Копилка

             

***

             — Три дня назад я получил письмо. — Фингон вошел, принеся с собой запах полыни и конского пота. — С востока, от Макалаурэ.       Уже поднявшийся было навстречу Финголфин резко остановился.       — Стряслось что-то настолько серьезное, что ты поскакал сюда немедленно?       — Не столько серьезное, сколько странное. Письмо, конечно, предназначалось мне, но не такое уж оно личное, и я привез его сюда. Чтобы ты сам составил представление, и вообще мне надо посоветоваться.       С этими словами он протянул отцу небольшую кожаную цисту. Финголфин развернул лист и начал читать       — «Друг мой Финдекано! Начну сразу с главного: всех нас очень беспокоит поведение Майтимо. Ты, конечно, помнишь, в каком состоянии ума он был, когда ты доставил его в Хисиломэ. Со временем все понемногу исправлялось, и мы надеялись, что здесь, среди повседневных дел, он постепенно станет прежним. Поначалу вроде бы к тому и шло, но потом в его поведении стали появляться странные черты. Сперва он отказался от вина (а ты же знаешь, что теперь у нас хорошее вино), потом от мяса и даже рыбы. Молоко он позволяет себе лишь иногда, как особое лакомство. Его дневной порцией с трудом можно было бы накормить утку. Бывают дни, когда он не ест ничего вообще. Но этого мало. Он не только стал одеваться очень просто, я бы сказал, слишком, но зачастую носит на голое тело грубую шерстяную пастушескую куртку. Ты знаешь, почему его крепость называют Морозным холмом, так вот Майтимо взял обычай купаться в открытой воде круглый год, даже тогда, когда для этого сначала приходится разбивать лед у берега. Почти каждый день он уединяется в своей комнате и замирает там в неудобной позе, сидя на каменном полу. Его постель состоит из голых досок с камнем в изголовье. Мы многажды пытались хотя бы выяснить причину этих странных привычек, но безуспешно. Он не отвечает на наши вопросы и упорно не поддается просьбам вернуться к обычной жизни. Мы исчерпали все средства. Уповая на вашу старинную дружбу, я обращаюсь к тебе: прошу, приезжай в Химьяринге. Может быть, ты сможешь повлиять на Майтимо и уговорить его, скажем откровенно, перестать чудить. С уважением и надеждой, Макалаурэ».       Дочитав, Финголфин недоуменно взглянул на сына:       — Я помню, что Майтимо долго лежал у наших целителей, а потом восстанавливался, но я не припоминаю, чтобы он делал что-то подобное.       — Но письмо не может быть шуткой, — немедленно возразил Фингон.       — Да, для шутки это было бы слишком. Письмо действительно тревожное. Может быть, вот в чем причина их отказа... У Нельяфинвэ, конечно, еще шесть братьев, и они уже доказали, что способны заменить его в случае чего, но такое поведение главы дома может нехорошо отразиться и на них, и на всем их народе. Я думаю, — сказал Финголфин, помедлив, — что тебе стоит съездить в Химьяринге и самому удостовериться в том, что там происходит. И если окажется, что Нельяфинвэ действительно поразил некий странный недуг, попробуй заодно переговорить с Макалаурэ. Я напишу письма им обоим.              

***

             Главный зал покоев Маэдроса ненамного изменился за те несколько десятков лет, прошедших с тех пор, как Фингон был здесь в прошлый раз. Никаких примет странного поведения хозяина не обнаруживалось. Скамьи были застелены красивыми коврами, камин хорошо вычищен, в окна лился свет послеполуденного солнца. Послышались шаги — знакомые, легкие и уверенные, непохожие на походку больного. Письмо Маглора сразу показалось неумной шуткой. Дверь отворилась. Фингон невольно расширил глаза. Вошел Маэдрос — ужасно худой, почти истощенный. Кожа обтягивала скулы, жилы на шее выступали, как веревки. Рубаха небеленого холста болталась на нем, будто на пугале. Из таких же холщовых штанов выглядывали босые ноги. Прежде роскошные рыжие волосы были сострижены почти начисто.       — Финьо! — воскликнул он радостно, заключив кузена в объятия, и стали заметны костлявые запястья и тонкие пальцы с бледными ногтями.       Фингон обнял его в ответ.       — Нельо! Ты... Что с тобой случилось?! — выговорил он ошеломленно.       — А что?       — От тебя почти ничего не осталось! Ты сейчас такой же, как был после Тангородрима!       — Ну, не преувеличивай.       — Какое там! — Фингон обнял его еще раз, теперь словно оценивая. — Я преуменьшаю. Тебя просто нет. Вот! Даже касаться тебя страшно. Кажется, ты вот-вот рассыплешься.       — Это тебе только так кажется, — отвечал Маэдрос с улыбкой. — Постой, — упредил он Фингона, уже открывшего рот, — не возражай. Конечно, я знаю, что внешне слегка изменился.       — Ты называешь это «слегка» ?! — перебил его Фингон.       — Ну, пусть не слегка, а чуть-чуть больше. Но и только. Со мной все в порядке. Я здоров и чувствую себя прекрасно.       — Тогда почему... Ладно, лучше с начала. Не буду скрывать, Кано написал мне о том, что с тобой происходит. Я не мог ему не поверить, но верилось тоже с трудом. А теперь я вижу, что...       Маэдрос засмеялся:       — Понятно. Они добеспокоились уже и до тебя. Все-таки братья у меня заботливые.       — Так это правда, что ты питаешься, как мышь, зерном и травой и спишь на голых досках?!       — Неоструганных.       — А кто дергает из тебя по утрам занозы? Слуга или уже целители?       — Никто. Я не обращаю внимания на такие мелочи.       — А волосы остриг зачем?!       — Так удобнее.       — Но почему?! Зачем все это?!       — Мне это нравится.       Простота ответа обезоруживала, но Фингон не так-то легко сдавался.       — А ты не понимаешь, что это может причинять тебе вред? Не все, что нравится, полезно.       — Финьо, поверь, я в добром здравии и отлично справляюсь со всеми своими обязанностями. А их здесь немало. Так что нет причин беспокоиться.       Вошел слуга.       — Все готово для лорда Финдекано.       — Да, Финьо, — сказал Маэдрос, — тебе нужно отдохнуть с дороги, ты захочешь привести себя в порядок. Жду тебя к ужину.       — Тогда сейчас я торжественно вручу тебе послание Верховного короля, — Фингон отступил на шаг, многозначительно поклонился и расстегнул поясную сумку. — Ты как раз успеешь его прочесть.              

***

             Ужин подавали в большой столовой. Сияли вечные нолдорские лампы, оправленные в цветное стекло. Винные кубки тоже были стеклянными, а не чеканного металла, как в Хитлуме. Скатерть украшала богатая вышивка, пламенно-алая по местному обычаю. Фингона усадили во главе стола по правую руку от Маэдроса. По знаку хозяина младший оруженосец отрезал половину тушки тетерева и подал гостю.       — Очень советую, — Маэдрос показал на один из кувшинчиков, — попробовать с ним вот эту подливу. В нее добавлены травы и ягоды из-за Гор. До вас торговцы еще их не довозили.       На изобильном столе особенно сиротливо смотрелась простая глиняная плошка с горстью серой разваренной крупы, поставленная перед Маэдросом.       — И это все? — тихонько спросил Фингон.       — Нет, — ответил Маэдрос, невозмутимо пережевывая одно зерно за другим. — Сейчас еще принесут зелень.       И в самом деле, не успел он договорить, как служанка подала ему другую плошку с пучком непонятной травы.       — А это что?!       — Портулак. — Маэдрос пережевывал поданные побеги так же невозмутимо, как предыдущее варево. — Он растет тут по сухим местам.       Фингон снова посмотрел на стол.       — И тебе совсем не хочется ничего из этого?!       Маэдрос только покачал головой. Лицо его выражало полнейшее равнодушие. Фингон взглянул на половинку тетерева в своей тарелке и ощутил неловкость. Казалось неудобным и неприличным наслаждаться изысканной пищей, когда друг рядом ест то, что дают лошадям. Но все присутствующие относились к происходящему совершенно спокойно, как к чему-то обыденному, и Фингон на время смирился.              Разговор они продолжили вечером. Солнце уже закатилось, в комнате царили сумерки — свет решили не зажигать. На подносе лежал сыр и вареные в меду орехи. Фингон пробовал вино прошлогоднего урожая — говорят, весьма неплохое, заметил Маэдрос. Сам он потягивал холодную воду из глиняной кружки, иногда прихватывая несколько крупинок соли с блюдца. Фингону опять подумалось о лошадях.       — Теперь я убедился, что Кано написал чистую правду. Наверняка даже не всю. И я всё пытаюсь понять причину. Почему ты так себя ведешь?       Маэдрос помолчал, прежде чем ответить.       — Причина, конечно, есть. Но пока я не хотел бы никому о ней говорить.       — И мне тоже?       — Финьо, так нечестно, — слегка укорил его Маэдрос. — Не пользуйся нашей дружбой, чтобы заставить меня говорить против моего желания.       Фингон чуть смутился       — А если я сам угадаю?       — Попробуй, — улыбнулся Маэдрос.       — В Ангамандо тебе причинили какой-то вред, который подействовал спустя много лет и сказался на твоем рассудке.       — Ну, Финьо! Ты же видел, здесь все в порядке. А погостишь немного и еще больше убедишься, что мои привычки никак не мешают здешним делам.       Фингон подумал еще.       — Послушай, — начал он осторожно, — а может быть, тебя до сих пор мучит чувство вины за... Отец просил тебе сказать, что все прошлые обиды остались в прошлом, все возмещено, и никто из нас не держит на вас зла.       — Это приятно слышать, — сказал Маэдрос серьезно. — В письме дядя Ноло тоже об этом писал. Я рад, что прошлое нас всех больше не беспокоит, но ты опять не угадал.       — Ну, тогда... — теперь Фингон задумался надолго. — А может, ты влюбился? Я слышал, что некоторые иногда такие глупости творят!       — Снова мимо.       — Тогда... — Фингон отхлебнул из кубка. — Не знаю! Ты поклялся еще какой-нибудь дурацкой клятвой.       — А на этот раз ты почти угадал. Примерно так и есть.       — Но зачем?! Во имя чего?!       — Я же говорил, что причина есть, и о ней я пока рассказывать не хочу.       Фингон выглядел раздосадованным.       — Значит, я почти угадал, но все равно мы вернулись к тому, с чего начинали. С тобой никакой выдержки не хватит! Теперь я понимаю, почему Моринготто вывесил тебя куда подальше. Я скоро сам пойду щипать траву в полях!       Маэдрос рассмеялся. Глядя на него, Фингон тоже не смог удержаться от смеха.       — Я изучил письмо дяди Ноло, — сказал Маэдрос, когда они успокоились. — Он предлагает устроить общий поход на Ангамандо в некоторое ближайшее время, как только можно будет подготовить такой поход.       — Да, — кивнул Фингон. — Отец уже давно считает, что объединенных сил нолдор вполне хватит для нападения на Моринготто, а нападение необходимо, потому что так не может длиться вечно. Если мы не нападем на него, он непременно нападет на нас, когда будет готов.       — Со всем этим я совершенно согласен. Кроме одного — что поход надо начинать в ближайшее время.       — А когда?       — Позже.              

***

             Над Анфауглитом стояла густая смесь пыли и дыма. Западный край горизонта дрожал в раскаленном мареве — это Глаурунг прокладывал свой путь через поле битвы, и что сейчас творилось у Фингона, нельзя было вообразить. Сквозь пыль проблескивали шлемы дружины — нолдор медленно отступали. Сражение уже приблизилось к самому подножию холма, на котором стояли шатры ставки Маэдроса.       На вершину взлетел конный гонец, спешился, бросился в проход между выставленными стягами, крича на бегу:       — Измена! Истерлинги предали нас! Дружина Ульфанга ударила нам в тыл!       Стражник преградил ему путь.       — Входить не велено.       Вестник ошеломленно замер.       — Тогда передайте лорду Маэдросу, что...       — Велено не беспокоить.       Пока вестник переводил дух, не зная, что теперь делать, подъехали двое верховых. Передний вез на седле Келегорма. Тот сидел боком, уронив голову на плечо всадника. Всадник закричал:       — От аглонской дружины к лорду Маэдросу!       — Велено не беспокоить.       Келегорм поднял голову, с трудом повернувшись:       — Срочно! — выговорил он. — Мне нужно видеть брата немедленно.       — У нас строгий приказ, лорд Келегорм, — виновато сказал стражник.       Поддерживаемый всадником за пояс и за руку, Келегорм сполз с лошадиной холки. Качнулся, утверждаясь на ногах, и шагнул к пологу шатра. Стражник не решился заступить ему дорогу.       Через пару минут Келегорм появился в проеме входа, держась за столбик шатровой опоры.       — Где Кано? — выдохнул он. — Найдите лорда Макалаурэ, пусть принимает командование.       — Что передать?       — Лорд Маэдрос не может руководить войсками. Он сидит неподвижно, смотрит в пространство и не отвечает на вопросы. Похоже, он даже не чувствует прикосновений. Вперед, как можно быстрее! — ноги его подкосились, он опустился на колени, заваливаясь набок. Подбежавшие к нему услышали еще тихое:       — Он помешался...       Несколько вестников, исполняя приказ, метнулись в разные стороны с холма.              Конная лавина истерлингов обрушилась на обозы в тылу, прошла сквозь них, как горный поток. Лошади перепрыгивали через телеги и кострища, всадники на скаку подрубали растяжки шатров. Охрана обозов пыталась сопротивляться, укрываясь за повозками и выставляя копья и совни. Истерлинги не отвлекались на драку с ней, стремясь прорваться в середину лагеря, туда, где развевались стяги Маэдроса. Уже передовые всадники вот-вот готовы были рубить древки.       — Бей!       И, с двух сторон обтекая вершину холма, на истерлингов понеслась тяжелая конница. Развевались знамена Маглора и его воевод. Истерлингские всадники одерживали и разворачивали коней, стремясь уйти от копейного удара. Наступающая орда смешалась, лошади сталкивались, кусали друг друга и всадников, брыкались на ходу. В эту толчею врезался первый ряд нолдорских конников. Противники валились из седел, пронзенные копьями, освободившиеся лошади метались, не зная, куда бежать. Натиск замедлился. Многие, бросив переломившиеся копья, взялись за мечи. Рассекая вражье скопище, Маглор пробивался к знамени Ульдора. Истерлингский вождь в чешуйчатом доспехе что-то кричал, взмахивая мечом. Рослый боевой конь толчком плеча отбросил лошадку знаменщика. Ульдор занес меч, чтобы срубить или отвести направленное в него копье. Но меч лишь скользнул по копейной втулке, отлетел в сторону, и наконечник вошел между чешуями доспеха. Маглор выпустил копье. Ульдор на несколько мгновений замер в седле, а потом его лошадь шарахнулась и потащила тело вождя изменников, застрявшее в стремени ногой. Орда пустилась врассыпную. Каждый старался выбраться из сутолоки, спасаясь куда повезет. Но за пределами лагеря на бегущих обрушились всадники Бора, стреляя на скаку и выбивая одного за другим. Маглор жестом приказал своим дружинникам возвращаться на холм, оставив преследование коннице верных союзников.       Но радость была кратковременной. Едва стоило Маглору спешиться, подскакал еще один вестник.       — Глаурунг повернул в нашу сторону! — выкрикнул он, отплевываясь от пыли. — Наугрим еще сдерживают его, но это ненадолго. Говорят, Азагхал пал. — Отсюда, с холма, уже виднелось длинное тело Великого Змея и его хлещущий направо и налево хвост. — За Глаурунгом следуют меньшие драконы. Балроги двинулись на запад, в сторону лорда Финдекано.       Маглор на мгновение застыл, осознавая картину тяжелейшего разгрома.       — Передай трубить общий сбор!       Земля под ногами содрогнулась. Потом еще раз и еще. Вдалеке трехглавая вершина Тангородрима взорвалась столбами пламени, ослепительными даже сквозь пыль и гарь сражения.       — Что за новое зло... — воскликнул воин рядом.       Он не успел договорить. С западной стороны донесся дикий рев. Наугрим бежали прочь. Глаурунг то свивался в спираль, то изгибался, колотясь головой и хвостом о землю. Между чешуй его брони пробивались струйки дыма. Наконец он выгнулся дугой, показывая белесое брюхо, вытянулся и начал чернеть, словно обугливаясь изнутри.       — Быстро к наугрим! — приказал Маглор. — Что там произошло?       Ближайший воин взлетел в седло.       Впереди, у северного подножия холма, давившие на щитовой строй орочьи волны вдруг полегли, как ложатся колосья под порывом ветра. Битвенное поле начала заливать тишина. Лязг оружия, крики, топот — все прекратилось. Доносилось лишь фырканье и ржание лошадей. Конь Маглора мягкими губами взял хозяина за ухо.       — Я и сам ничего не понимаю, — пробормотал тот.       — Получилось! — послышался вопль. — Сработало!       Полог шатра откинулся. В проеме показался Маэдрос — босой, в одних только холщовых подштанниках. Глаза его горели безумным восторгом.       — Получилось! — выкрикнул он еще раз и пустился в дикий пляс. Высоко подпрыгивая, выбрасывая вверх длинные костлявые ноги, выделывая невиданные коленца, выбивая пятками облачка черной пыли.       — Получилось! — вопил он снова, задыхаясь от хохота. — Вина!       Ближайший стражник, еще не соображая, что делает, стряхнул оцепенение и бросился выполнять приказ. Глядя на него, все остальные тоже стали опоминаться. Маэдрос подскочил к брату, накинулся с объятиями, продолжая кричать «Получилось!» уже изрядно сорванным голосом. На храпящих конях подъезжали всадники с вестями отовсюду. Везде творилось одно и то же: орки внезапно падали замертво, как скошенная трава, — внезапно и непонятно почему. Едва передав новости, гонцы застывали на месте, уставившись на лордов. Маглор вспомнил о командовании.       — Приказываю десятникам и сотникам собрать войско вокруг ставки и быть готовыми к любой неожиданности.       Пламена над Тангородримом потухли. Теперь над развалинами горы поднимался густой черный дым. Тонкие струи такого же дыма курились тут и там на равнине. Подбежал стражник с фляжкой. Выхватив ее, Маэдрос сделал несколько торопливых глотков, перевел дух, озирая окрестности.       — Неожиданностей не будет. Все кончено. — Взор его помутился, и, мягко осев, Маэдрос распростерся на земле.              

***

             Прошло три дня. Новый лагерь нолдор стоял на берегу речки, стекавшей с холмов на северной границе Дортониона. Дружины отдыхали. Соскучившиеся по свежей траве кони паслись, почти не поднимая голов. Обозные ухаживали за ранеными, чинили и чистили снаряжение. Постепенно возвращалась дальняя разведка. Доклады были почти одинаковыми — за два дня конного пути не встретилось ни одного живого врага. В черной пыли Анфауглита лежали трупы орков с переломанным оружием и обгоревшие остовы драконов. Зато на равнине встретились разъезды Фингона. Оказалось, что на западе произошло то же самое — враг полег подчистую, и ни на одном не нашлось серьезных ран.       Сыновья Феанора наконец-то собрались в общем шатре — все, кроме Келегорма, который все еще лежал у целителей. Приехал Фингон. До него дошли слухи о помешательстве Маэдроса и его воплях, и ему хотелось убедиться во всем самому. Выглядел он довольно помятым — левую половину его лица скрывала повязка, придававшая ему залихватский вид, перевязана была и правая рука.       — Пустяки, — рассказывал он за столом. — Немного растянул запястье. А лицо... схватился с балрогами, их много, я один, думал уже, что мне конец. И вдруг они начали лопаться, как дождевые пузыри! Только они еще брызгались какой-то огненной гадостью и растекались горящими лужицами. Вот и мне в лицо попало, не успел я даже поднять щит. Слегка обжегся. Говорю же, пустяки. А вот у вас, я слыхал, случилось кое-что поинтереснее. Поэтому я оставил Турукано на хозяйстве и приехал, чтобы удостовериться сам. Говорят, — повернулся он к Маэдросу, — ты тут вопил и плясал голым.       — Ты снова преувеличиваешь. На мне были подштанники.       Маэдрос восседал во главе стола, одетый теперь как подобает принцу Первого Дома, и ел за троих.       — Тебе не станет плохо? — спросил Амрод. — После такой голодовки...       Маэдрос только мотнул головой.       — Сейчас я способен переварить даже гвозди.       — На которых ты спал, — ввернул Карантир.       Фингон взглянул вопросительно.       — Ага, — подтвердил его невысказанную догадку Маглор. — В последнее время Нельо спал на доске с гвоздями.       — Шляпками вверх?! — ужаснулся Фингон.       — Конечно, вниз, — ответил Маэдрос, как нечто само собой разумеющееся. — Иначе какой смысл?       Фингон даже приоткрыл рот, с трудом подавив желание попросить Маэдроса повернуться и показать спину.       — Так теперь-то ты скажешь наконец, в чем был этот самый смысл? — воскликнул Куруфин. — Что у тебя получилось и сработало?       Маэдрос проснулся только накануне вечером, когда все остальные уже ложились спать, так что ни у кого еще не было времени расспросить его толком.       — Дайте же поесть! — взмолился Маэдрос.       — А ты ешь и говори.       Маэдрос со вздохом придвинул к себе блюдо с сыром.       — Если коротко, то дело было так, — начал он, жуя кусок. — Когда я висел на каменной стене, у меня было много времени на размышления. Я вспоминал слова посланца валар, что нашему отцу не победить валу, будь он хоть втрое сильнее, чем есть, и предсмертные слова отца, когда он сказал, что сил нолдор не хватит одолеть Моринготто. Я понял, что все они были правы.       Все изумленно переглянулись.       — В самом деле?! — воскликнул Карантир. — А зачем же тогда... Или с тех пор ты передумал?!       — Подожди, сейчас узнаешь. Но непобедимых в Арде нет, и валар воевали с Моринготто и даже взяли его в плен. О той войне нам мало что рассказывали, а наши предки вообще почти ничего не знали о ней, но из того, что все же до нас дошло, я сделал вывод, что валар сражались не силой оружия, а силой своих душ. У нас таких сил нет, потому что мы не айнур. Но, как нас учили, валар постепенно теряют силы. Но если их можно терять, то, наверное, можно и накопить?       — Интересный вывод, — заметил Куруфин.       — Я стал думать дальше, тем более, что заняться было все равно нечем. И додумался вот до чего: согласно поучениям, валар со временем привязываются к своим телесным оболочкам, потому что хотя бы иногда едят, пьют и тому подобное. Но все это они делают не для поддержания тела, а только ради удовольствия — по крайней мере, таковы поучения. Так, может, как раз оттого они и теряют силы. А значит, чем меньше телесных удовольствий, тем больше накапливается сил духовных. — Маэдрос отрезал еще кусок сыра и с наслаждением его пережевывал. Остальные не сводили с него глаз. — А их уже можно применять по усмотрению.       — До такого даже я бы не додумался, — сказал Куруфин.       — Повиси с его, — хмыкнул Карантир, — еще и не до такого додумаешься.       — Но, как учил нас отец, всякое умозаключение лучше проверить на деле. Удовольствий там у меня не было никаких, и что-то должно было накопиться. Как раз напротив меня на уступе лежал небольшой камень. Я уставился на него и как следует пожелал, чтобы он свалился вниз. И он действительно это сделал! Я покидал в пропасть еще несколько камней и убедился, что это не случайность.       Маглор выразительно посмотрел на Фингона. Тот виновато развел руками. Маэдрос продолжал рассказ.       — Значит, мои догадки были верны. До окончательного вывода оставалось рукой подать — силу не следовало расходовать по мелочам. Надо было накопить ее как можно больше и… — Маэдрос торжествующе рубанул воздух ладонью.       — Да! — Маглор тут же протянул ему кубок, поднял свой. Остальные разом встали, сдвинули кубки над столом. — Слава!       — Но все-таки я не понимаю, — сказал Фингон, когда все уселись снова. — Одно дело стеснять себя в удовольствиях, но зачем себя истязать?       — Чтобы не испытать удовольствия ненароком. Оно порой подстерегает в самых неожиданных местах. Чем больше себя ограничиваешь, тем больше находишь приятного в мелочах, на которые раньше не обращал внимания. Даже чихнуть — уже блаженство. Вот я и оставил себе только необходимое для выживания и выполнения обязанностей.       — А как ты понял, что силы уже достаточно?       — В битве Внезапного Пламени. Орки падали мертвыми раньше, чем я мог коснуться их оружием. Значит, подошло время для окончательного сражения.       — Ах, вот что означало твое «позже», — сказал Фингон. — Выходит, не только войску Моринготто, но и ему самому конец. Дело сделано.       Амрод возразил:       — Не совсем. Осталось съездить на развалины Ангамандо и забрать наши камни. Когда обвалы закончатся, мы найдем место, где лежат останки Моринготто с короной на голове. До тех пор их никто не возьмет.       Ужин затянулся за полночь. Они смеялись, шутили, обдумывали будущую жизнь, прикидывали, где и как устроят общий с союзниками пир, когда раненые встанут на ноги. И когда все уже готовы были расходиться, Карантир вдруг спросил:       — А теперь скажи, почему ты не рассказал нам всего этого сразу.       — А вы бы мне поверили?