Искупление машин

      Уже утром мы презентовали эти разработки на совещании владельцев акций. Тут же была и Стрелецкая – её отдел был наиболее заинтересован в продвижении. Кипелова пересказывала наши наработки с нескрываемой гордостью, я же уже представлял, как нас разнесут в пух и прах.       Я сидел и слушал её голос, который звучал почти как мой собственный. Мы провели ночь за этим планом, а теперь она говорила о нём так, будто верила в каждое слово. Я не был уверен, что верю сам, но знал: отступать нельзя.       Выражение лица Орлова было сложно прочитать. Он просто слушал, иногда кивал, что-то записывал. Челюсть была сжата, ноздри глупо раздувались при каждом новом пункте. Он не верил ни единому слову.       Акционеры сидели с каменными лицами. Кто-то делал пометки, кто-то смотрел в окно, кто-то откровенно скучал. Я знал, что они думают: «Истомин окончательно свихнулся. Он нанял журналистку, которая его ненавидит, и теперь она учит нас жить».       Стрелецкая не скрывала скепсиса. Она сопровождала каждое слово оценивающей улыбкой, параллельно разглядывая собственный маникюр. Иногда она поворачивалась к Орлову, одним видом спрашивая, как долго будет продолжаться этот цирк.       К концу доклада голос Кипеловой стал сбиваться. Вдохновение смешалось с волнением. Она задыхалась и стучала пальцами по планшету. Неудивительно – эти акулы смотрели так, будто готовы сожрать её.       – Если у вас есть вопросы, то я… – она посмотрела на меня, – мы готовы на них ответить.       Повисло неловкое молчание. Все присутствующие разом обратили внимание на меня – пресловутое «мы» включало и меня. Я провёл рукой по гладкой столешнице, ощущая прохладу и собираясь с мыслями.       – В ходе анализа работы я пришёл к выводу, – начал я, не поднимая глаз, – что система переобучения и пособий работает недостаточно хорошо, в том числе потому, что из-за неё стали развиваться коррупционные схемы. Компании следует пересмотреть политику, в связи с чем и была нанята Есения Маратовна как общественный наблюдатель…       – И рупор народа, – иронически перебил меня Орлов. – Нет, Михаил Афанасьевич, звучит это очень красиво и интересно, но идеалистично. Мы с вами в бизнесе, а не в детском саду.       По залу пронёсся лёгкий шёпот: кто-то поддержал Орлова, кто-то принялся тихо обсуждать происходящее, а кто-то по-прежнему смотрел в окно. Стрелецкая молчала. Она переводила взгляд с Орлова на меня, словно определялась, за кого ей стоит болеть.       – Не стоит смотреть так свысока, – вступилась Есения, – ваша ирония ни к чему.       – Я не с вами разговариваю, – осадил её Орлов и вновь принялся за меня.       Я посмотрел на Кипелову: она почти покраснела от злости, вены на лбу вот-вот готовы были лопнуть.       – Попрошу соблюдать субординацию, – жёстко сказал я. – Действительно, план может звучать как утопия. Однако мы пришли сюда, чтобы обсудить провисающие моменты и доработать. Я не выношу на обсуждение вопрос о том, нужно ли его принимать. Мы меняем политику. Я уже принял решение.       Орлов откинулся в кресле, показательно закидывая ногу на ногу. Я сидел прямо, словно натянутая пружина. В зале стало тихо – акционеры с напряжением следили за нашей перепалкой.       – Нам следовало открывать ИП, раз вы считаете, что вправе самостоятельно принимать подобные решения, – лениво проговорил Орлов, понижая голос. – Уверен, что вытянешь эту игру, Миш. Это имя снова резануло по ушам. Не время для фамильярности. Я встал, возвышаясь над окружающими, и в тишине кабинета мой голос прозвучал металлически.       – Да, я отвратительный единоличник, – проговорил я, не сводя глаз с Орлова. – Компания будет развиваться так, как я посчитаю нужным. Если кому-то что-то не нравится – дверь вон там.       Кипелова удивлённо посмотрела на меня. Она впервые видела меня таким – в её глазах промелькнуло уважение.              Акционеры не двинулись с места: они не поддерживали меня, они были растеряны.       Орлов тоже не двинулся. Он просто смотрел на меня, чуть склонив голову, будто размышлял, стоит ли продолжать. Потом медленно поднялся, поправил пиджак и, не сказав ни слова, вышел. Дверь за ним закрылась с мягким, почти издевательским щелчком.       – Совещание окончено, – бросил я, отворачиваясь к презентации. – Все предложения и правки можете отправить на почту, раз сейчас молчите как рыбы. Приятного дня.       Все вышли, оставляя нас с Кипеловой наедине. Я выключил оборудование, заметив, как дрожат руки. Зал опустел, голографическая презентация погасла, и помещение погрузилось в полумрак. Я слышал только своё дыхание и её – почти такое же частое.       – И всегда у вас так? – спросила она, не спеша уходить.       Лучше бы ушла – говорить с ней я тоже не хотел. Я сел в кресло, разминая шею, и нехотя ответил:       – Наверное. Не знаю, как это выглядит со стороны.       Кипелова сомневалась. Она опускала глаза, кусала щёки, а затем вдруг сказала:       – Спасибо. – Я непонимающе нахмурился. – За то, что вступился за меня.       – Не преувеличивай, – отрезал я. – Я не вступался за тебя. В моих интересах – реализация этого проекта. Орлову просто нравится показывать превосходство.       Я почувствовал, как её взгляд прожигает мне затылок. Я обернулся через плечо с немым вопросом: «Что?»       – Знаешь, тебе не обязательно всегда быть таким, – холодно сказала она. Я хотел уточнить, каким «таким», но из ниоткуда материализовалась Стрелецкая:       – Прошу прощения, что прерываю личный разговор, – сказала она, усаживаясь рядом и обращаясь ко мне. – Нам нужно поговорить. Наедине.       Я кивнул. Кипелова молча собралась и направилась к выходу.       – Да, Есения Маратовна, – крикнул я вдогонку. – Вы тоже потом поговорите с Марией Владимировной.       Они обе переглянулись. Что? Не один же я буду работать. Выбора у них не было. Кипелова замерла на мгновение – ей не понравилось, что я распоряжаюсь ею как вещью. Она ничего не сказала, лишь слабо кивнула.       Стрелецкая и Кипелова обменялись плохо скрываемым презрительным взглядом. Между ними пробежала почти осязаемая искра.       Я опустил голову. Адреналин уходил, оставляя пустоту и усталость. Мы остались наедине со Стрелецкой.       – Михаил Афанасьевич, – почти ласково проговорила она, – вам не кажется, что вы работаете на два фронта? Со мной договорились об одном, а в итоге вы подпустили эту журналистку так близко, что чуть не довели Орлова до белого каления. Я вложила ресурсы, время, доверие того же Орлова. Она может всё разрушить…       Я провёл ладонью по лицу, сжимая переносицу. Голова гудела. Я откинулся на спинку кресла. Нужно держать лицо.       – Я работаю на один фронт – на свой, – ответил я. Она выгнула бровь – очевидно, ожидала другого ответа. – Планы изменились, информация тоже. В этом мире всё непостоянно. С Кипеловой прошу обсудить пиар-проект по «Возрождению». – Стрелецкая подпёрла подбородок ладонью и недовольно слушала. – Есть ещё вопросы?       – Поразительно, – ответила она. – Эта Кипелова вас чем-то опоила? Я всё ещё не понимаю, почему вы вдруг стали послушны, как кролик в клетке. Я начинаю за вас беспокоиться.       Ну вот что они все заладили?! Все в компании меня то и дело обманывают. Мы все хороши: Орлов плетёт сети у меня за спиной, Стрелецкая действует в своих интересах, даже я не могу быть честен с собой… Мне стоит насторожиться: почему Кипелова так честна и почему я так хочу этому верить.       – Не стоит, – отмахнулся я. – Давайте продолжим позже, у меня ещё есть дела. Она не двинулась с места. Просто смотрела на меня, склонив голову, будто решала, продолжать ли. Потом медленно поднялась, поправила пиджак и, не сказав ни слова, вышла. Чёрт с ней. Я проводил дверь взглядом. На Стрелецкую это не похоже. Ладно, не моя забота – есть дела поважнее.

***

      Стрелецкая вернулась почти к ночи. Она буквально влетела в кабинет, хлопнув дверью и сразу вытеснив все запахи, кроме собственного парфюма. Я не ждал никого – был уверен, что все уже разошлись. Я вздрогнул от хлопка и стука каблуков. Она была явно недовольна: шумно дышала, сжимала кулаки, слишком тяжело шагала. Однако гнев сменился недоумением, когда она увидела, чем я занят. Она замерла на пороге – ярость в её глазах погасла, уступив место чему-то другому. Любопытству?       Я паял схемы. Захотелось попробовать что-то новое… Сам не знаю зачем – может, напомнить себе, что я ещё могу работать руками, а может, чтобы не сойти с ума в тишине. Я отложил паяльник, опустил рукава рубашки и поднял глаза на Стрелецкую.       В кабинете было почти темно – только лампа над столом освещала руки и плату. Её появление вырвало меня из этого маленького мира – и на мгновение я почувствовал себя почти уязвимым.       – Вы всегда так входите или сегодня особый случай? – ядовито спросил я. Она открыла рот, чтобы возразить, но не нашлась. Переводила взгляд с моих рук на лицо – в её голове не сходились образы «большого начальника» и того, кто в полумраке копается в схемах. Я покрутил ладонью, намекая, что пора начать говорить, раз пришла.       Стрелецкая почти рухнула в соседнее кресло и прикрыла глаза. Я впервые видел её такой – замученной, слабой.       – Вы создали мне уйму проблем, – сказала она, склонив голову в мою сторону. Голос был тихим, уставшим, без привычных металлических ноток. – Ваша Кипелова до ужаса строптива. Если после всех ваших выдумок компания не закроется, я очень удивлюсь. Мало того что она требует публичного признания ошибок, потому что «вы должны загладить вину перед семьями погибших и теми, у кого ещё есть шанс» – ей ещё хочется полностью руководить процессом, чтобы видеть «положительные изменения».       Я пытался сдержать улыбку. Они сведут друг друга с ума – это точно. Не могу же я сказать, что только и добивался этого противостояния? Кипелова наступает, Стрелецкая отходит, а я выдыхаю и наблюдаю со стороны. Я прикрыл рот ладонью, но она заметила:       – Вам смешно? Что ж, смейтесь, пока можете. Когда она разрушит компанию, посмеюсь я.       – Что вы, продолжайте, я весь во внимании, – ирония так и лезла из меня. Она шумно вздохнула, прекрасно понимая моё настроение, но, видимо, выбора не было, и она продолжила:       – Затем Орлов. О, вы перешли черту. Весь день проедал мне мозги – мол, как мы только это могли допустить. – Стрелецкая выдержала паузу. – Я хочу честности: неужели для вас эта журналистка с её альтруизмом важнее многолетней дружбы?       Я не ожидал этого вопроса. Передо мной вдруг возникли картинки из гаража, школы, юности. Всё это были чужие воспоминания.       – Дружба, альтруизм… – невпопад ответил я. – Это всё высокие понятия. – Я указал на паяльник: – Я слишком далёк от этого.       Она улыбнулась. Стрелецкая смотрела на меня, и я видел, что она понимает: я не отвечаю на вопрос, а просто говорю слова. Она не стала давить. В кабинете повисла тягучая тишина – только назойливо тикали часы. Стрелецкая собиралась уходить или нет?       – Знаете, Михаил Афанасьевич, вы мне крайне симпатичны, – вдруг сказала она, и тон стал прежним. – Будь это не так, я бы ни за что не стала вам помогать – это самоубийство, – она встала и принялась ходить рядом, словно тигр перед нападением. Голос стал заискивающим, вкрадчивым. – Мне бы хотелось хоть капли благодарности. Я напрягся. Тени от лампы на её лице делали его неузнаваемым. Я почувствовал себя добычей.       – Вы хотите премии? – спросил я устало. Она засмеялась – не зло, с иронией, будто я сказал что-то наивное.       Стрелецкая обошла меня со спины, нависая сверху. Я не хотел оборачиваться. Я почувствовал тяжёлый парфюм, смешанный с запахом чего-то терпкого, похожего на вино. Вдруг её руки легли на мои плечи. Я слегка наклонил голову, увидев её длинные ногти. Она держала не крепко – но так, чтобы я не мог противиться.       Стрелецкая почувствовала, как напрягаются мышцы под её руками. Мне не хотелось, чтобы она касалась меня, но я не знал, как реагировать, не показав слабости. Она, видимо, решила меня успокоить – нежно огладила плечи и плавно спустила ладони к груди. Мы оба слышали, как колотится моё сердце. Всё становилось слишком вульгарным, меня воротило. Она была так близко, что я чувствовал её дыхание на шее.       Она наклонилась к моему уху, почти касаясь губами. Я попытался встать, но та удержала меня.       – Мне не нужна премия, – прошептала она. – Мне нужно, чтобы вы поняли: я не ваша пешка. Мы – партнёры или враги. Выбирайте.       Она сжала плечи чуть сильнее. Я понял: она боится. Боится, что я выберу Кипелову, боится, что я её обману, – и готова сделать всё, чтобы этого не случилось.       Слова повисли между нами – если таковой ещё оставался в этой близости. «Партнёры» – дам ей власть. «Враги» – создам себе проблему.       – Я выбираю правду, – ответил я так же тихо. – Вы пока не сказали мне ни одной.       Стрелецкая ухмыльнулась, укладывая голову мне на плечо. Такой ответ её не устраивал.       – Я из-за вас многое теряю, – мурлыкнула она. – Как минимум – доверие Орлова, как максимум – статус.       – Вы уверены, что в этом виноват я? – спросил я, сжимая подлокотники.       Стрелецкая подняла затуманенный взгляд, схватила меня за подбородок и притянула к себе, почти впиваясь ледяными губами. Я не ответил – просто сидел, чувствуя это холодное, чужое, отвратительное прикосновение. Я не оттолкнул её – ждал, пока она отстранится сама.       Стрелецкая отстранилась. В её глазах мелькнуло разочарование – она хотела, чтобы я сломался, но просчиталась. Не разрывая зрительного контакта, я вытер пальцами остатки её помады.       – Благодарю за искренность, – сказал я. – Но я не люблю делить женщин с лучшим другом.       Она замерла. На её лице отразился спектр эмоций – от удивления к ярости, затем к огорчению. Стрелецкая не ожидала такой реакции, но старалась не терять самообладания:       – Как вы грубы… – она отошла. – Но я знаю вас лучше, чем вы думаете. Миша Истомин был в этом плане куда щедрее.       Что за намёки? Опять попытки воззвать к несчастному Мише? Стрелецкая пыталась докопаться до моих слабостей через то, что ей наплел Орлов. Я отбросил эти мысли – в этом споре она уже проиграла.       Ничего не ответив, я принялся прибирать стол – разговор окончен.       – Я на вас не в обиде, Михаил Афанасьевич, – сказала она на прощание. – Вам стоит выбрать правильную сторону.       – Это взаимно, – отозвался я, не поднимая головы.       Дверь закрылась. Только тогда я поднял глаза. Кабинет опустел. Я смотрел на место, где она стояла, чувствуя странную пустоту внутри. Я пошёл в туалет, включил воду – и принялся умываться. Грубо, жёстко, пытаясь смыть с себя эту грязь. Стянул рубашку, стал тереть плечи – в зеркале видно, как кожа краснеет от горячей воды. Отрезвляло. Но её запах оставался – впитался в кожу, волосы, воздух. Я хотел вытравить его из себя. Из зеркала смотрело измученное лицо. Я вздохнул. И как же её должна была довести Кипелова, чтобы всё пришло к этому? Я не мог интерпретировать её действий.       Я выключил воду и замер у раковины. Капли стекали по рукам, шее, груди. В голову залезла странная, колючая мысль: после случайных прикосновений Кипеловой я не шёл смывать их.       «Тебе не обязательно всегда быть таким», – её голос прозвучал в тишине. Я закрыл глаза – и поразительно точно увидел её. Каждую черту, каждый изгиб губ. Странно. Страшно. Я не должен помнить её так хорошо. Со стороны я похож на одержимого.       Я резко открыл глаза и посмотрел на себя в зеркало. В моём взгляде появилось что-то новое – страх. Я боялся собственных мыслей. На мгновение мне показалось, что рядом промелькнул до боли знакомый силуэт с рыжими волосами, оставляя мерзкий ноющий след. Я знал, что я один, и все эти три женщины давно ушли.       Сердце пропустило удар. Я знал, что её нет, но видел её за своим плечом. Медленно обернулся – никого. Я смотрел на пустое место и думал: почему она пришла именно сейчас? Почему не в больнице, когда я мог бы её остановить? Может, потому что я начал забывать её – и она вернулась, чтобы напомнить о себе. Я ненавидел её за это напоминание и себя за то, что всё ещё помню.