Лилии на воде (и красные яблоки миссис Кэмпбелл)

«Благо везде и повсюду зависит от соблюдения двух условий: правильного установления конечных целей и отыскания соответствующих средств, ведущих к конечной цели».

© Аристотель

~ ✧ Α • Ω ✧ ~

— Я же сказал, нет! — твёрдым голосом заявляет Шейн, чувствуя, как у него начинают ныть десна и режутся клыки, острыми кончиками подпирая нижнюю губу. Мама смотрит на него недовольно, а папа раздосадованно поджимает губы, опустив глаза в чашку с чёрным кофе. — Но, Шейн… — Нет! — повторяет он гневно, и мотает головой в подтверждение своих слов, надеясь, что этот ответ станет точкой в бессмысленном разговоре. Однако, он не настолько удачлив. Скорее наоборот, он катастрофически неудачлив. Конченный неудачник, если уж на то пошло. Кто ещё может похвастаться тем, что во вселенской лотерее ему «посчастливилось» не просто родиться мужчиной-омегой, которые статистически чаще остаются без пары, да ещё и бракованной омегой? Раздражение захлёстывает с новой силой и он поднимается из-за стола, испытывая нестерпимое желание сбежать прочь из этого помещения, из этого дома, из этого идиотского города, где в восемнадцать лет ты обязан стать чьей-то парой. Блядь. Выскочив из-за стола, Шейн вылетает из кухни и взбегает по лестнице в собственную спальню. Глаза нестерпимо жжёт, клыки впиваются в дрожащую губу, а руки чешутся что-нибудь сломать. Идиотские правила, идиотские традиции, идиотское тело, неспособное даже на такую простую вещь, как выносить плод и исполнить омежий долг. С грохотом захлопнув дверь в комнату, Шейн с раздражением падает на кровать и хватается за подушку, желая заорать во все легкие. Впрочем, он не отказывает себе в ругани вслух. — Блядь! — И тебе привет, — раздаётся удивленный голос из проёма окна. Шейн вздрагивает и тут же замирает всем телом. Только не это. Только не… — Илья, — ворчит он в подушку и слегка поднимает голову, глядя, как друг влезает в комнату. — Ты опять нарушаешь мамины правила. Шейн надеется, что его покрасневшие глаза и взъерошенный вид не вызовут ненужных вопросов, но… Илья втягивает носом воздух, а затем удивленно приподнимает брови. — Ты расстроен. В чём дело? Шейн всё же нехотя садится на постели и проводит руками по лицу. Сложно что-то скрыть от лучшего друга, у которого обостренные чувства альфы. Розанов, блин, как самая настоящая ищейка — ни разу за годы дружбы не упустил перемену в состоянии или настроении Холландера. — Ничего. Илья осторожно подходит к постели, и смотрит тем самым взглядом, в котором ясно читается: «ну да, ну да, рассказывай дальше». Шмыгнув носом, Шейн натягивает рукава толстовки и пытается скрыть клыки, но… — У тебя клыки торчат. Закатив глаза, он поднимает лицо к потолку, и друг садится рядом на край постели, но — спасибо на этом, — не пытается по обыкновению сгрести в медвежьи объятия, которые, по мнению Ильи, лечат от любой хандры. Ну или почти от любой. — Пришли результаты обследования, — выплёвывает Шейн раздосадованно, и кусает губу, но тут же шипит и морщится. — Чёрт. — И что? Илья смотрит на него чуть более настороженно, начав хмуриться, а Шейн косится и ловит себя на мысли: попытаться скрыть от друга правду, или же рассказать всё, как на духу? Думать долго не приходится. — Я бесплоден, — выпаливает он и видит, как удивленно вытягивается лицо Розанова, а затем… ну конечно, затем следует вселенская жалость и тоска в чужих глазах. — Чёрт, Шейн… — Заткнись. — Блин, мне серьёзно… — Даже не смей. — Шейн, мне правда… — Замолчи сейчас же, — рычит Холландер и клыки против воли лезут сильнее. Острые, длинные резцы уже не скрыть за губами. Илья мирно поднимает руки вверх. — Мне не нужна твоя жалость, чёрт побери! — Я и не думал… — Вот и отлично! — Отлично. Они замолкают, а Шейн обхватывает колени руками, уткнувшись в них лицом, словно ему снова пять лет, и злится на самого себя. Быть мужчиной-омегой и так означало небольшие шансы быть выбранным в пару на Церемонии, а уж с этими новостями… Бесплодие для омеги — крест до конца жизни, крест на шанс быть выбранным, крест на возможность завести семью и быть лю… Замотав головой, он чувствует, как слёзы подступают к глазам. Зачем он вообще нужен, если никогда не сможет завести детей?! Идиотское тело! Почему он родился омегой? Илья кладёт свою горячую ладонь на спину между лопаток — у него всегда горячие руки, с самого детства, — и начинает осторожно гладить по часовой стрелке. — Всё будет хорошо. — Не будет. — Всё будет хорошо. — Нет, не будет. — Тебя выберут в пару, Шейн, и… — И спустя пять лет меня бросят, потому что, я не могу родить ни одного чертового ребенка! — взрывается Шейн, скинув с себя чужую руку. — Поэтому, не пытайся убедить меня, что всё будет хорошо, окей?! Замотав головой, он вскакивает с постели и трёт лицо ладонями, пытаясь привести себя в чувства. Илья так и сидит на его кровати, пришибленный плохой новостью, но всем своим видом и словами, как обычно, пытается поддержать Шейна. Идиотского Шейна с идиотским телом, которое не… — Блядь. Зарычав, Холландер падает на компьютерный стул, и обхватывает голову руками. — Церемония будет через две недели, Илья. За две недели слухи расползутся по всему городу, — обречённо говорит он, вцепившись в волосы. — Ты помнишь, что было с Кейтлин? Илья поджимает губы и молчит, а Шейн горько улыбается. Кейтлин — омега, старше их на пару лет. Она встречалась с Элайджа со средней школы, и все говорили, что они идеальная пара. Только вот Элайджа отказался от своей девушки, как только поползли слухи, что она никогда не сможет иметь детей. Так бывает, говорили взрослые. Бракованная, говорили ученики. Бедная девочка, говорили Ирина и Юна. Правда это, или нет, но на Церемонии Кейтлин не выбрали. И на следующей Церемонии тоже. В конце концов, она уехала из города, а болтливая Мэри из городской клиники, всем и каждому рассказывала (строго по секрету, конечно же), что слухи — вовсе не слухи. — Всё будет хорошо, — говорит Илья, но Холландер слышит неуверенность в его голосе. — Ты знаешь, я… Илья не говорит больше ни слова, его голос затухает, как догоревшая свеча. В комнате становится тихо и Шейн смотрит на Розанова исподлобья, пытаясь не додумывать, что друг хотел сказать, но не сказал. Тот хмурится, сморщив своё идиотское идеальное лицо, и в голову приходит мысль, что Шейна ждёт судьба Кейтлин. От этого становится нестерпимо горько, словно он укусил невкусный огурец. Сглотнув, Шейн пытается успокоиться, но правда в том, что не только повторение чужой печальной участи расстраивает его. — Мама предлагает договорной союз, — произносит он, едва слыша собственный дрожащий голос. Холландер замечает, как Илья вскидывает голову, и его идиотские идеальные губы приоткрываются. — Что? — Ты слышал. — Нет. — Я сказал ей тоже самое. — Она же несерьезно. — Весьма серьезно, — выплевывает Шейн и откидывается на спинку стула. — Договорной союз, и с кем? С кем-то из вдовцов, у которых уже есть дети, но нет няньки? К чёрту! Сидеть на месте больше невозможно; клыки снова чешутся, а тело уже мечется по комнате. После третьего прохода мимо Ильи, Шейн замирает у распахнутого окна и прижимает руку к горлу, испытывая невыносимое желание зарычать и укусить кого-нибудь. Илья поднимается с постели и подходит со спины, а затем осторожно кладёт свои горячие ладони на плечи и поворачивает Шейна к себе лицом. Нет ни сил, ни желания сопротивляться. Пустой взгляд упирается в золотой крестик на чужой груди. V-образный вырез чёрной футболки, редкие тёмные волоски, развитые грудные мышцы. Илья — классический пример здорового, сильного, идеального альфы, который на первой же Церемонии выберет в пару точно такую же идеальную Светлану. Почему нет? Они будут отличной парой, об этом болтает все школа. — Шейн, — говорит друг глубоким, уверенным голосом. — Всё будет хорошо, слышишь? Я думаю, в клинике могли ошибиться, и тебе нужно пересдать анализы, и… — Это было третье обследование, Илья, — говорит он обреченным, тусклым голосом. — Третье. Мама говорила тоже самое, и… — покачав головой, он встречает взгляд серо-зелёных глаз. — Никакой ошибки нет. Они смотрят друг на друга, как никогда серьёзные, и, наверное, именно в этот момент их детство окончательно подошло к концу. В момент, когда дальнейшая судьба уже предопределена, и настоящие, взрослые проблемы встают перед лицом во всей своей отвратительной неприглядности. Лицо напротив — сжатые губы, хмурые брови, тяжёлый взгляд. Илья Розанов не из тех, кто относится к жизни серьёзно — он всегда навеселе, всегда знает, как выпутаться из неприятностей, всегда знает, как сделать так, чтобы Шейн смеялся, но… Не сегодня. Сегодня Шейн Холландер чувствует себя, как никогда одиноким в своём отчаянии и горе. Он осторожно отстраняется и прочищает горло, пытаясь скрыть подступающие слёзы. — Ты не мог бы… оставить меня сейчас? Я… — Шейн смотрит в пол и ощущает, как в их пятнадцатилетней дружбе появляется трещина, которая, в конце концов, однажды станет пропастью. — Я хочу побыть один. Никто не поймет его, кроме такого же бракованного и никем не выбранного, а Илья, как бы он не пытался поддержать сейчас, — со временем уйдет в свою жизнь. У него появится пара, затем дети, и их общение сойдет на нет, потому что, о чём говорить семейной паре с одиноким омегой? Нижняя губа дрожит сильнее и он видит, как Илья отступает на шаг назад, увеличивая дистанцию. Наверняка тому уже невыносимо находиться в комнате, где воздух испорчен чужой печалью и тоской. Илья всегда тяжело реагировал на чужие негативные эмоции, пытаясь как можно скорее либо исправить всё, либо исчезнуть оттуда, где кому-то плохо. — Хорошо, — говорит Розанов тихим голосом, и Шейн возвращается к постели, чтобы снова упасть на матрас, и чтобы не видеть, как друг вылезает через окно и спускается по деревянной сетке для роз, не сказав больше ни слова.

~ ✧ Α • Ω ✧ ~

Шейн смотрит на учителя, который распинается о том, что хоть выпускные экзамены уже позади, но расслабляться и прогуливать последние школьные дни, категорически нельзя. Илья снова тычет в спину кончиком карандаша и шикает, но Холландер не оборачивается, игнорируя друга весь урок. Он сильнее втягивает голову в плечи и молчит. Не хочется общаться с Ильей, не хочется общаться ни с кем, если уж на то пошло, но… Хоть у него много приятелей, но друзей немного, а точнее — у него один друг, которого он избегает целый день. Илья снова зовёт его: — Шейн. Надев капюшон толстовки, Холландер мотает головой, а мистер Джексон внезапно смотрит в их сторону с укором, как и всегда, когда они отвлекаются от урока. Тот хмурит свои густые седые брови, глядя то на одного, то на другого, явно выбирая, кого отчитать на этот раз. — Мистер Розанов, попрошу не болтать, — говорит учитель строго, и Илья выпрямляется на стуле с тяжелым, раздражённым вздохом. До конца урока друг больше не пытается заговорить с ним, а Шейн ни разу не оборачивается назад, не желает, чтобы чёрная туча, нависшая над ним, портила другим жизнь. Со звонком он подрывается с места и не то, чтобы сбегает из класса, но — прячется в толпе учеников, улизнув от Розанова, как никогда быстро. Шейн игнорирует оклики Ильи, а несколько придурков — Кент и Баррет, — улюлюкают громко, как всегда поднимая на смех их дружбу. Всеобщее мнение, что альфы никогда не дружат с омегами просто так, раздражает из года в год всё сильнее.

~ ✧ Α • Ω ✧ ~

— Вот ты где, — ворчит Илья, и Шейн бросает очередной камень в пруд на самом краю города, куда мало кто ходит. Здесь даже скамеек нет, только трава да деревья кругом. И тишина. Розанов падает рядом на газон и берёт один камушек из тех, что Шейн выстроил в ровную линию по размеру от самого большого к самому маленькому. Илья, конечно же, выбирает самый большой, и запускает в воду. Камень летит далеко — дальше, чем Шейновские, а ведь он даже не приложил усилий. Чёртов альфа. Шейн раздраженно сгребает камни под себя и хмурится, не сказав ни слова. — Ты всё ещё?… — Расстраиваюсь? — рычит Шейн и кидает со всей силы очередной снаряд в воду. — Злюсь? Камень исчезает где-то в центре пруда. Бульк, и мелкая рябь расползается по воде. Никто из них не спорит, чей камень приземлился дальше, как это бывало раньше. — Да, Илья. Я всё ещё расстроен и зол. — Хочешь, сходим в боулинг? — И как мне поможет боулинг? — Ну, мы закажем пиццу и колу, — откинувшись на спину и закинув руки за голову, говорит Илья мягким, расслабленным голосом, на который Шейн невольно отзывается и… успокаивается. Немного. — Устроим соревнование, как и всегда. Холландер смотрит на камни между ног, и выкладывает их в новый ряд. Раз, два, три. — Не хочу. — Может, тогда в кино? Илья жмурится на солнце, как огромный ленивый кот, и закидывает ногу на ногу, скрестив щиколотки. — Не хочу в кино. — М-м… как насчёт, устроить соревнование, кто быстрее до миссис Кэмпбелл? — Ты знаешь, кто выиграет, так что, не вижу смысла. Шейн выбирает мелкий камушек и снова швыряет вперёд. Когда-то в самом центре росли кувшинки, но затем пруд зарос, и его очистили от зарослей камыша, а заодно — от разросшейся во весь водоём лилии. Жаль. Было красиво. Он вдруг вспоминает, как забрался в пруд, чтобы сорвать для Ильи белый цветок, и нахлебался зеленой водой, запутавшись в водорослях. Сколько им было? Восемь? Девять? — Ты всегда был быстрее меня, — усмехается Илья без обиды или раздражения, и собственные губы невольно растягиваются в слабой улыбке. Да. Хотя бы в этом он всегда был лучшим — как бы Розанов не пытался обогнать его, но Шейн всегда побеждал в спринте. Он протягивает Илье камень и тот берёт его, даже не открыв глаза, а затем лениво кидает в пруд. Бульк, и рябь снова ползёт по воде. Его камень приземлился примерно там же, где камень Шейна. Несколько минут они молчат мирно, а солнце светит ярко. Лето в самом разгаре, экзамены позади, результаты будут только в конце месяца, а там — колледж. Взрослая жизнь. Шейн думает, что их план с Ильей поступать в один колледж в родном городе, больше не подходит ему. Он не хочет оставаться здесь, зная, что скоро станет очередной темой сплетен их маленького, спокойного городка — ещё один омега, который… — Ладно, — говорит Шейн нарочно бодрым голосом, хлопнув себя по коленям. — Пойдём в боулинг, посмотрим, сможем ли мы побить рекорд Хантера на этот раз. — О, Боже, — стонет Илья и садится, согнув колени. — Если ты ещё раз напомнишь об этом, я тебя укушу. Скотт Хантер — читер! Шейн смеётся и поднимается, а затем протягивает Илье руку. Друг хватается за ладонь и приходится приложить усилия, чтобы вздёрнуть на ноги эту гору мышц. Не то, чтобы они были сильно разной комплекции, но Илья все равно чуть выше и больше, и… он же альфа. Чего ещё ожидать? Он весит целую тонну и ест за троих. — Можешь попробовать укусить меня, — ухмыляется Шейн, и гонит противные мысли прочь. — Если догонишь, лузер. Плевать на взрослые проблемы. Бракованный или нет, выбранный или нет, любимый он или нет, в конечном итоге, это ведь не конец света, правда? Только вот Шейн не верит самому себе, и грусть в груди, словно чёрная плесень, становится больше.

~ ✧ Α • Ω ✧ ~

— Ты слышала? Моя мама сказала, что сын Холландеров бесплоден. — Да ты что? Шейн Холландер? Шейн замирает, вцепившись в металлическую дверцу своего шкафчика, и ведёт плечами. В школьном коридоре привычный гомон — все болтают, смеются, общаются друг с другом, и в этой какофонии людских голосов обычно не различить ни слова, но сегодня… Он слышит. И по спине ползут ледяные мурашки. Он не хочет смотреть по сторонам, не хочет увидеть, кто болтает это, не хочет лицезреть чужое алчное любопытство, за которым неизменно последует жалость и облегчение, что это — чужая проблема, а не их собственная. Шейн хватает учебник по литературе и запирает дверцу, а затем торопливо уходит прочь, не поднимая головы.

~ ✧ Α • Ω ✧ ~

Вернувшись домой, Шейн спешно направляется в свою спальню, но как бы он не пытался побыстрее пересечь лестницу, мама всё равно появляется за спиной неслышной тенью. — Шейн, — зовёт она, выглянув в коридор из гостиной, и он замирает на ступеньке, вцепившись в перила. — Подойди ко мне, я хочу поговорить, милый. Чёрт. Он оборачивается и обречённо смотрит на маму, сжав губы в тонкую нить. — О чём? Жалкая попытка оттянуть неизбежное столь очевидна — оба понимают, о чём будет этот разговор. На чужом лице решимость вперемешку с упрямостью, и он знает, в кого он сам такой же — точно не в отца. — Идём. Мама уходит обратно в гостиную, а ему не остается ничего другого, как спуститься вниз. Бросив рюкзак у подножья лестницы, Шейн заходит в комнату, залитую солнечным светом — мягкий светлый диван, большой телевизор, широкие окна в их красивый, ухоженный сад. Нет желания садиться на диван рядом с мамой, которая разложила на кофейном столике какие-то бумаги, и теперь смотрит на него цепко, постукивая ручкой по ладони. — Садись, милый. — Что это за бумаги? — Шейн, присядь. — Мам, — упрямо настаивает он, не сделав ни шага. — Что это? Юна вздыхает и откладывает ручку на стол, а затем цепляет пальцы в замок, обхватив колено. — Это свободные партнеры, которые согласны на договорной союз, даже с… — С бесплодным мужчиной-омегой? — выплёвывает он и мотает головой. — Нет. Я уже сказал, я не… — Ты не можешь остаться без пары! — низко рычит Юна, впервые за долгое время позволив себе подобную вспышку негодования. — Если тебя не выберут, то ты останешься… — Один? — спрашивает он тихим голосом, и мама сжимает губы. — Мама, ты же понимаешь, что это… — он машет рукой в воздухе и видит, как грустно опускаются уголки её губ. — Это же фарс. Молчание в этой уютной, светлой гостиной становится холоднее и тяжелее. Шейн с горечью смотрит на распечатки, которыми мама обложилась, как щитами от противной реальности, и ком в горле подобен камню. — Я не хочу так. Я не могу так. Юна опускает глаза, а морщины на её лице становятся будто бы глубже, сразу прибавив ей лишних лет. — Милый, хотя бы посмотри… — произносит она просяще, взяв в руки ближнюю бумагу. — Здесь есть хорошие варианты, есть люди, которые осознанно выбирают не заводить детей, и… Шейн ощущает, как сердце в груди пронзает острая, ядовитая стрела. — Но я хочу… я бы хотел когда-нибудь иметь детей, — говорит он убитым голосом. — Понимаешь? Я бы хотел иметь полноценную семью, а не… Замотав головой, он подходит ближе к маме, и она смотрит на него снизу вверх. В её карих глазах застыла такая же горькая, обреченная боль, которую он носит в своей груди который день. — Понимаешь? Я бы хотел, но я… Я не могу. Поэтому, не предлагай мне такое, хорошо? Они оба знают, что будет дальше. На Церемонии, когда альфы выбирают в пару омегу, он останется один, а слухи, которые уже поползли по городу, лишь подтвердят печальный факт. Быть выбранным лишь по договору не та судьба, которую он бы хотел для себя, и остаётся надеяться, что мама смирится с этим решением. Конечно, люди всё равно начнут судачить, затем эти же люди начнут советовать лекарей, а потом они же начнут болтать, что подобного следовало ожидать. Шейн — единственный ребёнок в семье, и в своё время это было излюбленной темой для пересудов. То, что единственный ребенок Холландеров не может иметь детей, станет запоздалым доказательством того, что Юна тоже бракованная омега, которая не смогла родить больше одного ребёнка, и передала свои испорченные гены сыну. — Прости, мама, — говорит Шейн, и гладит её по круглому плечу, видя, как собираются слёзы в глазах. — Но я лучше буду один, чем с такой парой, поэтому… Просто не надо. Она сжимает губы и отворачивается, а Шейн… Что ж. Он убирает руку и тихо уходит из гостиной, так и не взглянув на предложенных кандидатов, с кем он мог бы стать парой. Остаться одному означает ещё и то, что как только придёт время его первой течки, он будет вынужден справляться с ней сам. Шейн тихо запирает дверь в спальню и долго не может сдвинуться с места, ощущая, как слёзы наворачиваются на глазах. — Всё будет хорошо, — повторяет он слова Ильи, в которые хочется поверить, как никогда прежде.

~ ✧ Α • Ω ✧ ~

— С ананасами или с кукурузой? — спрашивает Илья, ткнув локтем под ребра. Вздрогнув, Шейн поднимает глаза и смотрит на друга, осознав, что последние минут пять он пребывал где угодно, но только не в очереди в пиццерии. Пожав плечами, Шейн вздыхает и суёт руки поглубже в карманы. — Мне всё равно. — Шейну Холландеру всё равно какую пиццу взять? — удивляется Илья, и фыркает, закатив глаза. — Ну-ну. — Возьми на свой вкус. — Ты ненавидишь пеперони. — Мне всё равно, Илья, — говорит он и смотрит, как парочка за столиком возле окна пялится в их сторону. Неприятное ощущение внизу живота становится лишь сильнее. О чём они говорят? Сплетничают о нём? — Я подожду в машине, — говорит Шейн и, не дождавшись ответа, выходит из ресторанчика на улицу, а затем идёт к машине Ильи, дёргает ручку, но… — Чёрт. Машина заперта, а он не взял ключи. Раздраженно вздохнув, Шейн запрокидывает голову к вечернему небу — звёзд, как всегда, немерено, — и внезапно машина мигает фарами, а затем сложенные зеркала раскрываются. Обернувшись назад, он видит сквозь яркую витрину Илью. Тот ухмыляется широко, в руках ключи от черного Шевроле, который ему подарили родители на семнадцать лет. Закатив глаза, Розанов отходит от окна, а Шейн сглатывает ком в горле, и снова дёргает ручку. Забравшись в машину, спустя минуту свет в салоне гаснет, а он сидит неподвижно, не вытащив рук из карманов. Даже ему, с его обычным обонянием, чувствуется запах тоски и печали, что пропитывает обивку до самого основания кузова. Нахмурив брови, Шейн думает о том, что Церемония уже через пять дней, а это значит… — Держи, — говорит Илья, упав на водительское сидение. — Только осторожно, она горячая. Шейн забирает пиццу и хмурится сильнее, вцепившись в уголки красной коробки. Жар со дна обжигает ноги, даже через слой картона и плотные джинсы, и он запрещает себе думать о грустном в присутствии друга, чтобы не мучить его своим кислым видом и запахом. Илья насвистывает какую-то попсовую мелодию, а ещё — не говорит ни слова о том, что в машине плохо пахнет, или что Шейн расстроен, или что всё будет хорошо. Спасибо ему, что он не пытается говорить на эту тему, и делает вид, будто «того разговора» и вовсе не было. По салону растекается запах любимой пиццы Шейна — с ананасами.

~ ✧ Α • Ω ✧ ~

— Здравствуйте, миссис Холландер, — здоровается Илья, наверное, впервые за десять лет постучавшись в главную дверь их дома. Шейн удивленно смотрит на друга, замечает краем глаза точно такое же удивление на лице мамы, но вот Илья буквально светится, когда смотрит на Холландера. Розанов выглядит… Чёрт побери. — Вау, — произносит Юна, окинув Илью внимательным взглядом. — Какой ты нарядный сегодня, милый. Костюм отлично сидит на тебе, а какой цвет! Потрясающе. Шейн закатывает глаза и чувствует странное смущение глядя на Илью, который, и правда, сегодняшним вечером выглядит чересчур нарядным. Голубой пиджак, белая рубашка, белый цветок в петельке. — Ты прям жених, — бормочет Шейн с насмешкой, и качает головой. — Ты тоже, — усмехается Илья, и это не должно причинять боль, но… Холландер отводит взгляд, запрещая себе испытывать сожаление, а Розанов тут же сводит брови на переносице, словно внезапно осознал, что он ляпнул, и кому. — Готов? В собственном тёмно-коричневом костюме некомфортно и неудобно, а новые туфли натирают правую пятку. Шейн не видит никакого смысла идти на Церемонию, но… Чёртовы правила, традиции, общество. Он обязан быть на первой Церемонии, где все присутствующие восемнадцатилетние омеги и альфы, будут выбирать свою пару. Идиотизм. Публичное унижение. Вынужденное лицемерие, чтобы никто не подумал, что слухи о нём правда. Господи, после этой Церемонии все и так будут знать, что болтовня в городе неспроста, но с другой стороны, он ведь ни с кем не встречается… Может быть, на первый раз получится притвориться, что дело именно в этом, а затем Шейн уедет из города, поступит в колледж на другом конце страны, и больше никогда не вернётся сюда. План — отстой, но другого нет. Шейн до сих пор не сказал об этом Илье, и совершенно точно друг не будет в восторге. Он начнёт уговаривать остаться, или же наоборот, подумает, что и ему нужно уехать следом. Ну уж нет. Он целует маму в щёку, а затем видит застывшего на пороге гостиной отца и машет ему на прощание. — Поехали, закончим с этим побыстрее, — ворчит он Илье, отвернувшись от родителей. — Надеюсь, это не будет долго, иначе я повешусь. Мама тщетно пытается скрыть печаль, и Шейн торопливо сбегает по ступенькам вниз, к чёрной Шевроле на подъездной дорожке. Илья почему-то всё так и стоит на крыльце ещё несколько секунд, а затем прощается с Юной и Дэвидом, и идёт к машине расслабленной, неторопливой походкой. Пристегнув ремень, Шейн мимолетно думает, что вместо того, чтобы снова подвозить его, друг должен был подумать о Светлане. Илья садится в салон и заводит двигатель, а Шейн замечает сильно сжатые пальцы на руле, однако на чужих губах спокойная, мирная улыбка. Конечно, сегодняшним вечером все нервничают, и Илья не исключение. — Тебе не надо было заезжать за мной, — бормочет он, ощутив новую волну неловкости из-за мыслей о Ветровой. — Ты должен был везти свою будущую пару, а не меня, Илья. Думаешь, Света не обидится? Хмыкнув, Розанов сдаёт задним ходом на главную дорогу, глядя то назад, то в камеру на дисплее, а затем выруливает и плавно трогается с места. — Света уже там, — говорит он легко и просто. — Не волнуйся, она не обидится. Дорога до здания Совета, в стенах которого проводится Церемония уже больше ста лет, занимает десять минут, и почему-то они оба молчат. Шейн надеется, что Илью не сильно раздражает его кислый запах обреченности, но тот не говорит ни слова и, кажется, всё нормально. Шейн надеется, что это пройдёт… Когда-нибудь.

~ ✧ Α • Ω ✧ ~

Для кого-то Церемония — самый лучший день в жизни, а для кого-то… Шейн смотрит на свечу в своих руках: белый воск, толстая нить фитиля, и хмурится всё сильнее. Для него этот день навсегда останется в памяти днём позора, когда никто не выберет его, когда он остается один, когда… Шейн видит в толпе напротив Илью. Друг улыбается широко, помахав своей красной свечой, которая зажжёт свечу Ветровой, и даже среди других альф он выделяется. Высокий — выше многих, красивый — определённо красивее всех, добрый — самый добрый человек, которого Шейн знает, хотя Розанов это тщательно скрывает за маской несносного засранца и занозы в заднице. Сглотнув сухой ком в горле, Шейн вымученно улыбается и опускает взгляд, не желая портить Илье столь замечательный день своей идиотской печалью. Время тянется бесконечно. Организационные сборы — все толпятся и гудят, как пчёлы в улье; вступительная речь мэра — пожелания делать выбор душой и сердцем; две линии парней и девушек, разделившихся и застывших друг напротив друга, как будто это обычный урок физкультуры. Омеги — нелево, альфы — направо. Шейн смотрит на свою свечу, а затем свет в зале медленно гаснет и остаются лишь огоньки в руках альф. В темноте не видно белых свечей и лиц омег, и только сейчас Холландер понимает, что пожелание сделать выбор душой и сердцем не только красивые слова, но и отчасти реальность. В этой кромешной темноте слабые огоньки в чужих руках едва ли освещают зал. Как же альфа найдет свою пару? Душой и сердцем?... Господи, что за бред. И зачем Шейн смотрит на свою свечу, пытаясь увидеть в темноте хоть что-то, если знает, что никто не зажжёт её? Почему он испытывает это острое, невыносимое чувство одиночества? Для чего он здесь?... Все омеги стоят на месте, звук чужих шагов заполняет тишину — альфы медленно и осторожно движутся сквозь непроглядную темноту. Шейн смотрит в сторону и видит, как где-то сбоку загораются первые огоньки. Сердце пропускает удар. Илья уже нашёл Светлану? Он пытается вспомнить, как далеко от него стояла Ветрова, и не уверен, видел он её или нет. Нахмурившись, Шейн отступает чуть назад, глядя на свечу в своих подрагивающих руках. Ну зачем он пришёл сюда? Сердце колотится всё быстрее, и он видит, как всё больше свечей загорается слева и справа. Собственные пальцы сжимают воск с нетронутым фитилем, и он мотает головой. Совсем скоро весь зал озарится ярким светом, в городе будут зарегистрированы новые пары, а он… Чужой огонёк приближается к его свече и — Шейн задерживает дыхание, в ужасе глядя, как фитиль начинает разгораться, а капля воска капает на его пальцы. Страх сжимает горло невидимой рукой. Что? Не может быть! Нет! Нет, так нельзя, его не должны были выбрать, он не может быть выбранным, он… — Привет, — раздаётся глубокий голос напротив, и Шейн с паникой поднимает глаза. Илья стоит в полумраке прямо напротив, близко-близко, и на его лице осторожная, неуверенная улыбка. Шейн мотает головой, не понимая, что тот творит, и озирается по сторонам. Пока никто не увидел, пока никто не понял, он должен сказать, что Илья ошибся, что Светлана стоит в другом месте, что… Свет в зале становится ярче и все оглядываются по сторонам, моргают потеряно, привыкая к освещению, а Шейн… Чёрт побери. — Что ты наделал! — с ужасом шепчет он, глядя как смешивается белый и красный воск, и ползёт густыми каплями по их пальцам. — Илья! Только Розанов стоит на месте непоколебимый, с открытым взглядом и какой-то неправильной, спокойной улыбкой. Люди начинают смотреть на них, Шейн чувствует, как паника нарастает и ему становится всё труднее дышать. Кто-то целуется, кто-то обнимается, кто-то вовсе не смотрит на них, но кто-то… Баррет и Кент, выбрав свои пары, проходят с девушками мимо, одарив их с Ильей неприязненными, сальными ухмылками, и Шейн роняет свечу, а затем… Убегает.

~ ✧ Α • Ω ✧ ~

Сколько Шейн помнил себя, они дружили с Ильей всю жизнь. Первое совместное воспоминание — им по три года, они незнакомы, но оба орут во всё горло, пока каждый пытается добиться, чтобы именно ему досталась та самая золотая лошадь на детской карусели в торговом центре. В конце концов, молодые матери — Юна и Ирина, — смущённо знакомятся, каждая пытаясь угомонить своё чадо, и они принимают мудрое решение — сажают капризных засранцев на одну лошадь одновременно. Шейн спереди, крепко вцепившись в шест, а Илья сзади, крепко обхватив его за живот. Они сидят близко-близко, и слёзы высыхают, пока крошечная лошадь медленно ползёт по кругу, а громкая музыка весело гремит над головой. Забыв про слёзы, Шейн смеётся в голос, и чувствует, как Илья сотрясается в громогласном хохоте, обнимая всё сильнее. Этот смех — первое, что Шейн помнит об Илье. Он не запоминает его лица совершенно, но ощущение сильных рук, сжавших его худенькое тельце, — точка начала.

~ ✧ Α • Ω ✧ ~

Шейн несётся сквозь холл на улицу, наплевав на чужой крик позади. Несётся так быстро, как будто от этого зависит жизнь, но слёзы всё равно не высыхают на щеках. Он бежит и бежит, а закатное солнце почти скрылось за горизонтом. Боль в подреберье невыносима, но Шейн не замедляется. Ветер студит щеки, а слёзы никак не прекращаются. Идиотские слёзы, идиотское тело, идиотский день! Дурак! — хочется ему закричать, но дыхание срывается, и он бежит дальше. Выскочив на огромное поле с высокой травой и полевыми цветами, Шейн летит вперёд, пока не спотыкается о камень, а затем падает на землю, выбив из лёгких весь воздух. Дурак, дурак, дурак! — орёт внутренний голос. Шейн лежит ничком на земле, смяв цветы и порвав пуговицу на пиджаке, вжимается лицом в мягкую, сладко пахнущую траву. — Шейн! — кричит Илья задыхающимся голосом. — Шейн! Его голос грохотом проносится над полем, и в сумерках сложно понять, где один, а где другой. Высокая трава прячет Шейна, он не отзывается. — Шейн, пожалуйста! Он прижимает руки к голове и не может никак успокоиться, кусает губы, а клыки режут кожу, вонзаются острыми кончиками в плоть. — Шейн! Илья всё ближе, и нет сомнений, он чувствует его, идёт на смрад чужой боли, как хищник на запах добычи, и скоро друг всё равно найдет Шейна. Зачем он так поступил с ними?! Боль становится только острее, и Шейн понимает, что споткнувшись, сильно поранил ногу. — Пожалуйста, — зовёт Илья всё ближе, а в его голосе страх. — Шейн, я чувствую кровь, где ты?! Он мотает головой и сжимается сильнее, пытаясь вдавить ладони в уши и перестать слышать Розанова.

~ ✧ Α • Ω ✧ ~

Им по семь, когда Илья первый раз залезает в огород миссис Кэмпбелл. Сам Шейн стоит за забором, а друг забрался на дерево, чтобы достать самое верхнее, самое красивое, самое вкусное яблоко. Шейн болтает об этом уже неделю — чем выше плод, тем он слаще, потому что, ближе к солнцу. И вот, Илья проник в чужой сад, чтобы своровать это идиотское яблоко. — Спускайся! — нервничает Шейн, а друг тянется своей тонкой, но длинной рукой, и… не достаёт. — Пожалуйста, Илья, нас сейчас поймают! Холландер оглядывается по сторонам — вот-вот кто-то выйдет, увидит их, а затем за уши отведет к родителям. О, нет, мама будет в ярости! — Илья! — стонет Шейн и жалеет, что подбил друга на такую глупость. Чёртово яблоко не стоит красных ушей и выволочки от матерей, совершенно точно — нет! Илья же упрямо тянется всем телом вверх, опасно зависнув одной ногой на ветке, и Шейн, приоткрыв рот, видит, как тот наконец срывает плод с победным криком. — Достал! Я достал, Шейн! Сердце бьётся в груди уже не от волнения и страха, а от восторга. Илья прячет яблоко в карман и лезет вниз. Спрыгивает на землю, ободрав локти и голени, а затем перелезает через белый забор с видом победителя, не обращая внимания на ссадины. В его волосах яблочный листик, на идеальном и глупом лице — триумф, а на лице Шейна… Что ж. Красное яблоко миссис Кэмпбелл настолько вкусное, настолько потрясающее, что оно стоит и красных ушей, и выволочки двух разочарованных мам. Им запрещают видеться и гулять вместе целую неделю, но на второй день домашнего ареста Илья сбегает из дома, и впервые влезает в комнату Шейна по деревянной сетке для роз. В его кармане ещё одно красное яблоко, а на губах — лукавая улыбка, от которой внутри зажигается солнце.

~ ✧ Α • Ω ✧ ~

— Шейн! — выдыхает Илья и падает на землю рядом, пачкая свой дурацкий голубой костюм. — Господи, ты в порядке? Ты поранился? Что… — Отстань! — кричит Шейн и отпихивает его руки от себя, пытаясь справиться с волной унижения и обиды, захлестнувшие его с головой. — Отстань от меня! Что ты наделал! Он сучит ногами по земле, наплевав на разбитую голень и порванную брючину, и пытается отползти. — Что ты натворил, Илья! — кричит он, срывая голос. — Зачем ты так поступил! — Шейн, — произносит Розанов, а в его глазах страх и боль. — У тебя кровь. — Мне плевать! Он смотрит на друга и кажется, будто кровит не только его нога, но и сердце. — Как ты мог… Ты… Нет никаких слов, чтобы выразить всё, что горит в его душе, нет никаких сил, чтобы высказать всё, что он чувствует.

~ ✧ Α • Ω ✧ ~

Илье тринадцать, когда он заговорщически и хвастливо говорит, что научился целоваться по-взрослому. Он настолько горд этим, что Шейн чувствует зависть, и тут же требует доказать этот новый навык, поставив под сомнение честность друга. Илья любит хвастаться и приукрашивать, нет сомнений — Розанов снова хочет показать, что в чём-то лучше Шейна, ведь Холландер ещё ни разу в жизни не целовался. Они соревнуются во всём уже не первый год — кто быстрее пробежит, кто сколько пятёрок получит, кто больше книг прочитает за лето. Илья фыркает и пожимает плечами, а затем с какой-то удивительной легкостью приближается и — целует Шейна. Губы к губам, кончик языка скользит в приоткрытый рот, словно собака лизнула, и происходят сразу две вещи — сердце пропускает удар, а из лёгких вырывается смешок. — Ты соврал, дубина! — бормочет Шейн, пытаясь скрыть своё смущение за смехом. — Так собаки целуются, а не люди! Розанов хмурится и отворачивается, и Шейну тут же становится немножко стыдно. — Можешь не верить, — ворчит Илья обиженно. — Но я целовался со Светой, и так целуются взрослые. — А она откуда знает? Илья пожимает плечами и не смотрит на Шейна, а его уши горят, как никогда прежде. В комнате тихо, за окном — весна. Шейн пялится на комикс в своих руках, затем на друга, и слизывает с нижней губы чужую слюну. Сердце снова пропускает удар, уши пылают. — Илья. Страх сжимает внутренности от абсурдности идеи, пришедшей в голову, но... Розанов отползает к стене со своим комиксом, и отказывается смотреть на Шейна. Тогда Холландер сам подползает на кровати чуть ближе и заглядывает другу в лицо, ощущая, как стыдливый румянец на щеках становится ярче. Илья кидает на него взгляд исподлобья. — Ну… Может, ты покажешь ещё раз? Может, я что-то неправильно сделал? Второй поцелуй получается лучше первого, но слюны всё равно много, и это так нелепо. Господи, зачем взрослые суют языки друг другу в рот? К моменту, когда Илья уходит из дома Холландеров, как обычно через окно, у них горят губы тем самым красным цветом, каким наливаются яблоки миссис Кэмпбелл летом. Глядя на своё отражение в зеркале, Шейн со смущением чувствует странный жар внизу живота, и думает о том, что в августе, как только созреет самое сочное, самое красное, самое верхнее яблоко, Розанов снова залезет в чужой сад, чтобы сорвать его и принести Шейну, как какой-то дурацкий трофей. Шейн не хочет думать, что однажды это закончится.

~ ✧ Α • Ω ✧ ~

Илья смотрит на Шейна, и впервые за долгие годы Розанов выглядит уязвимым и потерянным, нет сомнений — ураган чужих чувств обуревает его со страшной силой. Шейн пытается успокоиться, пытается взять себя в руки, но это почти невозможно. — Ты должен был выбрать Светлану! — кричит Холландер, а дурацкий костюм весь перекрутился, порвался, и на белой рубашке пятно черной земли. — Мне не нужна твоя жалость! Зачем ты так поступил! — Я выбрал тебя! — Ты всё испортил! — Я выбрал тебя! — неожиданно орёт Илья, и впервые за годы дружбы Шейн слышит тот самый голос, от которого хочется мгновенно сжаться. Голос альфы, который невозможно проигнорировать и не подчиниться. Илья никогда прежде не говорил с ним так.

~ ✧ Α • Ω ✧ ~

Им шестнадцать, когда Шейн ворует из дома бутылку белого вина. Совесть гложет его, но… Сегодня день рождения Ильи. Ему хочется, чтобы тот перестал дразнить Шейна «пай-мальчиком» и трепать по волосам, словно пятилетку. На их месте — возле пруда, под большим деревом, — никого. Шейн расстилает плед для пикника, затем достаёт сэндвичи, зелёный виноград и крекеры, но оставляет бутылку в рюкзаке на случай, если кто-то из знакомых будет прогуливаться рядом. Это, конечно, маловероятно, но осторожность не помешает. Он нервничает и поправляет скромный праздничный ланч, а вокруг одуряюще пахнет тёплой землёй и скошенной травой. Пруд целиком затянут кувшинками, огромные белые лилии распустились и лежат на воде, и Шейн старается считать их, но сбивается на шестнадцатой, а затем начинает заново. — Привет, — здоровается Илья, подкравшись сзади, как всегда совершенно неслышно. — Чёрт! — схватившись за сердце, ругается Шейн, и смотрит на друга с укором. — Перестань подкрадываться ко мне! — Неа, — фыркнув, отвечает Розанов, и падает на плед, сразу же скинув кроссовки и сунув нос в контейнер с бутербродами. — Ты сделал сэндвичи с тунцом и джемом? Шейн смущённо трёт затылок и снова начинает считать лилии на воде. — Подумал, что в день рождения ты заслужил это безобразие, — закатив глаза, Холландер пытается вести себя круто, но… — Не понимаю, почему тебе это нравится. Кого он обманывает? Он ни черта не крут, особенно, на фоне Ильи. Укол разочарования в себе мимолетный, но Розанов видит — чувствует, — и тут же делает то, что делает всегда. Он хитро усмехается и отрывает виноград, а затем целится в Шейна. — Открывай рот, — говорит он бесхитростно, но что-то внутри отзывается на эти слова странным образом, и смущение становится острее. — Спорим, я попаду больше раз, чем ты. — Иди к чёрту. — Струсил? Шейн сжимает губы, а рука уже тянется к виноградной лозе и он отрывает сразу три ягоды, глядя на Илью, опасно прищурив глаза. Птицы поют, спрятавшись в густой кроне дерева, с пруда тянет теплым бризом. — Ты открывай рот первым, лузер. Илья ухмыляется шире и послушно открывает свой огромный, дурацкий рот. Конечно же, они соревнуются до тех пор, пока не заканчивается виноград, и, конечно же, никто не ведёт счёт. Илья объявляет честную ничью, а Шейн не спорит, хотя ему кажется, что выиграл именно он. Ну и ладно. Разве это важно? Они болтают и смеются, и пьют вино прямо из бутылки, потому что, конечно же, Шейн не подумал про бокалы или стаканчики. Выпив почти всё вино, Холландер с лёгким головокружением смотрит на раскрасневшееся лицо друга, и впервые в жизни чувствует, как внутри него порхают бабочки. Это чувство одновременно пугающее и такое волшебное, оно толкает на странные поступки. Шейн списывает всё на опьянение и тепловой удар, когда внезапно тянется к Илье, чтобы зачем-то снова поцеловать его, как несколько лет назад. Однако друг неожиданно и испуганно дёргается, хлопает себя по шее — паук ползёт по его коже, — и Шейн тут же отшатывается назад, осознав, что он чуть не натворил. Его охватывают стыд, страх и паника. Эмоции бьют в пьяную голову и он со смехом говорит, что больше никогда не будет пить, и что алкоголь — зло. Шейн прячет смущенный взгляд, но всё равно замечает, что Илья выглядит растерянным, словно лишь спустя пару секунд осознал кое-что-почти-случившееся. Друг перестает улыбаться той самой солнечной, хитрой улыбкой, а Шейн чувствует тяжесть внизу живота и пытается не позволить дурным эмоциям взять вверх, чтобы не дай Бог Розанов не понял, в чём дело. Илья не спрашивает ни о чём, а Шейн старательно делает вид, будто напился и ему дурно. Они собирают вещи и расходятся по домам. В конце концов, Шейн запрещает себе пить алкоголь, а заодно — чувствовать бабочек в животе из-за лучшего друга, потому что, это ужасная, ужасная, ужасная идея влюбиться в Илью Розанова. И совершенно естественная, как будто иначе и быть не может.

~ ✧ Α • Ω ✧ ~

Шейн смотрит на Илью, не в силах выдавить из себя ни слова. Солнце скрылось за горизонтом, небо медленно теряет цвет. — Я выбрал тебя, — говорит Илья серьезным, низким голосом, глядя исподлобья. — Я всегда буду выбирать тебя, Шейн. Неужели ты забыл? Нижняя губа дрожит и Холландер жмурится, упрямо отказываясь верить в то, что случилось, в то, что Илья говорит, в то, что он… — Ты не должен был выбирать меня, — произносит Шейн, уткнувшись в свои идиотские острые коленки, и голень пронзает боль, когда он хватается за неё пальцами. — Ты же знаешь, что я… ты не… — Шейн, — тихо зовёт Илья и слышно, как шуршит трава между ними, а затем горячая ладонь ложится на шею над воротником рубашки и пиджака, а по телу проходит дрожь. — Пожалуйста, посмотри на меня… Замотав головой, он чувствует, как крепкие руки осторожно обнимают его, и голова прижимается к чужой груди. Розанов обнимает его, сжавшегося в комок, давит подбородком на макушку, и они замирают посреди поля обнявшись, как в детстве. — Ты знаешь, что я… что не смогу, что я… — Всё хорошо, — успокаивает Илья, и его горячие руки держат всё так же крепко, как и пятнадцать лет назад, на той дурацкой золотой лошади, из-за которой они оба устроили истерику. Илья осторожно поднимает его лицо к себе и Шейн ощущает, как воздух с трудом покидает легкие, а серо-зелёные глаза смотрят со взрослой серьезностью, к которой Шейн совсем не привык. — Всё будет хорошо, слышишь? У нас всё будет хорошо, — говорит Илья уверенно и касается губ мягким, целомудренным поцелуем, совсем не таким, как целуются взрослые, или собаки. Нервный смех рвётся из груди и он обнимает Илью, прижимается изо всех сил, и кажется, что внутри него вновь разгорается солнце, а запертые бабочки, о существовании которых Шейн заставил себя забыть, вновь щекочут изнутри ребра. В это невозможно поверить, и всё же — это правда. Илья сдержал обещание.

~ ✧ Α • Ω ✧ ~

Им шесть лет. Шейн сидит и пускает слёзы, как маленькая сопля (как обзываются Баррет и Кент), и ругает своё идиотское, слабое, омежье тело. Он ненавидит быть омегой, ненавидит, что его снова не выбрали в команду с Ильей, ненавидит, что все насмехаются, хотя он самый быстрый и ловкий, и мяч всегда попадает в ворота, но… Он единственный мальчик-омега в их районе. «Омеги играют в куклы!», — звучат в голове чужие обидные слова, и Шейн снова шмыгает носом. Баррет и Кент опять начали толкать его с двух сторон, не позволяя подобраться к воротам ближе, а Илья опять оказался на другом конце поля в этот момент, хотя что Розанов сделает, если сам играет в команде против Шейна? Илья нахмурился, увидев, как он опять упал на рыхлую землю, истоптанную детскими ногами, но — ничего не сказал. Глядя на него в голове возникла дурацкая мысль: сколько можно терпеть это унижение? Почему они с Ильей всегда играют в разных командах? Почему Баррет и Кент обижают его, а все молчат?! Именно поэтому Шейн убежал с поля, наплевав на игру, и слёзы до сих пор льются из глаз ручьём. Ему хочется быть таким же спокойным, как папа; таким же сильным, как мистер Розанов; таким же классным, как Илья. Но он всего лишь омега. Солнце стоит высоко, полуденный зной плавит кожу и напекает макушку, а пот смешивается со слезами. Шейн вытирает лицо снова и снова своими тонкими, дрожащими руками, измазанными в грязи, и успокоиться никак не получается. Он сидит возле пруда, куда убежал, и мама точно отругает Шейна за то, что он удрал с поля, но… он не хочет, чтобы эти два дурака увидели, как сильно он расстроился. Шейн терпеть не может Кента и Баррета. — Вот ты где, — говорит Илья, подкравшись со спины и плюхнувшись рядом на землю. Шмыгнув носом и насупившись, Шейн пытается спрятать своё зарёванное лицо, чтобы не стать вновь объектом чужой насмешки. Илья, конечно, никогда не обижает его, как эти двое, но… Он тоже часто подтрунивает над Шейном. — Чего тебе? — бурчит Холландер, и ему не нравится, что Илья видит его в таком виде. Попытавшись снова незаметно стереть слёзы, Шейн размазывает грязь по лицу и вздыхает. Кувшинки в пруду ещё не распустились, но над водой торчат упругие бутоны и обещают цвести долго-долго, целое лето. — Ты зачем убежал? — спрашивает Илья бесхитростно и ложится на спину, раскинув руки в стороны, как на пляже, а на его маленьком, гладком лице чересчур серьезное выражение для шестилетки. — Затем, — отрезает Шейн, обхватив колени, и уставившись на воду. Они не друзья с Ильей, не совсем. Их мамы дружат, и получается, они дружат тоже. Каждый раз, когда Ирина приходит в гости к Юне, они вдвоём выходят на поле перед домом поиграть в футбол с мальчишками, и каждый раз Баррет и Кент выбирают Илью в свою команду, а Шейн попадает в команду Джей-Джея и Хейдена. Ему нравятся эти двое, но… когда Илья играет против него, это кажется обидным и неправильным. — Ты дуешься на меня, что ли? Шейн хмурится и мотает головой, изо всех сил напоминая себе, что они — не друзья, и Илья не обязан возиться с ним, пусть даже Розанов альфа, а его мама всегда наставляет Илью, чтобы тот приглядывал за Шейном. Это будет унизительно, если тот начнёт заставлять других брать Шейна с собой в команду, ну уж нет. Давать ещё один повод смеяться над собой — ни за что! — Я больше не хочу играть в футбол, — говорит Шейн недовольно, и находит в траве камешек, а затем швыряет его изо всех сил в воду и смотрит, как тот приземляется на большой тёмно-зелёный лист кувшинки. — Ну и ладно. Я тогда тоже. Мама говорит, что этот цветок — водяная лилия, а Илья говорит, что это его любимый цветок. — Ты промазал. — Может, я туда и целился. — Тогда давай ещё раз. — Не хочу. — Спорим, я кину дальше? Шейн фыркает, и сразу же ищет в траве новый камень, но Илья находит себе снаряд первым и кидает его в воду, замахнувшись из-за спины. Тот едва ли долетает до воды, и Шейн чуть не лопается от смеха, забыв про обиды. — Ты такой лузер! — Да я просто не замахнулся, как надо! — возмущается Илья, и подскакивает на ноги, чтобы найти ещё один камень. Шейн шарит в траве, охваченный азартом, и ухмыляется, забыв про слёзы, футбол и дурацких мальчишек на поле. Найдя себе камень, он подскакивает на ноги и швыряет его далеко-далеко, дальше, чем кидает Илья. Они стоят плечом к плечу — одного роста, оба с взъерошенными волосами, грязными ногами и широкими улыбками на лицах. — Мой был дальше, — заявляет Розанов самодовольно, но Шейн закатывает глаза, совсем как мама, и качает головой. — Ну да, ну да. — Серьезно, это был мой! — Конечно-конечно. — Шейн! Холландер смеётся громко, а Илья хватает его за шею и треплет по волосам, но он не выглядит ни обиженным, ни расстроенным. Его солнечная улыбка может посоревноваться с солнцем на небе, так от неё тепло и хорошо. Илья щекочет Шейна подмышками, борется с ним понарошку, пытаясь завалить на землю, и когда у него это получается, то Холландер оказывается на спине, а Илья, с видом победителя, на его животе. — Я сильнее! Я победил! — Конечно, дубина, потому что, ты — альфа! — Нет, потому что, я — Илья Розанов! Он хохочет громко, сидя на Шейне, и продолжает щекотать то шею, то подмышки, и сдержать смех невозможно. — Я — чемпион! У-у, еее! Вот так! Илья такой дурачина. Шейн отпихивает его, но друг вцепился колючкой, и не двигается никуда, пока они не начинают задыхаться от смеха. Слёзы — уже совсем не от обиды, — текут по вискам, и нет никаких шансов выбраться из-под тяжелого тела, хотя он пытается освободиться изо всех сил. Ну или почти изо всех. Шейн ни за что не признается, что ему нравится вот так возиться с Ильей, нравится, что они играют вдвоём, нравится, что никто другой не мешает им и не пытается развести по разные стороны поля. Вдвоём — хорошо. Вместе — правильно. Упав на траву рядом, Илья хватается за сердце и стонет, как будто это его щекотали последние пять минут, а Шейн пихает друга острым локтём в бок и смотрит, повернув голову. Их взгляды встречаются — оба покраснели и еле дышат, но улыбаются широко-широко. У Ильи уже нет верхнего переднего зуба, а у Шейна всё ещё ровный ряд молочных зубов без зазоров. — Эй, — говорит Розанов с широкой усмешкой, и его огромные серо-зелёные глаза в пол лица смотрят внимательно. — Что? Илья находит в траве ладонь Шейна и сжимает изо всех сил. — Я выбираю тебя, — говорит он непривычно решительным голосом. — С сегодняшнего дня я всегда буду выбирать тебя, ты понял? Сглотнув слюну, Шейн моргает и чувствует, как улыбка становится шире, а сердце радостно трепещет в груди. — Правда? Илья кивает серьезно, как взрослый, как будто принимает решение на всю жизнь, в чём, если честно, Шейн не уверен. Вдруг тот на следующей неделе забудет про своё обещание? Однако он ничего не говорит, чтобы не портить момент, и сплетает их пальцы вместе непривычным, но интуитивным жестом. — А я буду выбирать тебя, — говорит Шейн в ответ, решительно настроившись исполнить это обещание во что бы то ни стало. Всегда-всегда. — Супер, — улыбается Илья широкой, беззубой улыбкой, и не забирает свою горячую руку обратно. Солнце припекает и слепит, а трава пахнет сочно и сладко. Отвернувшись, Илья смотрит на синее небо, где плывут белые облака, похожие на листья кувшинки, и молчит довольно, а Шейн смотрит на него долго-предолго, размышляя о том, как здорово, что его лучший друг — альфа. Издалека раздаются взволнованные голоса их мам. — Илья! Шейн! — Шейн! Илья! Женские голоса сплетаются в единый хор, а два имени становятся каким-то странным, новым именем — то ли Ильшейн, то ли Шейля. Они оба хихикают и лежат на траве неподвижно, пока мамы ещё далеко-далеко. Солнце застыло прямо над ними, а лето в самом разгаре.

~ ✧ Α • Ω ✧ ~

Им двадцать семь, когда в пруду у большого дерева впервые зацветает посаженная год назад водяная лилия, взамен той, что однажды вырвали из воды вместе с зарослями камыша. У них всё хорошо, как Илья и обещал.