре оторвали», – отчеканил Серж.       Я ощутил, как моё лицо сжимается в кривой улыбке от этой глупой пословицы. Кипелова умна – это и раздражает.       – Выведи ей на экран: «Меньше знаешь – крепче спишь».        – Сообщение отправлено. Что касается её наработок: психологическая помощь толком не организована, людей убирали под предлогом «оптимизации» и ненадобности человеческих кадров. Изначально была введена трёхдневная рабочая неделя, затем с запуском «Нового мира» их всех сократили с пособиями в 20% от заработной платы. На курсы по переподготовке пришли 67% сотрудников – неплохой показатель, однако остальные отказались, среди них и самоубийцы, – выдержав паузу, Серж продолжил: – Позвольте мне сделать вывод: наша система работает исправно, никто не может отменить человеческий фактор – некоторым проще опустить руки, чем строить всё с нуля, отсюда и смертность. Мой совет – повысить пособия и организовать психологическую помощь. Насчёт мыслей Кипеловой – нет данных, она всё пишет на бумаге. До её отчёта осталось семь часов.       Я ожидал большего. В приливах паранойи мне казалось, что человечество истреблено и ничего уже не исправить, но... в этом отчёте не оказалось ничего нового. Игра начинала казаться скучной. С другой стороны, мне неизвестно решение, которое она вывела на своих бумажках, – возможно, здесь будет больше человека, чем в Серже.       В последний раз глотнув воздуха, я вернулся в постель. Страх стих, оставив после себя волнение и усталость. Мне хотелось лечь и забыться во сне, но мысли о завтрашнем разговоре с Кипеловой не покидали. Я знал: когда она будет зачитывать отчёт, мне будет трудно сдерживаться. Я знал, что её данные куда более подробны и страшнее, чем то, что подготовил для меня Серж. Я знал, что Кипелова может уничтожить меня. И я ждал этого.

***

      Я так и не уснул. Когда первые лучи серого света пробились сквозь жалюзи, я понял, что ночь кончилась, но ничего не изменилось. День был тихий, унылый. На небе сгущались тучи, готовые вот-вот разлиться ливнем. В такие дни меня радует, что я сижу узником в этой башне и не вынужден мокнуть под дождём. Как вместо лета наступила унылая осень, так и моё ночное волнение и страх превратились в тоску и скуку.       Ах, я забыл, пожалуй, про свою излюбленную эмоцию – раздражение. С новой силой выводило меня сегодня всё. Начиная от собственной больной головы, гудения Сержа, этого серого неба – и заканчивая сотрудниками, которые явно хотели свести меня с ума. На совещании с начальниками отделов я пытался быть терпеливым, выслушивал их отчёты, предложения. Сначала мне поведали историю о бедной кошке Мусе, которую раздавил транспортировщик К-502, потому что не отличил её от пустой коробки. Производственный отдел настаивал на перепрошивке роботов и обучении ИИ. Я молча кивал – разумеется, не дай бог он раздавит ещё одну кошечку. В этот момент мне вспомнилось, как этот же начальник отдела требовал полного увольнения людей с наших заводов, потому что с ними трудно работать, а с роботами – нет. Теперь этот идиот предлагал сделать мемориал кошке, потому что она три года жила на складе и её все прикармливали. Я закрыл рот рукой, думая, как бы не устроили траур по нему.       Далее отчитался товарищ-логист. Он ужасно потел, заикался и дрожал, когда говорил про сбой дронов – мол, алгоритмы не обучены, надо что-то делать. Дождь у нас событие вселенского масштаба, а не реальность, поэтому дроны и отключились.       – А ты слепой или что? – не выдержав, сказал я. – Ты головой думаешь, когда принимаешь в оборот технику? Вы проверяли её вообще прежде, чем ввести в работу?       Тут же досталось и начальнику отдела программирования: и за несчастную Мусю, и за проклятых дронов. Забыл прописать, видите ли. Отдел бухгалтерии может и зарплату забыть выплатить.       Далее выступала Стрелецкая с новой пиар-кампанией. Я не слушал. Меня бесили эти холодные лица: одни слишком самоуверенные, искусственные, другие напуганные, словно я собираюсь их разорвать на части. Эта пантомима начинала надоедать, а шум в голове только усиливался. Когда я вновь поднял взгляд, то увидел, что от меня ждали ответа. Стрелецкая выжидающе глядела, недовольно сжав брови. Меня тошнило от её пиара, от их жалоб, от того, что без меня они ничего не могут сделать.       – Решайте сами, Мария Владимировна, – ответил я, и мой голос прозвучал устало и плоско, как шум дождя за стеклом. – Мы ведь платим всем вам за что-то. Не будете справляться – мы найдём того, кто или то, что точно справится. Совещание окончено.       В наступившей тишине было слышно лишь гудение проектора. Я молча вышел, не оглядываясь. Они считают меня социопатом и монстром. Это правильно, пусть так и думают. Сегодня это удобнее, чем быть тем, кому не всё равно.       В таком минорно-ледяном настроении я встретил Кипелову у входа в свой кабинет. Она как-то удивлённо оглядела меня. Я ничего не сказал, молча впуская её. В такой взаимной тишине мы провели некоторое время: она села на стул у стола, я – на диван в углу кабинета. Обычно я им пользуюсь, когда ночую здесь, но сегодня не было настроения играть большого начальника и держать спину – хотелось утонуть в обшивке. Я снял очки, отключил Сержа и бросил их в сторону. Мне уже не было видно её лица, да я и не хотел его видеть. Я лишь слышал, как она шуршит бумагами. Затем она затихла.       – Плохо спите? – неожиданно спросила она. Я не этого вопроса ожидал. Раздражение нарастало.       – Много знаю, – бросил я. – Давайте перейдём ближе к делу.       Она снова помолчала, пошуршала листами и вдруг сказала:       – Если вы плохо себя чувствуете, можем перенести разговор.       Не знаю, что за выражение было у неё на лице, но эта неуверенность в голосе неприятно кольнула. Что за странные разговоры?       – Так и скажите, что не смогли ничего отыскать и просто пытаетесь выиграть время, – мне хотелось её выбесить, чтобы она снова бросалась колкостями, спорила, а не строила из себя няню. Кипелова вздохнула:       – Забыла, что у вас вместо сердца процессор. – Она выдержала паузу. – Итак, по делу. На вашу почту я направила все найденные мною документы, фотографии и отчёты. Я расскажу вкратце, чтобы не тратить время. – Она подала мне фотографию, я прищурился и увидел на ней силуэт мужчины. – Это Семён Николаевич Смирнов, 47 лет. Из них 25 лет проработал на заводе в Туле инженером-наладчиком. Примерный семьянин, женат, двое детей. Трижды его переводили на разные должности, но со всеми ними, удивительным образом, лучше справлялись роботы. Затем его отправили на переобучение – всё-таки ценный кадр, такой опыт! По документам он должен был пройти курс подготовки программирования, чтобы руководить процессом. Что по факту? Руководство не было заинтересовано в этом. Роботам не нужно платить зарплату, работать они могут круглосуточно, поэтому тратить деньги на переобучение невыгодно. Вообще-то, Михаил Афанасьевич, мне удалось раскрыть целую коррупционную схему: деньги, выделявшиеся государством на курсы, начальник завода «оптимизировал» в свой бюджет. За последнее время он обзавёлся квартирами, машинами и счетами – всё, разумеется, оформлено не на него.       Но мы говорим не о нём – с ним, я надеюсь, вы разберётесь позже в рамках закона. А невинный Смирнов оказался наказан системой. Его «оптимизировали», стали выплачивать пособия. Он писал жалобы, обращения, но получал одинаковые ответы, подписанные вашей системой. Его зарплата была 150 тысяч рублей, получал он 20% – уверена, с математикой у вас всё прекрасно. Тридцать тысяч рублей. Напоминаю, у него двое детей и ипотека. Все пособия уходили на выплату ипотеки. Повезло, что врачей заменить не успели, но, глядя на современных медсестёр, я понимаю, что и другим специалистам недолго осталось. Все тяготы бюджета упали на плечи жены-терапевта. В семье начались ссоры: муж отчаялся, жена отчаялась, соседи слышали скандалы. А потом Смирнов-старший приложился к бутылке. Снова скандалы. В тот день жена сказала, что уйдёт от него с детьми, потому что устала. Что в итоге? Семён Николаевич Смирнов был найден мёртвым в квартире. Повесился. Нашёл его старший сын, когда вернулся с учёбы.       Кипелова замолчала. Я тоже не смел ничего сказать. Вот он, человек, которого я искал в дайджесте Сержа. Вот она – правда. Жестокая, горькая. Я потёр шею, словно на меня накинули петлю. В этой истории хуже всего то, что в ней смешался отвратительный человеческий фактор со всех сторон – и беспристрастный процесс автоматизации.       – Вы выглядите растерянным, но это ещё не всё, – констатировала Кипелова. – У меня есть доступ к файлам компании. Я нашла немало интересного. Итак, «Приказ №567 о сокращении бюджета на ФОТ путём ускоренной оптимизации производства». Я вижу ваше удивление и абсолютно уверена, что вы ни разу не видели этот документ. Почему? Надеюсь, это поведаете мне вы.       – Что? – вырвалось из меня. – Это невозможно. Вся документация должна проходить через меня. Есения Маратовна, вы играете в опасные игры. Вы думаете, я поверю, что кто-то из приближённых мне людей проворачивает подобные схемы?       Я грубо вырвал планшет из её рук, пробежался глазами по тексту. Действительно – приказ, который я вижу впервые.       – У меня есть имя. Орлов. Настоящий предприниматель и экономист, в отличие от вас. Для него важна только максимизация прибыли, а не Смирновы, Ивановы и прочие. Не хмурьтесь, я прекрасно знаю, что вы не доверяете не только мне, но и лучшему другу.       Я нащупал очки и надел их. Мир снова стал ясным, и я увидел Кипелову. В ней не было ни капли насмешки или вызова. Она медленно крутила карандаш между пальцев в ожидании ответа. Меня воротило от мысли, что Орлов мог проворачивать подобное за моей спиной. Но вот она подала мне документ, который я действительно не подписывал, – подпись из системы, к которой доступ есть только у нас двоих. Всё вмиг стало нереалистичным и одновременно очевидным.       – Орлов не терпит медлительности, – продолжала она. – Я изучила его почерк: он радикален во всех решениях, ему не составит труда убрать всех, кто мешается под ногами.       Я встал и подошёл к окну. Трость впивалась в руку. В городе бушевал ливень. Опять эта женщина была во всём права. Я быстро взглянул на неё: Кипелова смотрела прямо на меня, словно ожидая действий. Не ждёт же она, что я выпрыгну в окно?       Вдруг мне пришло странное осознание. Я ненавижу Кипелову. Ненавижу то, что она видит меня насквозь, словно потрошит перед зеркалом. Меня воротит от одного её вида, но я почему-то продолжаю общение. Мерзость.       – Итак, наш «Новый мир» убивает людей, руководит этим парадом смертей мой друг, – сквозь зубы проговорил я. – Какая же роль у меня?       – Марионетка, – спокойно сказала она. – Вы стали инженером системы, гениальным учёным. Только люди вам непонятны, вы их избегаете и ненавидите, при этом испытывая странные гуманистические порывы. – Я открыл рот, чтобы возразить, но она не дал вставить ни слова. – Вы не способны на холодный расчёт, а вот Орлов... Вы сами всё понимаете. Михаил Истомин – гений-затворник, способный собрать всё, что человек не может даже представить. Но как личность, буду честна, вы невероятно мерзкий. – Она сказала это с таким отвращением, что я увидел в ней не заинтересованное лицо, а самого ярого ненавистника. – Циничный, отстранённый, всё всегда делаете по-своему. Знаете, я бы наверное сама захотела вас убить.       Эти слова холодом пробежали по спине. К чему она клонит? Кипелова продолжала:       – Вы когда-нибудь подозревали Орлова в том, что это он устроил пожар? – спросила она. – Очень похоже на него: радикально, но чисто.       – Доказательств нет, – спокойно ответил я. – У него нет причин. Мы дружим с детства. Да, он предприниматель, но без моих разработок он бы ничего не сделал. Вы ошибаетесь.       – На ваши первые разработки можно было получить патент, нанять штат и работать, – парировала она.       – Это неэффективно, – бросил я. Она встала и подошла почти вплотную. Я выдержал порыв отодвинуться. Как обманчива внешность: в этой хрупкой девушке скрывалась ужасно напористая натура. Кипелова шепнула:       – Я не доверяю Орлову. Это самая гнилая натура, которую я встречала. Знаете, что самое интересное? Все активы вашей первой компании после пожара почти сразу перешли на активы Орлова. Мило, правда? Друг вместо того, чтобы переживать о вашей смерти, переводит деньги. А потом они становятся стартовым капиталом «Мира». Есть мысли?       Мне было нечего сказать. Всё звучало логично, правдоподобно и отвратительно. Внутри бушевали сомнения. У меня не было оснований доверять ей полностью. Да, у неё есть доказательства по «оптимизации», но убийство...       – Это косвенные улики, – ответил я шёпотом. – Нужны прямые доказательства. Если вы их найдёте, я собственноручно возведу вам памятник у входа.       – Начинайте искать архитектора, – её глаза загорелись интересом. – За два дня я сделала то, что ваш Серж никогда бы не смог.       Думаю, будь он включён, он бы парировал, заявив, что умеет лучше анализировать информацию. Но Серж был отключён. Разговор остался только между нами.       – Какие выводы? – спросил я. Она ответила не отходя:       – Наказать виновников, организовать курсы, повысить пособия и перестать увольнять людей.       – Как у вас всё просто! – процедил я. – Злодеев за решётку, производство остановить. Это невозможно. Вся страна существует на этих ресурсах. Кипелова спокойно слушала.       – Разве я это сказала? У меня есть план, нужно его доработать. Всё, что требуется от вас – защита.       Я не сразу понял, что она имеет в виду. Защита? Я должен её обеспечить? Затем до меня дошло: она боится за жизнь. А сейчас, когда у меня есть имя, никто не может тронуть меня – значит, я должен защитить и её. Хитро.       Мне показалось, что мы заключили союз. Скорее всего, это акт отчаяния.