Дно

***

«22 марта. Из старых записей. Это просто космос. Я сегодня на репетиции не танцевал — я летал. Музыка была не в колонках, она была прямо у меня под кожей. Каждая нота била током, но не больно, а как-то... правильно, что ли. Профессор Ким впервые за месяц ни разу не гаркнул. Стоял, разинув рот, и только блокнотом махал. Я гений. Я наконец-то нашёл способ со всем этим справиться. Теперь всё будет зашибись». Знаешь, если бы наркотики сразу оборачивались кошмаром, на них бы никто не подсаживался. Первая таблетка Минхо показалась мне грёбаным спасением. Волшебной палочкой. Я закинулся прямо перед утренним классом, в туалете академии. Сидел на крышке унитаза, ждал, сердце колотилось от страха: а вдруг стошнит? Вдруг упаду? А потом меня просто накрыло тёплой, мягкой волной. Весь этот чёртов прессинг — мамины звонки, придирки преподов, страх облажаться на показе — всё это вдруг стало таким мелким, далёким. Будто происходило не со мной, а с каким-то другим парнем. Я вышел в зал, и паркет под ногами казался пружинящим, мягким. Музыка заиграла, и я впервые за пару лет не думал о том, под каким углом у меня поднята рука или правильно ли я держу баланс. Тело само всё делало. Я крутился, прыгал, ловил этот безумный кайф от того, насколько я лёгкий. Хореограф после прогона подбежал, схватил меня за плечи: «Вот оно, Хёнджин! Вот эта экспрессия! Что с тобой произошло?». А я улыбался как идиот, вытирал пот со лба и думал: «Я просто нашёл золотую таблетку, чувак. Вот и весь секрет». Мне казалось, что я переиграл систему. Я и дальше упахивался в зале, но теперь у меня был свой «секрет». Мать радовалась моим успехам, профессора ставили в пример. Я думал, что полностью контролирую ситуацию. Ну типа, я же не какой-то там торчок из подворотни, я Хван Хёнджин, будущая звезда сцены. Одно другому не мешает, так? Каким же я был кретином.

***

«18 мая. Из старых записей. Строчки плывут. Рука трясется, бесит. Вчера опять пропустил классику. Ким орал так, что жилы на шее вздулись. Пофиг на него. Мне просто нужно было поспать. Почему без синих таблеток музыка кажется такой тихой и уродливой? Движения тяжелые, будто к ногам гири привязали. Минхо говорит, что мне просто нужна доза побольше, чтобы вернуть тот вайб. Ладно. Попробую. Только денег почти не осталось». Рано или поздно волшебство заканчивается. И начинается математика. Сначала одной таблетки хватало на три дня. Потом — на один. А потом я поймал себя на мысли, что просыпаюсь утром не от мысли о танцах, а от дикого, сосущего чувства под ложечкой: «Есть ли у меня что-то на сегодня?». Если не было, мир вокруг становился серым, липким и невыносимо громким. Меня раздражало всё — стук ложки мамы о чашку за завтраком, скрип туфель хореографа, солнечный свет из окон. Без дозы я превращался в безжизненную куклу. Моё тело отказывалось слушаться. Забывал связки, путал шаги, спотыкался на ровном месте. — Хёнджин, ты похож на ходячего трупа! Либо ты собираешься, либо катишься отсюда! — Ким вышвырнул меня из зала в середине мая. Я даже спорить не стал. Просто забрал сумку и ушёл. Мне было плевать на танец. Мне нужно было найти Минхо. Но у Минхо правила изменились. Он больше не улыбался мне как другу. Он стал смотреть на меня как на клиента. Обычного, жалкого клиента. — Извини, Хван, лафа кончилась, — сказал он, когда мы встретились за теми же гаражами. Я стоял, съёжившись от холодного ветра, хотя на улице стояла весна. Меня колотило. — Поставщик поднял цены. С тебя триста баксов за пластинку. — У меня нет стольки, — мой голос сорвался на сип. — Минхо, пожалуйста. Меня ломает. Я отдам, честно. С первой же стипендии отдам. Минхо только хмыкнул и спрятал руки в карманы куртки. — Бизнес есть бизнес, звезда. Принесёшь налик — получишь товар. Нет — гуляй. Я шёл домой, и в голове крутилась только одна мысль: где взять деньги. Вся моя гордость, весь мой пафос «лучшего ученика академии» испарились. Остался только голодный, испуганный зверь внутри. Дома была мама. Она сидела на кухне, перебирала какие-то счета. Наверное, опять думала, где достать деньги на мою учёбу и костюмы. — Хёнджин-а, звонил профессор Ким... — начала она, поднимая на меня усталые глаза. — Он сказал, ты сорвал репетицию. Что происходит? Ты бледный. Ты вообще ешь? — Всё нормально, ма, я просто переутомился, — бросил я, стараясь не смотреть ей в лицо, и быстро прошёл в свою комнату. Я запер дверь. Сердце стучало в ушах как сумасшедшее. Меня тошнило, пот тёк по спине. Я знал, где у мамы лежит заначка. В спальне, в шкатулке под постельным бельём. Она откладывала эти деньги годами — на моё высшее образование, на чёртов чёрный день.Я дождался, пока она уйдёт в магазин. Выскочил в её комнату. Руки тряслись так, что я никак не мог открыть эту чёртову деревянную шкатулку. Сорвал крышку, ногти заскользили по конвертам. Вот они. Хрустящие купюры. Я вытащил три сотенные бумажки. Сначала хотел взять две, но внутри заскулил страх: «А вдруг завтра Минхо не будет? Возьми ещё одну, на запас». Я засунул деньги в карман джинсов, вернулся в свою комнату и сел на кровать. Шкатулка осталась развороченной. Мне было стыдно? Да, наверное. Но это была какая-то далёкая, глухая мысль. Главное — у меня были деньги. Значит, вечером мне не будет больно. Через три дня мама всё заметила. Был жуткий скандал. Она плакала, кричала, спрашивала, на что я потратил такие деньги, подозревала, что у меня долги или меня шантажируют. Я орал в ответ, врал, что потерял, что у меня украли в академии. Я смотрел на её заплаканное лицо и чувствовал... ничего. Абсолютную пустоту. Мне просто хотелось, чтобы она заткнулась и ушла. В академию я больше не вернулся. Меня отчислили в конце месяца за хронические прогулы и неадекватное поведение. Я даже за документами не пошёл. Дневник к тому моменту превратился в сплошную кашу. Я открываю эти страницы сейчас — там просто кривые каракули, какие-то несвязные стихи, пятна от кофе и слёз. На полях нарисованы уродливые, искажённые лица. Это был уже не я. Это был кто-то другой, кто медленно, шаг за шагом, затягивал петлю на моей шее. И самое страшное — я до последнего думал, что в любой момент смогу остановиться.