Скованные болью / Окрашенные кровью

      Дин открыл глаза не от будильника — он его не заводил. Не от света — шторы были задёрнуты плотно, оставляя лишь тонкую, как лезвие, полоску серого рассвета на потолке. Свет дрожал, отражаясь от чего-то мокрого за окном — то ли лужи, то ли инея. Он проснулся оттого, что было холодно. Не в комнате — на кровати. Рядом, где ещё несколько часов назад лежала Ребекка, теперь была пустота. Он протянул руку и коснулся смятой простыни — та была ледяной, словно тепло никогда к ней не прикасалось. Но вмятина на подушке ещё хранила форму её головы, и Дин на мгновение накрыл её ладонью, прежде чем отдёрнуть. Он задержал ладонь на секунду дольше, чем нужно, — словно надеялся, что холод сменится теплом.       Дин сел, провёл рукой по лицу. Мышцы приятно ныли, как после долгой охоты — но не той, что изматывает, а той, после которой чувствуешь себя живым. Тело было покрыто отметинами: укусы, царапины, следы от когтей — карта прошедшей ночи, нанесённая на его кожу. Он провёл пальцами по самой длинной царапине — от груди до живота, — и по телу пробежала тёплая дрожь воспоминания. Он посмотрел на себя в тусклом свете, пробивающемся сквозь шторы. Шея, плечи, грудь — всё говорило о ней. Он коснулся укуса на ключице — самого глубокого, который ещё слабо пульсировал, — и вместо боли почувствовал тёплое, тянущее эхо, словно её губы всё ещё были там. Словно она оставила в нём не только кровь, но и частицу себя.       На тумбочке лежал листок, вырванный из блокнота мотеля. Бумага была чуть влажной, будто на неё упало несколько капель тумана. Или слёз. Почерк был старомодным, с завитушками, но твёрдым:       «Я не умею прощаться. Поэтому я просто делаю шаг назад. Но я рядом. Всегда. Будь осторожен, охотник. И не ищи меня — я сама найду тебя, когда придёт время. — Р.»       Дин перечитал записку дважды. «Не ищи меня». Он усмехнулся — она знала, что он будет искать. Знала и всё равно написала, потому что это было частью их игры. Частью их странного танца длиною в годы. Танца, в котором она всегда вела, а он всегда следовал — и ни разу не пожалел. Он сжал листок в пальцах, потом медленно разгладил и сунул в карман куртки — туда, где уже лежали другие её записки, собирая целую коллекцию. Маленький архив, который он никогда никому не показывал.       Он подошёл к окну, отодвинул штору. На улице было серо, утренний туман цеплялся за голые ветви деревьев, делая мир размытым, нереальным. Ветви чернели на фоне неба, как вены на бледной коже. Но дождя не было. Асфальт блестел — ночью прошёл дождь. Или это был туман? Он уже не знал, где заканчивается погода и начинается она. Может быть, для неё это было одно и то же. — Чокнутая, — прошептал он, но уголок губ дрогнул в улыбке. Это слово давно перестало быть оскорблением. Теперь оно звучало почти как признание.       Он оделся, умылся, стараясь не смотреть на своё отражение в зеркале. Но когда вышел из ванной, случайно поймал взгляд: в глазах больше не горел тот дикий огонь, который мучил его последние дни. Они были просто… уставшими. Но спокойными. Как озеро после шторма — вода ещё не прозрачная, но волн уже нет.       Он взял бутылку вина — она была ещё наполовину полна, тёмное стекло запотело от ночного холода. Подумал, вылить или оставить. Оставил. Мало ли. Возможно, она вернётся, чтобы допить. Он представил, как она сидит на краю кровати, держит стаканчик с вином и смотрит на него с той самой усмешкой, от которой у него подкашиваются колени.       Вышел из номера, сел в «Импалу», завёл двигатель. Рокот мотора был привычным, успокаивающим. Салон встретил его запахом старой кожи и едва уловимым шлейфом озона — он въелся в обивку сидений ещё вчера, когда она сидела рядом. Дин провёл рукой по пассажирскому сиденью — холодному, пустому, — и почему-то улыбнулся. Он выехал на пустую дорогу и направился к дому Бобби.

***

Дом Бобби Сингера, кухня. Раннее утро.

      «Импала» зашуршала гравием на подъездной дорожке, и свет фар на мгновение выхватил из темноты покосившийся почтовый ящик и груду ржавых запчастей у крыльца. Где-то за домом залаяли собаки — узнали звук мотора и успокоились. Дин заглушил двигатель, посидел несколько секунд, собираясь с мыслями. Посмотрел на себя в зеркало заднего вида — воротник рубашки разодран, на шее багровые отметины. «Бобби обрадуется», — подумал он без особого веселья. В зеркале отражался человек, который выглядел так, словно побывал в аду и вернулся обратно — но на этот раз добровольно. Потом вышел, поднялся на крыльцо, толкнул незапертую дверь.       В доме пахло кофе, старым деревом и табаком — знакомый коктейль, который всегда означал, что Бобби либо не ложился, либо встал задолго до рассвета. На кухне горел свет. Сэм сидел за столом, обхватив кружку обеими руками, и смотрел в одну точку — туда, где в пепельнице дотлевал забытый Бобби окурок. Кружка, судя по застывшей на поверхности кофейной плёнке, остыла уже давно. Сам Бобби стоял у плиты, наливая себе очередную чашку кофе, и обернулся на звук шагов. — Явился, — буркнул он, окидывая Дина цепким взглядом. — А я уж думал, ты решил пешком до Канады прогуляться. — Дин! — Сэм вскочил, едва не опрокинув стул. Он подхватил брата за плечи, оглядывая с головы до ног. В его взгляде мелькнуло то самое выражение, которое Дин ненавидел больше всего, — страх. Страх потерять. Страх, который поселился в глазах Сэма после смерти отца и больше не уходил никогда. — Ты где пропадал? Я звонил, ты сбрасывал, потом написал «не ищи» — ты вообще… — Я здесь, — Дин мягко отстранился. — Живой. Всё в порядке. — В порядке? — Бобби поставил чашку на стол и скрестил руки на груди. Теперь он тоже заметил следы на шее Дина. Укусы, засосы, царапины. Ворот рубашки был не просто расстёгнут — он был разорван, словно его тянули в разные стороны. И запах — от Дина пахло озоном и корицей. И немного — кровью. — Ты на себя в зеркало смотрел, малец? Выглядишь так, будто тебя стая койотов драла. Что стряслось? — Дай сначала сесть, — Дин прошёл к столу и опустился на стул. Пружины под продавленной обивкой жалобно скрипнули.       Сэм остался стоять, опираясь руками о спинку стула напротив. Бобби, кряхтя, уселся на своё место у окна, но кофе пить не стал — просто держал кружку, внимательно разглядывая Дина из-под козырька кепки. Между ними повисло напряжение — не враждебное, а то, что бывает, когда двое людей, которым ты дорог, готовятся услышать то, что им не понравится. — Ну? — Бобби первым нарушил тишину. — Рассказывай. Ты ушёл ночью в бар развеяться и пропал. Сэм тут чуть инфаркт не заработал. Что случилось? — Я нашёл её, — Дин не стал скрывать. — Кого — её? — Сэм нахмурился. — Ребекку? — Да.       Бобби и Сэм переглянулись. В этом взгляде было всё: тревога, недоверие, усталость и что-то ещё — неохотное принятие того, что эта женщина стала частью их жизни, нравится им это или нет. Сэм провёл рукой по лицу — жест был таким знакомым, что Дин мог бы нарисовать его с закрытыми глазами. — И где она? — спросил Сэм. — Ушла. — Ушла? — Сэм повысил голос. — Как в прошлый раз? Растворилась в тумане, оставив тебя с носом? После всего, что между вами было? — Не совсем, — Дин потёр шею, и оба — и Сэм, и Бобби — заметили, как его пальцы задержались на следах укусов дольше, чем нужно. В этом жесте было что-то почти благоговейное. Словно он касался не раны, а святыни. — С ней случилось кое-что. На неё напал Морок. — Морок? — переспросил Бобби, и его брови поползли вверх. — Не слышал о таком. — Редкая тварь. Питается эмоциями — болью, страхом, отчаянием. Высвобождает всё, что ты прячешь. — Дин помолчал, подбирая слова. — Представь, что все твои худшие воспоминания разом становятся реальностью. Каждая смерть, каждая ошибка, каждое лицо, которое ты не смог забыть. И это длится часами. Она сидела в баре, пила виски и смотрела в одну точку. Бармен сказал, что она уже четыре часа там. Я её едва узнал. — И что ты сделал? — спросил Сэм уже тише. — Вытащил её оттуда. Поговорил. Погуляли. Купили вино в круглосуточном магазине. Она выбрала «Поздний урожай», потому что помнила Тоскану. А потом… — Дин запнулся. — Потом я привёл её в мотель.       Бобби присвистнул и откинулся на спинку стула. Сэм опустился на своё место, пытаясь переварить информацию. На его лице сменялись эмоции — тревога, недоверие, усталость и что-то ещё, похожее на неохотное понимание. — Ты привёл вампиршу в мотель. Посреди ночи. И вы… — Сэм замолчал, глядя на следы на шее брата. — Не начинай, — Дин поднял руку. — Я не начинаю. Я просто констатирую факты. — Сэм указал на его шею. — Выглядит так, будто она не просто перекусила, а устроила пир. И, судя по твоему довольному виду, ты был главным блюдом.       Бобби хмыкнул, но промолчал. Он продолжал разглядывать Дина с выражением, которое у него всегда появлялось, когда он не мог решить, то ли треснуть парня по затылку, то ли обнять. — Она была голодна, — сказал Дин. — Не ела неделю. Не могла. После того, что показал ей Морок, она не могла заставить себя даже смотреть на кровь. Каждый пакет был для неё напоминанием о том, кем она себя считала — чудовищем. — И ты решил стать её обедом? — Бобби наконец заговорил. Его голос прозвучал глухо, без привычного сарказма. — Сынок, ты вообще думал головой? — Я сам предложил, — Дин не опустил взгляд. — Она не хотела. Сопротивлялась. Но я сказал, что хочу. Сказал, что доверяю ей. И она… остановилась. Вовремя. Я знаю, что для вас это звучит как безумие. Но я чувствовал её пульс — он почти остановился. Ещё немного, и она бы умерла. Я не мог этого допустить. — Вовремя — это когда ты уже на грани? — Сэм подался вперёд, и в его голосе зазвенела сталь. — Дин, ты мог умереть! Ты понимаешь, что она могла просто не справиться с голодом? Что ты для неё — не просто еда, а… — он осёкся, не в силах подобрать слово. — А что я для неё? — Дин посмотрел на брата с вызовом. — Скажи.       Сэм замолчал. Бобби перевёл взгляд с одного брата на другого и вздохнул. — Ты для неё — единственный, — тихо сказал Сэм наконец. — Это и пугает. — Но не умер, — Дин пожал плечами, возвращаясь к прежнему, более лёгкому тону. — И она теперь в порядке. Выспалась, восстановилась. Я проснулся — её уже не было. — Как всегда, — буркнул Сэм. — Удрала, даже не попрощалась?       Дин полез в карман куртки, достал сложенный листок бумаги. И Сэм, и Бобби заметили, что его пальцы дрожат — едва заметно, но дрожат. Так дрожат руки у человека, который держит что-то невероятно ценное и боится повредить. — Оставила записку, — сказал Дин. — На тумбочке. — И что там? — Бобби первым нарушил паузу.       Дин посмотрел на листок. Почерк был старомодным, с завитушками, но твёрдым. Он не стал читать вслух, но губы его чуть шевельнулись, перечитывая знакомые строки. — Она написала, что не прощается, — сказал он, убирая записку обратно в карман, поближе к сердцу. — Что она рядом. Всегда. — Рядом — это где? — Сэм поднял бровь. — В соседнем городе? В твоём кармане? В твоих венах, судя по количеству отметин? — Не знаю, — Дин откинулся на спинку стула, глядя в потолок. Там, на пожелтевшей побелке, плясали тени от голых ветвей за окном. — Но я ей верю.       Бобби посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Он видел, как изменилось лицо Дина — не внешне, а внутренне. Исчезло то затравленное выражение, которое появилось после встречи с Марком. Не полностью, но стало меньше. Морщинка между бровей, которая не разглаживалась уже несколько месяцев, теперь стала едва заметной. — Ты выглядишь… спокойнее, — заметил Бобби. — Признайся, малец: она не просто кровь твою пила, да?       Дин усмехнулся, но ничего не ответил. Ответ был слишком очевиден. — Она рассказала тебе про шабаш? — спросил Сэм, решив сменить тему. — Про первородных? — Да, — Дин кивнул. — Она сказала, что убила их. Всех двенадцать. Потому что они нарушили клятву. Начали убивать людей ради забавы. И ещё — она плакала, когда говорила об этом. Тысячу лет спустя. Она до сих пор чувствует вину за то, что сделала. Она рассказала мне о людях, которых спасла в ту ночь, — о детях, женщинах, стариках, которых они привезли на шабаш. Она отпустила их до того, как пришли охотники. И ни один из них не пострадал.       Бобби почесал подбородок, обдумывая услышанное. — В свитке, который ты читал, говорилось, что её кровь была серебряной, а не чёрной. Это не просто деталь. Чёрная кровь — у тех, кто пил человеческую. Кто стал чудовищем. А серебряная… — он сделал паузу. — Видимо, она и правда никогда не убивала людей. Даже тогда. — Именно, — сказал Дин. — Она могла убить меня сотню раз. Не убила. Она могла убить Сэма, когда он был безоружный. Не убила. Она тысячу лет не трогает людей, лечит их, спасает охотников. Если это не доказательство, то я не знаю, что ещё нужно.       Бобби долго молчал, потом снял кепку, пригладил волосы и снова надел. Жест, который означал, что он принял решение и больше не хочет об этом говорить. — Ладно, — сказал он. — Я всё ещё думаю, что это дьявольски плохая идея. Но я не настолько старый дурак, чтобы не замечать очевидного. Она не похожа на других. И ты ей веришь. Этого… пока достаточно.       Сэм посмотрел на Бобби с удивлением, но ничего не сказал. Потом вздохнул — тяжело, как человек, который сдаётся не потому, что проиграл, а потому, что устал бороться с неизбежным. — Ладно, — сказал он. — Допустим, она не чудовище. Но это не значит, что она тебе подходит. — Это мне решать. — Решай, — Сэм махнул рукой. — Только не жалуйся потом, что она тебя кусает по ночам. Хотя, судя по виду, тебе это даже нравится. Мазохист чёртов.       Дин усмехнулся. — Ты не представляешь, как.       Бобби фыркнул в кружку, и на секунду на кухне стало почти уютно. Это был тот редкий момент, когда трое мужчин, прошедших через ад, могли позволить себе просто быть семьёй. Потом он кивнул на Дина: — Иди в душ. У меня есть старая рубашка — та, что ты забыл в прошлый раз. Переоденешься. А ты, — он повернулся к Сэму, — разогрей ему завтрак. Выглядит он так, будто его не просто покусали, а ещё и забыли покормить. — Я в порядке, — запротестовал Дин, но Бобби уже поднялся и ткнул пальцем в сторону ванной. — Марш. И смой с себя этот запах грозы, а то у меня тут весь дом провонял озоном.       Дин скрылся в ванной, а когда вышел, переодетый в чистую клетчатую рубашку Бобби, на столе уже дымились яичница с беконом и тосты. Запах жареного бекона наполнил кухню, перебивая даже вездесущий озоновый шлейф. Сэм подвинул ему тарелку, Бобби пододвинул кружку с чёрным кофе. Дин сел и принялся за еду, чувствуя, как голод — самый обычный, человеческий — наконец отступает. — Дин, — сказал Бобби, когда тарелка опустела. — Ты счастлив?       Дин подумал. Потрогал карман, где лежала записка. Посмотрел на серебряную нить на запястье, которая пульсировала ровным, спокойным светом. Словно второе сердце, бьющееся в такт его собственному. — Пока не знаю, — сказал он. — Но я чувствую, что могу им быть.       Бобби кивнул, ничего не добавив, и принялся собирать посуду. Звякнули тарелки, шумно потекла вода из крана. Сэм поднялся, потянулся и сказал, что пойдёт покормить собак. Дин остался сидеть за столом, глядя в окно на серое утреннее небо. В кармане куртки, что висела на спинке стула, лежала записка, и ему казалось, что даже сквозь ткань он чувствует исходящий от неё холод — не ледяной, а свежий, как вода из горного ручья. — Чокнутая, — прошептал он, но уголок губ дрогнул в улыбке. Бобби, стоя у плиты, сделал вид, что не услышал.       Позже, когда все разошлись по комнатам, чтобы немного поспать, Дин лёг на старый диван в гостиной, укрылся пледом, который вязала ещё Карен, и закрыл глаза. Плед пах лавандой и временем — запах, который всегда ассоциировался у него с безопасностью. В темноте перед ним всплыло её лицо — спокойное, без напряжения, с лёгкой улыбкой на губах.

«Я рядом. Всегда».

      Он уснул под тиканье старых часов, и впервые за долгое время его сны не были чёрно-белыми. В них была она — и целый мир цвета заката.

***

Придорожное кафе «У Мэри», Небраска. Май, 2010 год. Ранний вечер.

      Кафе пахло жареным луком, кофе и ванилью — запахами, которые по идее должны успокаивать, но Дин сегодня не находил себе места. Он размешивал сахар в кофе уже третью минуту, хотя сахар не добавлял — просто нужно было чем-то занять руки. Он сидел за угловым столиком спиной к стене — охотничья привычка, от которой невозможно избавиться, — и мял в пальцах бумажную салфетку. Сэм напротив листал местную газету, выискивая странные смерти, но краем глаза следил за братом. Тот уже третий раз за последние десять минут бросил взгляд на входную дверь. — Ты её ждёшь? — спросил Сэм, не поднимая головы от газеты. В его голосе не было ни осуждения, ни сарказма — просто спокойная констатация факта, которая почему-то раздражала Дина больше, чем если бы Сэм начал орать. — Нет, — Дин оторвал кусочек салфетки и скатал его в шарик. — Просто… она говорила, что, может быть, зайдёт. — «Может быть»? — Сэм наконец отложил газету и посмотрел на брата поверх кружки с остывшим кофе. — И ты сидишь тут как на иголках? Мы вообще-то ждали информатора по делу о пропавших туристах. — Я не на иголках. — Ага. А салфетку ты терзаешь просто так. Медитация. Дзен по-винчестерски.       Дин бросил на него раздражённый взгляд, но ничего не ответил. Сэм был прав — он ждал. Ждал с того самого утра, когда проснулся один в пропитанной озоном комнате. Ждал каждый раз, когда серебряная нить на запястье становилась чуть теплее, сигнализируя, что она где-то рядом. Иногда она появлялась — на минуту, на час, на ночь. Иногда просто присылала короткие сообщения на телефон, который Дин и не знал, что у неё есть. «Всё в порядке. Не ищи меня. Р.» Он ненавидел эти сообщения, но перечитывал их по десять раз. Ненавидел, но хранил в отдельной папке.       Информатор — пожилой смотритель маяка — должен был подойти с минуты на минуту, но пока за окном только ветер гонял по парковке сухие листья. Солнце уже садилось, окрашивая небо в грязно-оранжевый, и свет витрины отражался в стёклах проезжающих машин.       Дверь кафе открылась.       Звякнул колокольчик — дешёвый, жестяной, — и в проёме возникла знакомая фигура. Ребекка на секунду замерла на пороге, оглядывая зал. На ней были простые тёмные джинсы, мягкий серый свитер крупной вязки и лёгкая кожаная куртка, небрежно наброшенная на плечи. Волосы она собрала в низкий хвост, открывая тонкую шею и серебряную нить на запястье — точную копию той, что горела у Дина. Она выглядела иначе — не как загнанный зверь, каким он видел её в прошлую встречу, и не как соблазнительная хищница, а как просто уставшая женщина, которая решила позволить себе немного покоя. Женщина, которая возвращается домой.       Дин выпрямился на стуле. Салфетка полетела на стол.       Ребекка заметила их, чуть улыбнулась уголком губ и направилась к столику. Её шаги были бесшумными, и только лёгкий запах озона, просочившийся в кафе вместе с ней, говорил о том, что она не плод воображения. — Не помешаю? — спросила она, останавливаясь у их стола. — Садись, — Дин ногой отодвинул для неё свободный стул. Сэм заметил, что брат сделал это слишком быстро — как будто боялся, что она передумает и уйдёт. Движение вышло немного резким, стул скрипнул по линолеуму, и на них обернулась официантка.       Ребекка села, положила руки на стол. Костяшки пальцев были чуть красными от холода — осенний ветер в Небраске пробирал до костей, даже если ты вампир. Сэм смотрел на неё изучающе, но без враждебности. Прошло уже несколько месяцев с той ночи, когда Дин вернулся в мотель с разорванной рубашкой и серебряными искрами в глазах, и Сэм постепенно привыкал к тому, что эта женщина теперь — часть их жизни. Неловкая, странная, но часть. — Как дела? — спросил Дин, и это прозвучало до смешного обыденно. Как будто они старые друзья, встретившиеся за чашкой кофе. Как будто между ними не было тысячелетий, голода и крови. — Скучаю по дождю, — ответила она. — В Небраске слишком сухо. — А мне нравится. Не нужно постоянно вытирать ноги. — Ты никогда не вытираешь ноги, Дин. — Вот именно.       Подошла официантка — молодая девушка с блокнотом и усталой улыбкой. Она бросила взгляд на Ребекку, потом на Дина, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на любопытство. Взгляд, которым смотрят на пару, пытаясь понять, кто они друг другу. — Что будете заказывать? — Гранатовый сок, пожалуйста, — сказала Ребекка. — Двойной. — Мне кофе, — добавил Дин. — И кусок яблочного пирога. — А тебе? — официантка повернулась к Сэму. — Ещё кофе, — он отодвинул пустую кружку. — Чёрный.       Официантка ушла, и за столом повисла тишина — не напряжённая, а скорее выжидательная. Сэм всё ещё держал газету, но не читал. Ребекка смотрела в окно на закат, и в её глазах отражались оранжевые блики. Дин смотрел на неё, не пытаясь скрывать. Он смотрел так, словно хотел запомнить этот момент — её профиль на фоне закатного неба, её руки на столе, её запах, смешивающийся с ароматом кофе. — Мы вообще-то ждём информатора, — сказал Сэм, нарушая молчание. — По делу о пропавших туристах. — Пропавшие туристы? — Ребекка перевела взгляд на него. — Где? — В окрестностях Скоттсблаффа. Три человека за последние две недели. Все заблудились в лесу, хотя опытные походники. Местные говорят о призраке старого егеря.       Ребекка хмыкнула. — Не призрак. Это, скорее всего, леший. — Леший? — Сэм нахмурился. — Я читал о них, но думал, что они не трогают людей без причины. — Обычно не трогают. Но если кто-то осквернил его лес — вырубил священное дерево, разорил гнездо, — он мстит. Лешие очень злопамятные. Особенно старые. А этот, судя по количеству жертв, очень стар.       Сэм задумался и, порывшись в рюкзаке, вытащил книгу — старый потрёпанный том «Фольклор Восточной Европы». Он раскрыл её на заложенной странице. — Вот. Тут написано, что лешие могут подражать голосам людей, чтобы заманивать жертв. И что они боятся железа и соли. — Соль — да, железо — нет. — Ребекка чуть наклонилась, заглядывая в книгу. — Автор путает лешего с никсами. Никсы — водяные духи, они действительно боятся железа. Лешие — духи леса, у них совсем другая природа. Кстати, никсы не убивают людей — они просто топят тех, кто им угрожает. Это распространённое заблуждение.       Сэм удивлённо поднял бровь. — Откуда ты знаешь? — Я жила рядом с одним озером в Баварии лет триста назад. Познакомилась с ундиной. Очень капризная особа, но справедливая. Она топила только тех, кто мусорил в её озере. По-моему, отличная система. А с никсами я сталкивалась в Шварцвальде. Они пели по ночам. Завораживающе. Я просидела на берегу несколько часов, просто слушая.       Сэм недоверчиво покачал головой, но в его глазах загорелось любопытство — то самое, которое всегда появлялось, когда он сталкивался с чем-то, чего не находил в книгах. — И как ты их различаешь? Никс от ундины? — По цвету воды. Там, где живёт никса, вода зеленоватая, даже в пасмурную погоду. А ундины живут в кристально чистых озёрах. И поют они по-разному. У никсы голос как свист ветра в камышах, а у ундины — как перезвон хрусталя. Однажды я провела с одной из них целую ночь за разговорами. Она рассказывала мне о своём озере так, как люди рассказывают о возлюбленных. С такой нежностью, что я позавидовала. Озеро было её миром, её любовью, её смыслом. У меня тогда такого не было.       Официантка принесла заказ. Ребекка взяла стакан с гранатовым соком, поднесла к губам. Дин заметил, что её пальцы больше не дрожат — ни следа той слабости, что пугала его в прошлую встречу. Она держала стакан уверенно, и её кожа была обычного оттенка — бледная, но не серая. — А у тебя есть опыт общения с лешими? — спросил Сэм. Теперь он сидел, подавшись вперёд, и книга была забыта. — Был один. В Карпатах, в семнадцатом веке. Он преследовал лесорубов, которые вырубили его любимую рощу. Деревья там были старые, с корнями, уходящими в землю на десятки метров. Леший растил их триста лет. Я пыталась его успокоить, но он был в ярости. В итоге пришлось заключить с ним сделку: лесорубы сажают по пять новых деревьев за каждое срубленное, а он перестаёт их пугать до полусмерти. Три года ушло на переговоры. — Три года? — Дин фыркнул. — И ты говоришь, что я упрямый. — Ты упрямый, — согласилась она. — Но леший был хуже.       Сэм неожиданно для себя усмехнулся. А потом, когда Ребекка начала рассказывать, как она пыталась приготовить ужин для Папы в Ватикане и пересолила суп, он рассмеялся в голос — впервые за весь вечер. Это был искренний, молодой смех, от которого Дин на мгновение замер, не веря своим ушам. Он не слышал этого смеха у Сэма уже несколько лет — с тех пор, как началась вся эта история с Марком. — Постой, — Сэм вытер глаза, — ты хочешь сказать, что Папа Римский ел пересоленный суп и ничего не сказал? — Он был очень вежливым человеком, — Ребекка чуть улыбнулась. — Сказал, что соль напоминает ему о слезах грешников. По-моему, он просто пытался меня утешить. — И ты больше не готовила для Пап? — Готовила. Но с тех пор всегда пробовала еду перед подачей. Даже если не чувствую вкуса так, как люди. Приходилось полагаться на память о вкусе. О том, каким должен быть хороший суп.       В этот момент Сэм поймал себя на мысли, что видит перед собой не вампира — древнего, могущественного, опасного. Он видел женщину, которая прожила тысячу жизней и не растеряла способности смеяться над собой. Женщину, которая знала ответы на вопросы, мучившие его годами. И которая смотрела на его брата так, словно он был единственным источником тепла в холодной вселенной. Смотрела с такой неприкрытой нежностью, что Сэму на мгновение стало неловко — словно он подглядывал за чем-то очень личным.       Информатор в тот вечер так и не пришёл — позвонил позже, извинился, перенёс встречу на утро. Но Дин не расстроился. Когда они вышли из кафе, уже стемнело. Асфальт блестел от измороси, и в свете фонарей лужи казались жидким серебром. — Спасибо за компанию, — сказал Сэм Ребекке, и это не было простой вежливостью. Его голос звучал теплее, чем она когда-либо слышала. — Спасибо, что перестал смотреть на меня как на бомбу замедленного действия, — ответила она с лёгкой усмешкой. — Я не… — Смотрел. Ещё как. Но это нормально. На твоём месте я бы тоже смотрела. Ты защищаешь брата. Я это уважаю.       Она растворилась в тумане, как делала всегда, — оставив после себя только запах озона и мокрый след на асфальте. Дин ещё несколько секунд стоял, глядя на этот след, прежде чем сесть в машину. — Ты в порядке? — спросил Сэм, когда они выехали на трассу. — Ага, — Дин улыбнулся. — В полном.       И впервые Сэм ему поверил.

***

Публичная библиотека, Лоуренс, Канзас. Август, 2010 год. Середина дня.

      В библиотеке пахло старой бумагой, книжным клеем и лимонным полиролем для дерева — запах, который Сэм находил почти медитативным. Огромные окна пропускали бледный мартовский свет, и в его лучах танцевали пылинки, потревоженные чьими-то шагами. Свет ложился на столы косыми прямоугольниками, и в одном из них, как в островке тепла, сидел Сэм, обложившись книгами. Но сегодня ему было не до медитации. Он уже битый час корпел над текстом на санскрите, обложившись словарями и распечатками, а Дин откровенно скучал, развалившись на стуле и кидая бумажные шарики в пустую кофейную чашку. — Ты можешь хотя бы притвориться, что помогаешь? — буркнул Сэм, не поднимая головы. — Я помогаю, — Дин кинул очередной шарик. Мимо. — Морально. Поддерживаю атмосферу. — Ты её разрушаешь. Сейчас попадёшь в глаз и будешь виноват.       Дело было сложное. Проклятый артефакт — старинный амулет, найденный на раскопках в Индии, — убил уже трёх человек. Все они, судя по отчётам, сгорали изнутри, а на месте смерти оставался только пепел и запах сандала. Братьям удалось заполучить копию текста, выгравированного на амулете, но он был на санскрите, и Сэм застрял на одной фразе, которая, кажется, содержала ключ к разгадке. — Я знаю кое-кого, кто может помочь, — сказал Дин, доставая телефон.       Сэм поднял голову, и его глаза сузились. — Только не говори, что ты позвонишь ей. — А что? — Дин уже набирал сообщение. — Она знает мёртвые языки. Ты сам говорил, что её латынь лучше твоей. — Это санскрит, Дин. Не латынь. — Какая разница? Она старая. Санскрит тоже старый. Может, они знакомы. Может, она на нём говорила. — Это не так работает!       Но Дин уже отправил сообщение и с довольным видом откинулся на стуле. Сэм хотел возразить, но передумал — спорить с братом, когда тот в таком настроении, было бесполезно. Он вернулся к тексту, надеясь, что помощь, если она вообще придёт, не создаст больше проблем, чем решит.       Через час, когда Сэм уже начал терять надежду расшифровать злополучную фразу, у входа в библиотеку послышались шаги. Не громкие, не тихие — просто шаги. И запах озона, едва уловимый, но безошибочно узнаваемый.       Ребекка вошла в читальный зал, и Сэм на мгновение забыл, как дышать. Не потому, что она была красива — хотя, конечно, была, — а потому, что она выглядела совершенно по-другому. На ней были очки в тонкой серебряной оправе, волосы убраны в строгий пучок, а в руках она держала… ноутбук. Тонкий, серебристый, последней модели. — Ты пользуешься ноутбуком? — вырвалось у Сэма. — Я живу шестнадцать веков, Сэм, — она поставила ноутбук на стол и открыла его. — Не в пещере. Я просто предпочитаю старые методы, когда они работают лучше новых. Но для санскритских текстов есть отличные программы оптического распознавания. И я застала изобретение интернета — знаешь, это было довольно забавно. Я тогда жила в Беркли и ходила на лекции по компьютерным наукам. Просто из любопытства.       Сэм моргнул. Образ Ребекки, сидящей на лекции в Беркли, никак не вязался с образом вампира, управляющего кровью. Но именно это несоответствие и сломало последний барьер. Она была не монстром. Она была… личностью. Многогранной, сложной, неожиданной.       Дин смотрел на неё с таким видом, словно Рождество наступило раньше времени. Ребекка села за стол напротив Сэма, сняла очки, протёрла их краем свитера и снова надела. Стекло чуть блеснуло в свете лампы. — Показывай, что у тебя.       Сэм подвинул к ней распечатку. Ребекка пробежала глазами по строкам, и её брови чуть приподнялись. — Это ведический санскрит. Очень старый. Примерно тот, на котором говорили, когда я ещё была человеком. Ты хорошо перевёл первые две строфы, но здесь, — она указала на проблемную фразу, — значение зависит от контекста. Буквально это переводится как «огонь, что спит в костях земли». Но в ритуальном контексте это метафора Кундалини — энергии, которая дремлет в основании позвоночника. Амулет, судя по тексту, предназначен для пробуждения этой энергии. Если человек не подготовлен — без многолетней медитации и очищения, — энергия сжигает его изнутри.       Сэм нахмурился, переваривая информацию. — То есть это не проклятие? Это… инструмент, который попал не в те руки? — Именно. Проклятие предполагает злой умысел. Здесь злого умысла не было — был опасный предмет, который использовали неправильно. Как дать ребёнку гранату и сказать, что это игрушка. Чтобы нейтрализовать амулет, его нужно вернуть в храм, для которого он был создан, и провести ритуал успокоения. — А если храм разрушен? — спросил Дин, который всё-таки слушал, а не только кидал бумажные шарики. — Тогда нужен любой освящённый алтарь того же божества. Это сложнее, но возможно. — Ребекка повернулась к ноутбуку и открыла какой-то сайт на хинди. — Я поищу ближайшие индуистские храмы в США. Есть один в Канзас-Сити, это в часе езды. Алтарь Шивы должен подойти — Шива разрушает, но и очищает.       Сэм смотрел, как она быстро печатает, переключаясь между окнами, и не мог отделаться от ощущения сюрреализма. Древний вампир, владеющий магией крови, сидит в публичной библиотеке Канзаса, в очках, с ноутбуком, и ищет индуистские храмы через Google. Мир определённо сошёл с ума. Но, пожалуй, это был лучший вид безумия. — Я договорюсь со священником, — сказала она. — У меня есть… старые связи. — Ты знакома с индуистскими священниками? — Сэм не сдержал удивления. — Я знакома со многими людьми, Сэм. Тысяча лет путешествий — это не только охота и прятки. Иногда это просто разговоры у костра. В Индии я провела почти век — изучала медицину, языки, философию. Это было… хорошее время.       Дин, который всё это время сидел тихо, вдруг пододвинул к ней чашку с кофе. — Ты не пьёшь кофе, — заметил Сэм. — Она не пьёт, — согласился Дин. — Но ей нравится запах. Говорит, он напоминает ей утро в Вене, когда она была аптекарем.       Ребекка бросила на него короткий взгляд — благодарный и чуть удивлённый. Он запомнил. Запомнил каждую деталь её рассказа. Потом взяла чашку, поднесла к лицу, вдохнула аромат. Её пальцы, сжимавшие керамику, были спокойны и уверенны.       Они проработали ещё около часа. Ребекка помогла Сэму закончить перевод, уточнила детали ритуала, и к концу у него уже была готовая схема действий. Когда она наконец отодвинула ноутбук и сняла очки, Сэм почувствовал странную благодарность — не только за помощь, но и за то, что она не делала из этого шоу. Она просто делала свою работу. Как они. Как охотник. — Знаешь, — сказал он, собирая распечатки, — ты могла бы быть неплохим охотником. Серьёзно. Твои знания… они сэкономили бы нам годы исследований. — Я слишком стара для этого дерьма, — ответила Ребекка, не поднимая глаз от сумки, в которую убирала ноутбук. — Пусть молодые бегают. — Эй! — Дин оторвался от созерцания потолка. — Я тоже не мальчик! — Тебя это не касается, — она бросила на него короткий взгляд, в котором промелькнула искорка тепла. — Ты вообще бессмертный, пока я рядом.       Сэм фыркнул, и это был не нервный смешок, а искреннее веселье. Впервые за всё время их знакомства он подумал, что, возможно, Дин был прав. Возможно, эта женщина действительно не была чудовищем. Возможно, она была просто… сложным, древним, немного пугающим, но надёжным союзником. И, возможно, другом.       Когда они вышли из библиотеки, солнце уже клонилось к закату. Ребекка остановилась у «Импалы», поправила лямку сумки с ноутбуком. — Я свяжусь с храмом и пришлю тебе координаты, — сказала она Сэму. — Не благодари. — Почему? — Потому что благодарность подразумевает, что мы в расчёте. А я предпочитаю, чтобы вы были мне должны. Так у меня есть повод вернуться.       Сэм хотел возразить, но она уже отвернулась и пошла прочь — не растворяясь в тумане на этот раз, а просто уходя по тротуару, как обычный человек. Только запах озона, оставшийся в воздухе, говорил о том, что это была не совсем обычная женщина. — Она носит ноутбук, — сказал Сэм, когда они сели в машину. — И очки. — Ага, — Дин завёл двигатель. — И она пользуется гуглом. — Ага. — И она знает санскрит. — Сэм, — Дин повернулся к брату, — она старше христианства. Чему ты удивляешься?       Сэм замолчал. Он смотрел в окно на удаляющуюся фигуру, и в его голове всё ещё не укладывалось, как много он не знает об этой женщине. Но впервые ему захотелось узнать больше.

***

Мотель «Дорожный привал», Оклахома. Сентябрь, 2010 год. Поздний вечер.

      Кондиционер в номере гудел, как старый трактор, но хотя бы работал — для оклахомского июля это было благословением. Воздух за окном плавился от дневной жары, и даже сейчас, ближе к полуночи, асфальт на парковке всё ещё отдавал накопленное тепло. Дин чувствовал его, даже не выходя на улицу — через стены, через шум кондиционера. Дин лежал на кровати в одних джинсах и футболке, переключая каналы телевизора без особого интереса. Сэм уехал на встречу с информатором в соседний город и должен был вернуться только к утру, так что вечер принадлежал только ему — и его мыслям, от которых он безуспешно пытался отвлечься.       Серебряная нить на запястье вдруг потеплела. Не сильно — мягко, как прикосновение солнечного луча. Дин замер с пультом в руке, глядя на светящуюся линию под кожей. Она была близко. Очень близко. Нить пульсировала ровно, спокойно — не тревожным сигналом, как в те разы, когда он был на грани смерти, а просто маяком. «Я здесь», — говорила она.       Через минуту в дверь тихо постучали — два коротких, один длинный. Условный сигнал, который они придумали пару месяцев назад. Ему нравилось, что у них есть общие секреты — маленькие, бытовые, те, что делают отношения настоящими.       Дин поднялся, прошлёпал босиком к двери, открыл. На пороге стояла Ребекка. В одной руке она держала коричневый бумажный пакет с эмблемой местного продуктового, из которого торчало горлышко винной бутылки и багет, в другой — пластиковый контейнер с чем-то, что пахло чесноком и травами. — Решила проверить, не голодаешь ли ты, — сказала она вместо приветствия. Её волосы были слегка растрёпаны — она явно приехала издалека и не стала тратить время на приведение себя в порядок. Ему нравилось это больше всего — то, что с ним она не притворялась. На ней была простая белая футболка и джинсы, и выглядела она почти по-домашнему. — Я похож на голодающего? — Дин отступил, пропуская её внутрь. — Всегда. — Она прошла в номер, поставила пакет на стол и огляделась. — У тебя тут… уютно. — Врёшь. — Вру, — согласилась она. — Но вино скрасит обстановку.       Дин закрыл дверь и прислонился к косяку, наблюдая, как она достаёт из пакета бутылку — на этот раз приличного каберне, а не ту отраву из круглосуточного магазина, — и выставляет на стол пластиковые стаканчики. Смешные, с рисунком в горошек — видимо, других в магазине не нашлось. — Ты купила вино и стаканчики? — спросил он. — И еду. Итальянская паста из ресторана за углом. Сказали, что у них лучшая в городе. Я не пробовала, но пахнет хорошо. Чеснок, базилик, томаты — всё как в той траттории в Риме, где я работала поваром. Ну, почти. — Ты заботишься обо мне?       Ребекка повернулась к нему, и в её глазах мелькнула та самая искра — насмешливая, но тёплая. — Кто-то же должен. Ты сам о себе не заботишься. Я знаю, что ты ел сегодня только кофе и пончик. Этого недостаточно. — Ты следишь за мной? — Я чувствую твою кровь, Дин. Я знаю, когда ты голоден, когда устал, когда ранен. Не слежу — просто… знаю.       Они сели на кровать — единственное удобное место в номере, — и Дин открыл вино. Пробка вышла с глухим хлопком, и по комнате поплыл густой ягодный аромат. Ребекка поднесла свой стаканчик к носу, прикрыла глаза и сделала маленький глоток — не потому, что нуждалась в алкоголе, а потому, что ей нравился ритуал. Ритуал, который делал её чуть более человечной. — Как прошла неделя? — спросил Дин, отламывая кусок багета. — Новый Орлеан. Джаз, туманы, призраки. Спасла пару туристов от одного особенно навязчивого полтергейста. Скучала по дождю. — Она помолчала, потом добавила тише: — Скучала по тебе.       Дин замер с багетом в руке. Это было сказано так просто, так буднично, что до него не сразу дошёл смысл. А когда дошёл, он почувствовал, как в груди разливается тепло — не эйфория от укуса, а что-то более спокойное, глубокое. Тепло, от которого хотелось улыбаться как идиот. Он протянул руку и коснулся её щеки. Кожа была прохладной, но под его пальцами быстро теплела. — Я тоже скучал, — сказал он.       Они сидели и говорили — ни о чём и обо всём. Ребекка рассказывала о своих путешествиях, о том, как пыталась научиться играть на саксофоне в Новом Орлеане и едва не оглушила соседей. Дин рассказывал о деле, которое они только что закончили, — оборотень в Миссури, ничего особенного, но он чуть не попал под грузовик, уворачиваясь от когтей. Она слушала его, положив голову на его плечо, и её пальцы рассеянно чертили круги на его предплечье. Круги были прохладными — она всё ещё была вампиром, — но Дину это нравилось. Это напоминало, что она настоящая. — Сэм нормально отреагировал на твоё отсутствие? — спросила Ребекка, когда они допили вино. — Сэм вообще стал спокойнее. Думаю, ты ему нравишься. — Я ему не нравлюсь. Он меня терпит. Это разные вещи. — Для Сэма это почти одно и то же. Если он тебя не пытается убить и не читает лекции о морали — считай, ты в ближнем кругу. Ты даже не представляешь, насколько это редкая привилегия.       Она тихо рассмеялась — низким, грудным смехом, который Дин научился узнавать среди тысяч других звуков. Потом её смех затих, и она подняла на него глаза. — Я рада, что ты жив, — прошептала она. — Каждый раз, когда ты лезешь под грузовик или на рожон, я чувствую это здесь, — она коснулась своей груди, там, где у людей бьётся сердце. — И каждый раз я думаю: «Пожалуйста, пусть он будет осторожен». Но ты никогда не бываешь осторожен. — Я стараюсь, — он сжал её пальцы. — Нет, не стараешься. Но я всё равно здесь.       Они не занимались сексом в ту ночь. Просто лежали, обнявшись, под шум старого кондиционера, и смотрели в потолок. Её голова лежала на его плече, его рука обнимала её талию, и в этом простом соприкосновении было больше близости, чем в самом страстном поцелуе. Это был момент тихой, уютной нормальности, которую они оба заслужили и которую могли позволить себе всё чаще. Момент, ради которого стоило выжить. — Я рада, что не ушла, — сказала она в темноту. — Я тоже, — ответил Дин. — Тоже рад, что ты здесь.       Она ничего не ответила — только прижалась крепче, и он почувствовал, как её ресницы щекочут его шею. Через несколько минут её дыхание стало ровным, глубоким — она спала. Настоящим, спокойным сном, без кошмаров, без Морока, без голода. Дин закрыл глаза и последовал за ней. Ему снилось море — тёплое, синее, и она стояла на берегу, босиком, в белом платье, и улыбалась.

***

Парковка у бара «Последний шанс», Айова. Октябрь, 2010 год. Холодная ночь.

      Бар «Последний шанс» полностью оправдывал своё название. Это была приземистая кирпичная коробка на окраине Де-Мойна, где даже неоновая вывеска горела через одну букву, складываясь в бессмысленное «ПО ЛЕ НИ Ш Н». Ветер срывал с крыши какие-то обрывки рубероида, и они хлопали в темноте, как крылья гигантской птицы. Внутри пахло дешёвым пивом и безнадёгой, но информатор — потрёпанный жизнью бывший священник — назначил встречу именно здесь, и Сэм не стал спорить. Он вышел из бара, поёживаясь от ноябрьского ветра, и направился к «Импале», припаркованной в дальнем конце стоянки. Разговор с информатором ничего не дал — пустая трата времени, — и теперь ему хотелось только одного: вернуться в мотель и забыть этот вечер.       Он почти подошёл к машине, когда заметил фигуру, стоящую у водительской двери. Высокая, тонкая, в длинном тёмном пальто, с волосами, распущенными по плечам. Серебряная нить на запястье едва заметно светилась в темноте. Ветер трепал её волосы, и они казались жидким серебром. — Дин внутри? — спросила Ребекка, не двигаясь с места.       Сэм остановился в нескольких шагах от неё. В свете единственного работающего фонаря её лицо казалось вырезанным из старого мрамора — прекрасным и пугающе неподвижным. Но в глазах не было угрозы. Было что-то другое. Что-то похожее на мольбу. — Нет, он в мотеле, — ответил Сэм. — А что ты здесь делаешь? — Хотела поговорить с тобой. Наедине.       Сэм напрягся. Не показывая этого явно — охотничья привычка, — но достаточно, чтобы Ребекка заметила. Она не сделала ни шага навстречу, не подняла рук в примирительном жесте — просто стояла и смотрела на него своими серебряными глазами, в которых отражался свет фонаря. Сэм подошёл ближе, остановился у капота. Холодный металл под его ладонью был единственной опорой. — О чём?       Ребекка помолчала. Потом заговорила, и её голос был тихим, но в нём звучала сталь — та самая сталь, которую он слышал в подвале много лет назад, когда она лечила Дина. — Я знаю, что ты мне не доверяешь, Сэм. И это нормально. Ты брат, ты защищаешь его. Я уважаю это. — Она сделала паузу, словно собираясь с силами. Словно каждое следующее слово давалось ей с трудом. — Но я хочу, чтобы ты знал: если когда-нибудь я причиню ему вред — случайно или намеренно, — я хочу, чтобы ты убил меня. Не колеблясь. Без колебаний, Сэм. Без сомнений. Просто сделай это.       Сэм ожидал чего угодно — угроз, оправданий, просьб о понимании. Но не этого. Он стоял, глядя на неё, и не мог найти слов. Ветер трепал её волосы, заставляя их серебриться в свете фонаря, и на мгновение она показалась ему не древним вампиром, а просто смертельно уставшей женщиной, которая пришла к чужому брату с самой страшной просьбой. — Зачем ты мне это говоришь? — спросил он наконец. — Потому что ему нужен кто-то, кто поставит точку, если я сорвусь. Ты — единственный, кто сможет. Дин не сможет — он будет колебаться. Будет надеяться, что я справлюсь. Будет искать способ спасти меня. И это убьёт его. А ты — нет. Ты сделаешь то, что нужно. Как делал всегда.       Сэм молчал. Он знал, что она права. Знал, что если бы речь шла о безопасности Дина, он бы не колебался ни секунды. Но услышать это от неё — от существа, которое, по всем законам охоты, должно было быть врагом, — было неожиданно. Это было… смирение. И любовь. Такая огромная, что она была готова попросить о собственной смерти. — Я запомню это, — сказал он тихо. — Но я надеюсь, что этот момент никогда не наступит. — Я тоже надеюсь, — её голос дрогнул. Впервые за весь разговор она отвела взгляд — посмотрела на свои руки, сжимающие край пальто. — Я каждый день надеюсь, что он не наступит. Что я смогу контролировать себя. Что то, чему я научилась за шестнадцать веков, не рассыплется в один миг.       Сэм смотрел на неё. На её опущенные плечи, на тонкие пальцы, сжимающие ткань, на тени под глазами, которые стали глубже за последний год. И вдруг понял то, что раньше отказывался признавать: она не была бессмертным монстром, лишённым чувств. Она была бесконечно древним существом, которое боялось. Боялось не за себя — за Дина. За человека, который стал для неё смыслом. — Спасибо, — сказала она, снова поднимая глаза. — Спасибо, Сэм.       Она повернулась, чтобы уйти, и он знал, что через секунду она растворится в тумане, как делала всегда. Но прежде чем она исчезла, он сделал шаг вперёд. — Ребекка. Она обернулась. — Я тебе не доверяю до конца, — сказал Сэм. — Пока нет. Но я верю, что ты хочешь его защитить. И этого… пока достаточно.       Она посмотрела на него долгим взглядом — изучающим, оценивающим. Потом чуть кивнула. В этом кивке не было ни высокомерия, ни снисходительности — только молчаливое признание того, что он имеет право на свою осторожность, и что она её уважает. И, возможно, что-то ещё — благодарность за то, что он не отверг её просьбу. А потом туман окутал её, и она исчезла.       Сэм ещё несколько минут стоял на холодной парковке, глядя на то место, где она только что была. На асфальте осталось мокрое пятно — словно здесь прошёл небольшой дождь. Он смотрел на него и думал о том, что впервые за всё время их знакомства почувствовал к ней что-то, кроме недоверия. Уважение. Возможно, даже восхищение — восхищение тем, как сильно можно любить, если быть готовым попросить о собственной смерти ради безопасности любимого.       Он сел в «Импалу» и поехал в мотель. Дин уже спал, когда он вошёл в номер, — лежал на кровати, одетый, с включённым телевизором. По экрану бежали титры какого-то старого фильма. Сэм выключил телевизор, накрыл брата одеялом и сел на свою кровать. Посмотрел на его руку — на серебряную нить, которая мерцала ровным, спокойным светом. Светом, который говорил: «Она в порядке. Она рядом». — Она просила меня убить её, если что-то пойдёт не так, — прошептал он в темноту. — Ты хоть знаешь, кого ты выбрал, брат?       Дин не ответил — он спал. И Сэм надеялся, что ему снится что-то хорошее. Что-то, ради чего стоит жить.