Скованные болью / Окрашенные кровью

Дом Бобби Сингера, Су-Фолс, Южная Дакота. Рассвет.

      Светало медленно, нехотя, словно само небо не хотело видеть то, что происходило на земле. Розовые полосы только начинали прорезать серую пелену облаков, когда «Импала» вынырнула из леса, подняв гравий на подъездной дорожке. Камешки брызнули из-под колёс, застучали по днищу, и этот звук — резкий, скрежещущий — разорвал утреннюю тишину. Где-то в доме зажёгся свет, и в окне мелькнула тень.       Ребекка вышла из машины, и её качнуло. Мир поплыл перед глазами — небо и земля поменялись местами, — и она ухватилась за дверцу, чтобы не упасть. Пальцы побелели, впиваясь в холодный металл. Единственное, что держало её здесь. Только одно. Он. На соседнем сиденье.       Тело больше не слушалось. Последние недели слились в один сплошной голод — она не позволяла себе пить, а когда становилось совсем невмоготу, пробовала собственную кровь. Прокусывала запястье и глотала серебряную жидкость, но та не давала насыщения, только вытягивала остатки сил. Это было всё равно что пытаться утолить жажду морской водой — солёной, горькой, высасывающей жизнь вместо того, чтобы питать. Тогда ей казалось, что голод — это правильно, что он притупляет боль. А потом была шахта. Жнец Боли. Дин, истекающий кровью на холодных камнях. Она потратила остатки сил, чтобы залечить его раны, вытянуть яд, заставить сердце биться, а лёгкие — дышать. И теперь резервов не осталось совсем. Она выгорела дотла. И была готова к этому. Готова была заплатить любую цену, лишь бы он жил.       Каждый вдох давался с трудом, словно лёгкие забыли, как это делается. Она обогнула капот, открыла пассажирскую дверь. Дин сидел, прислонившись к спинке, бледный, как полотно, но живой. Глаза его были открыты, но взгляд блуждал, зрачки судорожно пытались сфокусироваться на её лице. Он что-то прошептал — она не разобрала слов, только увидела, как шевельнулись его губы. Её имя или «не уходи» — теперь это было одно и то же. — Вставай, — сказала она, подхватывая его под руку. — Давай.       Дин опёрся на неё, и они сделали несколько шагов к крыльцу. Каждый шаг давался с трудом — она чувствовала, как силы уходят, как земля уходит из-под ног. Он был тяжёлым, слишком тяжёлым для той, кто сама едва стоит, он висел на ней, и она тащила его, сжимая зубы, не позволяя себе упасть. Её собственная кровь — серебряная, густая — сочилась из неперевязанных ран, оставляя пятна на гравии. Она знала, что это конец. Если она упадёт, они оба не встанут.       Дверь открылась раньше, чем они успели постучать.       Сэм вылетел на крыльцо — лицо белое, глаза красные, волосы взлохмачены. Было видно, что он не спал всю ночь — одежда мятая, под глазами тени, на щеке след от подушки. Увидев брата, он на секунду замер, а потом рванул вперёд. — Дин! — он подхватил брата. Дин застонал, когда Сэм перехватил его, но не открыл глаз.       Рука Дина нащупала плечо Сэма и слабо сжала — единственный знак, что он всё ещё здесь. — Что с ним? — Сэм ощупал брата, нащупал под курткой бинты, которые Ребекка наложила на ходу, нащупал сломанные пальцы, рану на боку, от которой кровь всё ещё сочилась. Его пальцы были тёплыми, живыми, и Ребекка смотрела на них и чувствовала, как её собственные холодеют. Как всё её тело становится одним сплошным куском льда. — Он потерял много крови, — сказала она, и каждое слово давалось ей с трудом. — Я остановила внутреннее кровотечение, но… ему нужно время, покой и…       Она не закончила. В дверях появился Бобби.       Он стоял на пороге, заполняя проём своей грузной фигурой, и в его руках был дробовик. Направленный на неё. Свет из коридора падал на его лицо, высвечивая каждую морщину, и в его глазах была та ненависть, которую Ребекка знала слишком хорошо. Ненависть, рождённая страхом. Страхом за тех, кого он любил. Она видела такой взгляд тысячу раз — у отцов, мужей, братьев, которые защищали своих. И каждый раз этот взгляд причинял одну и ту же боль — боль от того, что тебя считают чудовищем, не дав даже шанса доказать обратное. — Заноси его в дом, — сказал Бобби. — А она пусть стоит. Я не пущу вампиршу на свой порог.       Ребекка подняла голову. Взгляд её был мутным, но в нём всё ещё горел серебряный свет — последние искры, которые она сжигала, чтобы не упасть. Искры, которые с каждой секундой становились всё тусклее. Она смотрела в чёрный зрачок дробовика и не чувствовала страха — только усталость. Бесконечную, изматывающую усталость. — Бобби, — начал Сэм, но Дин на его плече вдруг дёрнулся. — Не надо… — прошептал он, не открывая глаз. — Бобби… опусти… Она… своя. — Заткнись, малец, — оборвал его Бобби, не сводя прицела с Ребекки. — Я знаю, кто она. Особенная вампирша, что остановила тебе кровь в подвале. Та, из-за чьей метки ты светишься, как новогодняя ёлка. И та, после которой ты вернулся с шеей, будто тебя стая диких кошек драла. Я ещё тогда сказал, что ты идиот. С тех пор ничего не изменилось. — Он чуть повёл стволом, целясь точнее. — Она опасна. Ты на поводке, малец. Всегда был. — Это не поводок… — прошептал Дин. — Это… связь. — Ага, расскажи. Поэтому ты чуть не сдох в шахте, а она теперь стоит тут еле живая, — Бобби кивнул на неё, в его голосе прозвучала злая горечь. — Я три года про неё слушаю то от Сэма, тот от тебя. Белая ворона, будь ты не ладна.       Ребекка шагнула вперёд, и дробовик упёрся ей в грудь. Холодный металл прижался к рваной куртке, к ранам, которые она не успела залечить. Она даже не вздрогнула. Бобби смотрел на неё, и в его глазах было что-то ещё, кроме ненависти. Страх. За Дина. За Сэма. За дом, который он построил, чтобы защищаться от таких, как она. — Ты меня боишься, — сказала она тихо, глядя прямо в ствол. — Это правильно. Я могла бы убить тебя раньше, чем ты нажал бы на спуск. Могла бы остановить твою кровь или заморозить воду в твоём теле. Я делала это раньше. Много раз. Но никогда — с людьми. Я не убиваю людей. И я не убила бы тебя, даже если бы ты выстрелил. Потому что ты для него как отец.       Бобби сжал ружьё. Его лицо не дрогнуло, но Ребекка видела, как побелели костяшки его пальцев. Он не был трусом, просто знал, что она говорит правду. Знал и всё равно стоял на своём, потому что отступать было не в его привычках. — Я уйду, а тебя лишь прошу помочь ему.       Она сделала шаг назад. Потом ещё один. Дробовик опустился, но Бобби не убрал его, только смотрел на неё, и в его глазах ненависть постепенно сменялась чем-то другим. Непониманием, может быть, или уважением. Или тем и другим сразу. — Я не враг тебе, Бобби Сингер, — сказала она, и её силуэт начинал дрожать, расплываться, как мираж в жаркий день. — Я просто… хочу, чтобы он был жив. — Ребекка? — Сэм почувствовал неладное. — Что ты делаешь? — Оставайтесь с ним, — она отступала, и её голос становился всё тише, словно ветер уносил его. — Ему нужен покой, а мне пора. Давно пора… — Нет! — крикнул Дин, открывая глаза. Он попытался рвануться к ней, но ноги не держали, и Сэм едва успел его подхватить. — Не уходи! Ребекка!       Она посмотрела на него в последний раз. В её глазах — серебряных, влажных — было прощание. Не то прощание, которое она сказала в кафе, — там была надежда, что он перестанет искать. Это было другое. Настоящее. И что-то ещё. Что-то, что она не могла сказать словами, то-то, что он должен был понять сам: «Я не хочу быть монстром в твоей жизни. Я не хочу, чтобы ты рисковал из-за меня. Я не хочу, чтобы ты видел, во что я превратилась». — Прости, — прошептала она. В этом слове было всё — и любовь, и боль, и благодарность, и прощание.       И исчезла. Не в тумане, не в воде — просто стала бледнее, прозрачнее, и её силуэт растворился в утреннем свете, оставляя после себя только холодный ветер, запах озона и тонкие капли влаги, осевшие на листьях, на траве, на лице Дина. Капли дрожали, как слёзы, которые она не позволила себе пролить.       Дин вновь попытался рвануть, но Сэм держал его, не отпуская. — Пусти! — Дин начал дергаться, стремясь освободиться и броситься за Ребеккой, но был слишком слаб. Его голос сорвался на хрип, и он закашлялся — надрывно, страшно, словно лёгкие разрывались изнутри. — Пусти меня! — Ты не дойдёшь! — Сэм прижал его к себе крепче. — Ты даже стоять не можешь! — Она уйдёт! — Дин почти кричал, и в его голосе было отчаяние, которого Сэм не слышал никогда. — Она не вернётся! Я должен… — Я найду её, — Сэм уже снимал с себя куртку, передавая брата Бобби. — Держи его. Я верну её. — Сэм! — крикнул Бобби, но Сэм уже бежал к лесу, который начинался сразу за двором, не оглядываясь. Его фигура растворилась между деревьев, и только треск веток указывал направление.       Дин остался стоять на крыльце, опираясь на Бобби, и смотрел в ту сторону, где исчезла Ребекка. Его лицо было белым, и он дрожал — не от холода. Серебряная нить на его запястье пульсировала слабо, неровно, как сердце, которое вот-вот остановится. — Заходи, малец, — Бобби потянул его в дом. — Она не дура, она знает, куда идти. И Сэм её найдёт. Он упрямый, весь в тебя. — Она умрёт, — прошептал Дин, и голос его был пустым. — Я чувствую… она умирает. Нить… она гаснет. — Сэм найдёт её, — Бобби уложил его на диван, подоткнул одеяло. — А ты лежи. Если она вернётся и увидит, что ты опять на ногах, она же тебя прибьёт. И будет права.       Дин попытался улыбнуться, но улыбка вышла жалкой. Он закрыл глаза, и в темноте перед ним поплыли круги. Серебряная нить под кожей замерцала в последний раз и начала гаснуть. Как уголёк, который заливают водой. — Не уходи, — прошептал он. — Не оставляй меня.

***

Лес, пещера в полумиле от дома Бобби. Рассвет.

      Сэм бежал, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, оставляя царапины, корни норовили сбить с ног, но он бежал, ориентируясь на едва заметные следы — капли воды на листьях, на траве, на камнях. Она шла, не скрываясь, и это было хуже всего — не скрывалась, потому что у неё не было сил. И потому, что ей было всё равно, найдут её или нет.       Он вспоминал её лицо там, на крыльце. Не насмешливое, не холодное — измученное, серое, как пепел. Она стояла под дулом дробовика и говорила о том, как могла бы убить Бобби, но не делала этого. Она сказала: «Я просто хочу, чтобы он был жив». И исчезла.       «Она не собирается возвращаться, — понял Сэм, и от этой мысли внутри всё похолодело. Она ушла умирать».       Лес встретил его тишиной. Птицы молчали, ветер затих, даже утренний свет, казалось, не решался проникнуть под густые кроны. Сэм бежал, и каждый шаг отдавался в груди болью — не физической, а той, что рождается из страха не успеть. Из страха, который он слишком хорошо знал — страха потерять того, кого любит его брат. А значит — потерять и брата тоже.       Он нашёл её по запаху. Кровь. Свежая, только что пролитая, она плыла в утреннем воздухе, смешиваясь с запахом мха и сырой земли. Запах был металлическим, но с чем-то другим — с озоном, с холодом, который бывает только перед грозой. Сэм ускорился, перепрыгивая через поваленное дерево, и выскочил на поляну, где в склоне холма зиял тёмный провал пещеры.       Пещера была неглубокой, скорее навес из камня, защищающий от ветра и дождя. Ребекка лежала у дальней стены, свернувшись калачиком, и её руки были прижаты к груди. Когда Сэм подбежал, она не пошевелилась. Он опустился на колени рядом и увидел то, от чего внутри всё оборвалось.       Её запястья были изрезаны — не один раз, а много. Свежие раны — рваные, глубокие, оставленные клыками — перекрывали друг друга, сливаясь в одну сплошную рану. Кожа вокруг была воспалённой, с серебряными подтёками засохшей крови. Кровь — серебряная, густая — всё ещё сочилась, смешиваясь с пылью на каменном полу. И тут он понял: она пила свою кровь. Пыталась утолить голод хоть так, раз не могла взять чужую. Но вампир не может питаться собой. Это только истощало её, и она слабела с каждым днём. А теперь, когда силы кончились совсем, она пришла сюда умирать.       Сэм перевернул её на спину, и его взгляд упал на её лицо. Заострившиеся скулы. Впалые щёки. Кожа, натянутая на кости так туго, словно под ней не осталось ничего, кроме пустоты. — Ребекка! — он сжал её плечи. Глаза её были закрыты, лицо белое, как бумага, губы синие, почти чёрные. Она дышала — едва-едва, и каждое дыхание было коротким, прерывистым, словно она забывала, как это делается. Сэм прижал пальцы к её шее — пульс был редким, нитевидным, почти неощутимым. Три удара. Пауза. Ещё один. Слишком медленно. — Зачем ты… — прошептал он, прижимая ладонь к её запястью, пытаясь остановить кровь. Но рана была слишком глубокой, и кровь всё текла, вытекая из неё вместе с остатками жизни. Он разорвал рубашку, наложил жгут, но ткань намокала мгновенно, и Сэм понял, что это не поможет. Серебряная кровь пропитывала ткань насквозь, и продолжала течь.       Ребекка открыла глаза. Мутные, невидящие, они смотрели сквозь него, в потолок пещеры, где нависали серые камни. В них не было страха, не было боли — только пустота, которая бывает, когда человек уже смирился. — Не надо было… идти, — прошептала она. Голос был сухим, как осенние листья, и таким тихим, что Сэм едва расслышал. — Молчи, — Сэм перехватил её, поднимая на руки. Она была лёгкой, как пушинка, и холодной, как лёд. Гораздо легче, чем должна быть. Как будто половина её веса испарилась вместе с кровью, которую она потеряла. Её голова безвольно упала ему на плечо, и он почувствовал, как её кровь — холодная, серебряная — пропитывает его рубашку, стекает по животу, по ногам. — Молчи, я вытащу тебя. — Не вытащишь, — она почти улыбнулась, и в этой улыбке было что-то детское, беззащитное. — Поздно. — Ты не пуста! — рявкнул Сэм, поднимая её на руки. — Ты просто… — Ничего не поздно, — Сэм уже шёл к выходу из пещеры, стараясь не споткнуться о камни. — Ты слышишь меня? Ты выживешь. — Не хочу.       Эти два слова ударили сильнее, чем любой крик. Сэм на секунду замер, глядя на её лицо. Она не спорила, не оправдывалась — просто констатировала факт. Она не хотела жить. И это было страшнее всего. — Ты не пила, — сказал он, снова ускоряя шаг. Ветки хлестали его по лицу, но он не замечал. — Всё это время. С того вечера. Больше месяца. Ты пыталась пить свою кровь — я видел твои запястья. Но вампир не может питаться собой. Ты знала это. И всё равно продолжала. Почему? — Чувствовала себя чудовищем, — прошептала она. — Ты не чудовище, — продолжал Сэм. Он продолжал говорить, чтобы Ребекка цеплялась за его голос, держалась за реальность и не отключалась. Уйдя, она могла не вернуться. — Десятки раз. И не только его. Многих других. Ты не чудовище. Чудовище не стало бы умирать в пещере, чтобы не навредить людям. Чудовище не стало бы просить меня убить его, если оно причинит вред моему брату. А ты просила. На парковке. Я помню. — Я не хочу… устала. — Не смей умирать! — рявкнул Сэм, не узнавая свой голос. Затем продолжил, уже мягче. — Ты — член нашей семьи, нравится тебе это или нет. Ты всегда спасала других, не жалея себя. Теперь я спасу тебя. И это не обсуждается.       Она не ответила. Только дыхание — редкое, прерывистое — говорило, что она ещё здесь. — Дин… — прошептала она, и в этом имени было всё. — Он ждёт тебя, — Сэм сжал её крепче. — Держись ради него. Ради него ты уже умирала. Теперь поживи.       Она молчала. Лишь вздохнула — тихо, почти неслышно, и этот вздох прозвучал как последний. Но Сэм не остановился. Он бежал, чувствуя, как её кровь остывает на его коже, и молился всем богам, в которых не верил, чтобы она продержалась ещё немного.

***

Дом Бобби. Рассвет.

      Сэм влетел в дом, и Бобби выпрямился, сжимая ружьё. Увидев, кого несёт Сэм, он опустил оружие, и его лицо — обычно суровое, непроницаемое — дрогнуло. На долю секунды он стал не старым охотником, а просто человеком, который увидел слишком много смертей и не хотел видеть ещё одну. — Она потеряла много крови, — Сэм уложил Ребекку на свободный диван. Его руки были красными от её крови, и он вытер их о джинсы, оставляя мерцающие разводы. — Она… она пила свою кровь, разгрызла запястье. И это продолжалось недели. Дин, который лежал на соседнем диване, приподнялся, и его лицо, и без того бледное, стало белым как мел. Серебряная нить на его запястье пульсировала слабым, угасающим светом, и он смотрел на неё, чувствуя, как тонкая серебряная нить, которая была символом их связи, готова была оборваться. — Что? — его голос сорвался. — Что ты сказал? — Она не ела неделями, — сказал Сэм. — Пыталась пить свою, но вампир не может питаться собой. Это только истощало её. потом Жнец, твое исцеление, дорога сюда. У неё ничего не осталось. Она ушла умирать.       Дин попытался встать, но ноги не держали. Он рухнул на колени перед диваном, где лежала Ребекка, и взял её руку. Рана на запястье была глубокой, рваной — не аккуратный след клыка, а безжалостный разрыв. Она не просто укусила себя — она разорвала вену, как загнанный зверь, который не видит другого выхода. Кровь всё ещё сочилась, густая, серебряная, и Дин смотрел на неё, не в силах отвести взгляд. Его пальцы дрожали, касаясь её кожи — такой холодной, что, казалось, он прикасается к мрамору. — Нет, — прошептал он, прижимая её руку к своей груди. — Нет, ты не умрёшь, не имеешь права. Ты обещала. — Ей нужна кровь, — сказал Бобби. — Если она не получит кровь сейчас, она умрёт. Это не обсуждается. Это физиология. — Я дам, — Сэм уже доставал нож. Лезвие блеснуло в утреннем свете.       Он полоснул по ладони — быстро, без колебаний. Кровь выступила сразу, тёмная, почти чёрная в тусклом свете. Сэм поднёс ладонь к её губам — не грубо, а так, как подносят воду к губам умирающего от жажды. Его пальцы были осторожными, почти нежными — он держал её голову, приподнимая за затылок, чтобы она не захлебнулась. — Ребекка, — позвал он негромко, но настойчиво. — Ты слышишь меня? Это кровь. Тебе нужно выпить, хотя бы немного.       Ребекка не реагировала — горло не двигалось, кровь стекала по подбородку на шею и впитывалась в ее курту. — Пожалуйста, — в голосе Сэма появилось то, чего он сам от себя не ожидал — мольба. — Ты нужна ему. Ты нужна Дину.       Ребекка не ответила. Её веки даже не дрогнули. И тогда Сэм, преодолевая внутреннее сопротивление, чуть сильнее прижал ладонь — ровно настолько, чтобы кровь попала ей в рот, а не стекла мимо. Он чувствовал, как его собственное сердце колотится где-то в горле.       И тогда Ребекка закашлялась, и её вырвало. Густой, красно-серебряной массой, в которой алая кровь Сэма смешалась с её собственной, не принятой, отвергнутой. Она забилась в кашле, и Сэм отдёрнул руку. Он смотрел на свою окровавленную ладонь, на её лицо, искажённое спазмом, и чувствовал себя убийцей. Хотя пытался быть спасителем. — Она не просто не может, — сказал он, и в его голосе прозвучало понимание. Страшное, тяжёлое понимание, от которого опускались руки. — Она хочет умереть. И я не могу её заставить жить.       Дин смотрел на неё, и в его глазах — зелёных, усталых — появилось что-то, чего Сэм не видел давно. Решимость. Та самая решимость, с которой он когда-то продал душу за брата. С которой шёл в Ад. С которой отказывался умирать, потому что кто-то должен был остаться. Он попытался встать, но темнота навалилась, и он провалился в забытье. Серебряная нить на его запястье мигнула в последний раз и погасла.       Но что-то внутри не дало ему уйти. Где-то в глубине, там, где не было ни мыслей, ни образов, только пульс, который становился всё слабее, он услышал её. Не голос — ощущение. Холод. Холод, который она отдала ему, когда вливала свою кровь. Холод, который теперь умирал вместе с ней. И вместе с этим холодом пришла тревога — острая, как удар током, она вырвала его из забытья, заставила открыть глаза. — Я попробую, — сказал Дин. — Ты сам на грани, — Сэм посмотрел на брата. — Тебе самому нужно переливание. Если ты отдашь ещё… — Тогда мы оба умрём, — Дин взял нож, который Сэм держал в руке. — Но я не позволю ей умереть одной. Потому что без неё моя жизнь не имеет смысла. — Дин… — Я не спрашиваю разрешения, Сэм. — Он посмотрел на бледное лицо Ребекки. — Она не пила неделями, потому что ушла от меня. Она потратила всё, что у неё было, чтобы только спасти меня, а теперь она просто не хочет жить. Но я заставлю её захотеть. Если для этого нужно умереть — я умру. По крайней мере, она будет знать, что её любили.       Он полоснул по своему запястью — по тому самому, где под кожей светилась серебряная нить. Кровь — тёмная, густая, с едва заметными серебряными искрами — потекла по его пальцам. Искры мерцали в свете лампы — наследие её капель, которые она влила в него годы назад. Теперь они возвращались к ней. Он поднёс запястье к губам Ребекки. — Пей, — прошептал он. — Пей, слышишь? Это я. Дин. Я тут, рядом. Я никуда не ушёл.       Она не реагировала. Кровь стекала по её губам, по подбородку, и Дин чувствовал, как темнота застилает глаза, как силы уходят. Но он не убирал руку, потому что опустить ее значило сдаться. — Ребекка, — он наклонился ближе, и его голос стал тише, почти неслышным. — Ты должна пить. Пожалуйста.       Тишина. Сэм задержал дыхание. Бобби стоял неподвижно. Даже часы на стене, казалось, перестали тикать. — Пожалуйста, — повторил Дин, и в его голосе зазвучало то, чего Сэм почти никогда не слышал у брата: мольба. — Ты сказала, что я пахну закатом. Ты сказала, что я сделал тебя почти человеком. Ты не можешь уйти сейчас. Я не могу без тебя. Если ты умрёшь сейчас, я никогда себе этого не прощу. Пей, прошу.       Её веки дрогнули. — Давай же, — Дин прижал запястье плотнее, чувствуя, как его собственная кровь заливает её лицо. — Ты сильная. Ты самая сильная из всех, кого я знаю. Ты тысячу лет жила одна, но теперь ты не одна. Я здесь. И я никуда не уйду. Пей, слышишь? Я люблю тебя. Пожалуйста, вернись ко мне.       Сэм вздрогнул. Он слышал, как Дин говорит эти слова — может быть, впервые в жизни. По-настоящему, не в шутку, не в отчаянии, а с той простой, обнажённой честностью, на которую его брат был способен только на грани. И эта честность была страшнее любой угрозы.       Тогда Ребекка сделала глоток. Её горло двинулось — один раз. Потом второй. Губы сомкнулись вокруг раны на его запястье, и она начала пить. Медленно, слабо, но пить. Серебряная нить на его запястье вспыхнула ярче, и Дин почувствовал, как её холод отступает, как её пульс начинает биться в такт его пульсу. Как жизнь возвращается в неё — капля за каплей. — Да, — прошептал он, чувствуя, как мир начинает кружиться. — Да, так. Пей. Возвращайся.       Он не знал, сколько это продолжалось. Секунды, минуты. Он чувствовал, как силы уходят из него, как темнота сгущается на периферии зрения. Но он не убирал руку. Он держал её, пока её дыхание не стало ровнее, пока пульс не забился сильнее, пока её веки не дрогнули и она не открыла глаза — мутные, но живые. — Хватит, — услышал он голос Сэма. — Дин, хватит. Она пьёт слишком много. Ты убьёшь себя. — Ещё немного, — прошептал он. — Хватит! — Сэм оторвал его руку от губ Ребекки и быстро перетянул запястье. Пальцы Сэма были уверенными — он делал это сотни раз, но никогда ему не было так страшно.       Дин хотел возразить, но темнота навалилась, и он рухнул на диван рядом с ней, не в силах больше держаться. Его голова упала на её плечо, и он почувствовал, как её рука — слабая, холодная, но живая — обнимает его. Её пальцы скользнули по его волосам — едва ощутимо, но с такой нежностью, что у Сэма защипало в глазах. — Ты идиот, — прошептала она, и это были первые слова, которые она произнесла после того, как очнулась. Голос был слабым, но в нём уже слышалась та самая усмешка. — Твоя очередь, — он попытался улыбнуться, но губы не слушались. — Ты отдал мне почти всё. Ты мог умереть. — Ты спасла меня, даже умирая, — напомнил Дин. — Я просто вернул долг.       Она закрыла глаза. Серебряные нити на их запястьях пульсировали в унисон, и свет их был одинаковым — ровным, спокойным. Два сердца, бьющиеся в одном ритме. — Я люблю тебя, — прошептал он, уже проваливаясь в темноту. — Не уходи. — Не уйду, — ответила она, и её голос был таким же тихим. Но в нём больше не было прощания, только честность.       Сэм стоял над ними с перевязочным материалом в руках. Он смотрел на брата, на вампиршу, на их сплетённые руки, на одинаковые раны на запястьях. И впервые за много дней он выдохнул. Полной грудью. Так, как не дышал уже несколько недель.       Они оба здесь. Вместе. И живы.

***

Дом Бобби. Утро перетекает в день, день — в вечер.

      Он очнулся от того, что кто-то гладил его по волосам. Пальцы были холодными, но не ледяными, и двигались медленно, успокаивающе, как вода, которая течёт по камням, не торопясь, не пытаясь ничего изменить, просто… существуя. Он знал эти пальцы. Знал этот ритм. Он чувствовал его даже во сне.       Дин открыл глаза. Потолок в доме Бобби был знакомым до мельчайших трещин — он знал каждую из них, каждое тёмное пятно от протечек, каждый гвоздь, который Бобби забил криво и так и оставил. Но сейчас он смотрел не на потолок. Он смотрел на неё.       Ребекка лежала рядом. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени, губы всё ещё сохраняли синеватый оттенок, но она смотрела на него, и в её глазах — серебряных, усталых — был свет. Не яркий, не ослепительный — тихий, ровный, как пламя свечи в безветренную ночь. Её рука лежала на его груди, там, где под кожей пульсировала серебряная нить. Их запястья — перевязанные, с одинаковыми ранами — касались друг друга. — Ты жива, — прошептал он. Это был не вопрос. Просто констатация факта, в которую он всё ещё не мог поверить. — Ты тоже, — она улыбнулась — слабо, но искренне. — Долго я спал? — Пару часов. Ты был… громким. Храпел. — Я не храплю, — возмутился он, но беззлобно. — Храпишь, — раздался голос Сэма с кухни. — Как медведь. Я давно хотел тебе сказать.       Дин повернул голову. Сэм стоял у плиты, помешивая что-то в кастрюле, и на его лице было выражение, которого Дин не видел давно: облегчение, смешанное с усталостью. Та самая усталость, которая приходит после того, как самое страшное уже позади. — Я думала, что умру, — сказала Ребекка тихо. — Я была готова, даже хотела этого. — А я нет, — он коснулся её лица. Пальцы дрожали, но он всё равно коснулся, провёл по скуле, по губам, по тому месту, где ещё недавно была синева. — Не смей умирать без меня. Никогда. — Я не буду, — сказала она. — Обещаю. — Врёшь, — прошептал он, ноо в его голосе больше не было страха — только нежность. — Знаю, — она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то, чего он не видел никогда. Спокойствие. Такое, какое бывает у тех, кто перестал бояться. У тех, кто наконец нашёл то, ради чего стоит жить.       Сэм стоял у окна, скрестив руки на груди, и смотрел на них. Его лицо было усталым, под глазами залегли тени, но в глазах было облегчение. Он не спал больше суток, и каждую минуту этих суток он ждал, что случится худшее. Худшее не случилось. По крайней мере, сегодня.       Бобби, сидящий в кресле с дробовиком на коленях, фыркнул. Он давно опустил оружие, но не сводил с Ребекки глаз. Не с враждебностью — с любопытством. Как смотрят на новую породу тварей, которую ещё не описали в охотничьих дневниках. На ту, что не убивает людей. На ту, что готова умереть, чтобы не навредить. — Ладно, — сказал он, и голос его прозвучал громко в тишине. — Может, кто-нибудь объяснит мне, что здесь происходит? Я старый человек, мне положено знать, почему в моём доме на диване лежат два обескровленных идиота, один из которых, по совместительству, мой приёмный сын, а вторая — тысячелетняя вампирша, которая грозилась превратить мой мозг в лёд. — Я не грозилась, — поправила Ребекка. — Я просто описала, что могла бы сделать. Это не угроза, а честность. Разница есть. — А, честность, — Бобби усмехнулся. — Хорошо. Тогда я тоже буду честным. Я не доверяю тебе. Но я видел, как ты стояла на моём крыльце и не убила меня, хотя могла. И я видел, как ты чуть не сдохла в моём лесу, потому что не хотела брать чужую кровь. Это… вызывает уважение. Немного. Совсем немного. — Спасибо, — сказала Ребекка, и в её голосе не было сарказма. Только тихая благодарность. — Но если ты ещё раз попробуешь сбежать и умереть в моём лесу, — продолжил Бобби, — я сам тебя найду и пристрелю. Поняла? У меня частная собственность, и я не позволю всяким вампиршам портить мне вид. — Поняла, — Ребекка приподняла бровь. — А вы, если ещё раз наставите на меня дробовик, я превращу ваш виски в лёд. И чай. И воду в вашем туалете. Будете ходить в гости к соседям. А они, говорят, не очень-то вас любят.       Бобби посмотрел на неё. Потом усмехнулся. Усмешка была кривой, но настоящей. — Договорились, — сказал он.       Дин, который всё это время лежал с закрытыми глазами, открыл один глаз. — Вы закончили? — спросил он. — А то у меня голова кружится, а вы тут в войнушку играете и заключаете пакты о ненападении — Твоя голова кружится, потому что ты отдал ей половину своей крови, — сказал Сэм, ставя на стол кружку с чаем. — Я предупреждал. — Ты всегда предупреждаешь, — Дин попытался сесть, но Ребекка удержала его за плечо. — Лежи, — сказала она. — Ты ещё слаб. И бледный, как привидение. — Я в порядке. — Ты врёшь, — она посмотрела на него, и в её глазах мелькнула та самая усмешка. — Но это ничего. Я тоже вру. Скажем, что мы оба в порядке, и, может быть, это станет правдой.       Дин вздохнул и откинулся обратно на подушки. — Вы оба ненормальные, — вынес вердикт Бобби. — Это мы уже поняли, — сказал Сэм. С тяжёлым вздохом, но уже без прежней тревоги. — Но она дерзкая, — добавил Бобби, кивая в сторону Ребекки. — Мне это нравится. Ты, малец, — он ткнул пальцем в Дина, — нашёл себе под стать. — Я знаю, — Дин взял Ребекку за руку. Их пальцы переплелись, и серебряные нити на запястьях засветились ровнее, спокойнее. Как два маяка, наконец настроившихся на одну волну.       Бобби подошёл к дивану, посмотрел на них, на их перевязанные запястья, на бледные лица, на сплетённые пальцы. Его взгляд задержался на их руках — на одинаковых ранах, на одинаковых нитях. И что-то в его лице смягчилось. — Слушайте сюда, — сказал он. — У меня в доме есть правила. Первое: никакой крови на мебели. Второе: никаких внезапных смертей. Хватит с меня. Третье: если вы собираетесь жить здесь, вы оба помогаете по дому. Ты, — он посмотрел на Ребекку, — можешь превращать воду в лёд? Отлично. Будешь чинить холодильник. Он уже третий месяц барахлит.       Ребекка моргнула. — Вы серьёзно? — Я всегда серьёзен. И ещё: если ты захочешь остаться — оставайся. Насовсем. Места много. И, кажется, этот идиот без тебя долго не протянет.       В комнате повисла тишина. Ребекка смотрела на Бобби, и в её глазах медленно проступало что-то, чего Дин раньше не видел. Удивление. Благодарность. Что-то очень близкое к теплу. Что-то, чего она не испытывала уже много веков. Принятие. — Спасибо, — сказала она тихо. Это прозвучало так, словно она сама не ожидала, что сможет это сказать. — Не за что, — Бобби отвернулся. — Но если ты ещё раз укусишь себя в моём лесу, я тебя сам пристрелю. У меня частная собственность. — Договорились, — повторила Ребекка.       Бобби ушёл на кухню, бормоча что-то про «чёртовых вампиров» и «почему я вообще в это ввязался». Но в его бормотании не было злости — только привычное ворчание, за которым пряталась забота. Сэм пошёл за ним, и вскоре из кухни донёсся запах кофе и жареного бекона.       Дин и Ребекка остались лежать на диване. За окном садилось солнце, и его лучи падали на их лица. Серебряные нити на запястьях мерцали в унисон — ровно, спокойно, как вода в тихой заводи. Как будто ничего не случилось, и всё было именно так, как должно быть. — Ты знаешь, — сказал он, поворачиваясь к ней, — Бобби, кажется, тебя почти принял. — Почти, — она усмехнулась. — Он всё ещё хочет меня пристрелить. Но уже меньше. — Это прогресс. — Это чудо. Я не думала, что кто-то из охотников когда-нибудь скажет мне «оставайся».       Он провёл пальцем по её запястью, там, где была рана. Повязка была чистой, и под ней уже угадывался тонкий розовый шрам — вампирская регенерация делала своё дело. — Больно? — Уже нет. Твоя кровь помогла, — Ребекка улыбнулась слабо, но искренне. — Ты вытащила меня и исцелила, а потом довезла сюда, — сказал он. — Я бы умер без тебя. В очередной раз. — А я без тебя, — ответила она, пытаясь скрыть усмешку. — Так что мы квиты.       Он улыбнулся. — Квиты.       Из кухни донёсся голос Бобби: — Сэм, скажи своему брату, что если он ещё раз полезет в шахту к твари-убийце, я запру его в подвале! И его подружку-кровососку вместе с ним! Обоих! На замок! — Она не кровососка! — крикнул Дин. Голос его сорвался, но в нём уже были сила и жизнь. — Она пьёт кровь! — парировал Бобби. — Из тебя! Это кровососка! И не просто пьёт — она тебя кусает! Сэм рассказывал: ты после той ночи в мотеле вернулся с шеей, будто тебя драла стая диких кошек. Ты, малец, мазохист, каких поискать. Тебе бы к психологу, а не к вампирше. — Это была метафора! — возмутился Дин, но в его голосе уже слышался смех. — Конечно, метафора, — Бобби фыркнул. — А синяки и укусы были самые настоящие.       Ребекка приподняла голову. — Вообще-то, — сказала она достаточно громко, чтобы услышали на кухне, — я предпочитаю гранатовый сок. А кровь — только в особых случаях.       Тишина. На секунду всё замерло. — Гранатовый? — переспросил Бобби, выглядывая из-за двери. Его лицо выражало крайнюю степень недоумения. — Двойной. Без сахара. И без льда — лёд я могу сделать сама. Бобби посмотрел на неё, потом на Дина, потом на Сэма. — Сэм, — сказал он. — Сходи в подвал. Там где-то была бутылка гранатового сока. Кажется, Руфус привозил в прошлом году. — Руфус привозил виски, — заметил Сэм с плохо скрываемой улыбкой. — Значит, сходи в магазин, — Бобби махнул рукой. — У нас теперь в доме вампирша. Ей нужен гранатовый сок. И, может, ещё какие-нибудь женские штуки. Я не знаю. Разбирайтесь сами. Сэм закатил глаза, но улыбнулся. Широко, открыто — так, как не улыбался уже много месяцев. — Ладно, схожу. За соком для вампирши. Моя жизнь — сплошной сюрреализм.       Он накинул куртку и вышел. Бобби вернулся в своё кресло, взял книгу и сделал вид, что читает. Но уголок его губ подрагивал — он был доволен. По-своему, по-боббиному, но доволен.       Дин и Ребекка лежали на диване, и их руки были сплетены, и их запястья — с одинаковыми ранами, с одинаковыми нитями — касались друг друга. За окном садилось солнце, и в доме было тепло. И впервые за долгое время это тепло не было иллюзией. — Не уходи, — прошептал Дин. — Не уйду, — ответила Ребекка. — По крайней мере, до завтра. А там — посмотрим. — Это уже больше, чем у меня было вчера.       Она улыбнулась и закрыла глаза. Дин последовал за ней, чувствуя, как её сердце — редкое, медленное, древнее — бьётся рядом с его. И в этом биении было больше жизни, чем во всём, что он знал раньше. Больше, чем в любой охоте, в любой победе, в любом спасении.       Бобби перевернул страницу и, не поднимая головы, пробормотал: — Вампиры в моём доме. Дожил. Джон бы меня убил.       Но в его голосе не было злости. Только тепло.