🔹Зверь из северных земель🔹

«Ты не пакафола. Ты чужой. Смерть близко к тебе.»

«Знаю. Но если мы не поможем друг другу, этот город сожрёт нас поодиночке.» –––

Это был первый раз за долгие месяцы, когда Фера сидел без цепей, но само это ощущение свободы пугало его сильнее оков. Слишком просто. Слишком тихо. Комната тонула в полумраке, пахнущем сухими травами, горькой мазью и чужаком. Дэрг полулежал на шкурах в углу, поджав под себя сильные, исхудавшие ноги. Его тело, покрытое рваными шрамами от арены, было напряжено как тетива. Каждое движение темнокожего длинноухого, который возился у очага, Фера провожал взглядом жёлтых, немигающих глаз. Зверь внутри него глухо рычал, требуя либо напасть, либо бежать. Но раны на груди, стянутые чудными шёлковыми нитями, ныли, напоминая о слабости. Каланерил повернулся. В руках он держал глиняную миску с варёным мясом. Без специй, без соли — просто чистый белок, от которого у голодного дикаря мгновенно свело челюсти. Дроу подошёл ближе, но остановился на границе зоны атаки. Он не делал резких движений, не смотрел дэргу прямо в глаза — на языке зверей это вызов. Вместо этого он плавно опустился на одно колено и поставил миску на пол, подтолкнув её вперёд. — Эд’а, — тихо произнёс Каланерил. Его голос шуршал, как сухой песок под ветром Бареи. Он указал на миску, а затем на Феру. — Ешь. Тебе нужны силы, дикарь. Фера не шевельнулся. Намордника больше не было, и он обнажил клыки, издав низкий, предупреждающий горловой клёкот. В его голове не укладывалось: почему этот чужак не бьёт его? Где плеть? Где улюлюканье толпы? Каланерил вздохнул. В лунном свете его белоснежные волосы казались серебряными. Он медленно протянул ладони вверх — жест, показывающий отсутствие оружия. На его тонких запястьях Фера вдруг заметил полосы. Старые, белесые шрамы от кандалов. Такие же, как у самого Феры, только застарелые. Взгляд дэрга метнулся от запястий дроу к его лицу. — За... чем? — хрипло, ломая непривычные звуки чужого языка, выдавил Фера. Голос после месяцев молчания и криков на арене звучал как треск ломающихся костей. Каланерил вздрогнул от удивления. Он не ожидал, что «северный монстр» способен говорить на общем наречии, пусть и так скудно. Дроу грустно улыбнулся, и в этой улыбке не было сытой издевки надзирателей. Только усталость. — Зачем спас? — перевёл Каланерил, поняв суть вопроса. Он сел прямо на пол, скрестив ноги. — Потому что я видел тебя на арене в твоём последнем бою. Ты рвал их не ради золота или славы. Ты рвал их, чтобы умереть свободным. Дроу указал на окно, за которым колыхалась ночная тишина чужого, враждебного города. — Люди здесь думают, что если у тебя другая кожа или клыки, ты — вещь. Скот. Они смотрят на меня и видят убийцу из Подземья. Они смотрят на тебя и видят бешеного зверя. Но я знаю разницу между бешенством и отчаянием, Фера. При звуках своего имени дэрг дёрнулся, подавшись вперёд. Ноздри расширились, впитывая запах темнокожего. Страх? Нет. Хитрый умысел? Пахло только честностью и... застарелой, глубокой тоской. Точно так же пахло в пещерах Бареи, когда племя оплакивало погибших. — Ты... не пакафола, — прорычал Фера, вцепившись пальцами в шкуры. — Ты чужой. Смерть близко к тебе. — Знаю, — спокойно ответил Каланерил, не отводя взгляда. — Я не твоё племя. И у меня самого больше нет дома. Но если мы не поможем друг другу, этот город сожрёт нас поодиночке. Сначала тебя — выследит стража. Потом меня — когда им надоест терпеть «тёмную тварь» по соседству. Дроу снова пододвинул миску, на этот раз чуть ближе. — Убей меня, если хочешь. Твоих сил хватит, чтобы перебить мне шею, даже раненым. Но если хочешь жить и вернуться на свой север — ешь. Фера долго смотрел на мясо. В его сознании бились два инстинкта: первобытная подозрительность и древний закон дэргов — тот, кто делит с тобой добычу и не просит ничего взамен, не может быть врагом в этот час. Дикарь медленно, контролируя каждое движение, подался вперёд. Он не стал брать мясо руками. Он резко, по-звериному наклонился и выхватил зубами самый крупный кусок, продолжая следить за дроу из-под лобья. Каланерил не шелохнулся. Он лишь едва заметно расслабил плечи и кивнул. — Вот и отлично, — тихо сказал дроу, поднимаясь. — Набирайся сил, дикарь. Нам обоим предстоит долгая война за то, чтобы просто дышать. Фера проводил его взглядом, опустив голову к миске. Зверь внутри него всё ещё глухо ворчал, но впервые за полгода этот рык не был наполнен слепой, безнадёжной яростью. Это было согласие временного перемирия. Спаситель с лунными глазами только что сделал первый шаг по тропе, которая вела в самое охраняемое место в душе дэрга — в его новую, пока ещё крошечную пакафола.

–––

Два месяца. Шестьдесят дней высокоранговых эльфийских салок, где ставкой была целостность пальцев Каланерила. Каждое утро начиналось одинаково. Дроу заходил в комнату с дымящимся отваром целебных трав и чистыми полосками ткани, а из угла раздавалось утробное, вибрирующее рычание. Фера следовал за каждым движением Каланерила, как взведённый капкан. Стоило беловолосой руке потянуться к воспалённому шраму на боку дэрга, как воздух рассекал резкий, яростный щелчок челюстей. Клац! Но Каланерил уже отдергивал руку. Столетия эльфийской грации и рефлексы, отточенные выживанием в Подземье, делали своё дело. Дроу мягко уклонялся, уводил ладонь в сторону и с тихим вздохом качал головой. — Ты предсказуем, дикарь. Слева заход был лучше. Дрессировка никогда не была коньком Каланерила. В Подземье диких зверей ломали жестокостью, голодом и магией плетей. Но дроу не хотел ломать Феру. Он понимал: этот яростный оскал — всё, что осталось у дэрга от его гордости. Стоит отнять у него право огрызаться, и он просто угаснет, превратившись в безвольную куклу. К тому же, Каланерилом двигал чистый прагматизм, смешанный с тихой грустью. Эльфы живут веками. Для Каланерила два месяца были песчинкой в часах. Но он знал, что шифтеры — существа с короткой, бурной, сгорающей как факел жизнью. На Барее они едва доживали до седин, а в неволе и вовсе гибли молодыми. У Феры просто не было времени на многолетнюю вражду. Каланерил мысленно подгонял себя: «Я должен успеть поставить его на ноги. Он должен успеть пожить свободным, пока его внутренний костер не прогорел». Поэтому дроу терпел. Ритуал «Не будь покусан» стал их странным, извращённым языком общения. Фера пытался укусить не ради того, чтобы убить (иначе он бы бросался всем телом), а чтобы обозначить границы. Каланерил уворачивался, показывая, что уважает эти границы, но раны всё равно обработает. Переломный момент наступил на исходе второго месяца, дождливым и сырым вечером. Фера лихорадило. Старый глубокий порез на плече, оставленный орочьим топором ещё на арене, загноился. Дикарь тяжело дышал, уткнувшись лбом в стену, его тело била крупная дрожь. Когда Каланерил приблизился с зажжённой лучиной и банкой жгучей мази, Фера даже не поднял головы — лишь глухо, почти жалобно рыкнул и по привычке, на одном инстинкте, клацнул зубами в сторону эльфа. Но в этот раз движения были медленными. Каланерил легко перехватил запястье Феры, прижимая его к полу, а второй рукой быстро, но аккуратно нанёс мазь на рану. Дэрг дёрнулся от резкой боли, вскинул голову, его жёлтые глаза расширились. Свободной рукой он наотмашь полоснул когтями, но Каланерил даже не шелохнулся. Когти дроу остановились в миллиметре от горла эльфа. Каланерил смотрел прямо в зрачки Феры — спокойно, открыто, без тени страха или торжества победы. На его лице отражалась только глубокая, бесконечная концентрация. — Всё, — тихо сказал дроу, отпуская его руку и заматывая плечо чистым бинтом. — Самый грязный шрам чист. Больше гореть не будет. Фера замер. Его челюсти были приоткрыты, готовые сомкнуться на шее длинноухого. Он чувствовал, как чужая мазь начинает приятно холодить воспалённую кожу, унимая огонь лихорадки. Чужак победил в их двухмесячной игре. Он поймал его. Он мог убить его прямо сейчас. Но вместо этого Каланерил просто встал, собрал миски и повернулся спиной — подставив под удар свою незащищённую шею. Абсолютное, почти безумное доверие. Дикарь медленно закрыл пасть. Зверь внутри него впервые за два месяца не зарычал, а издал короткий, озадаченный вздох. Игра закончилась. Великий и гордый ритуал «Не будь покусан» дал сбой, уступив место чему-то гораздо более пугающему для дикого дэрга — осознанию, что этот эльф действительно готов делить с ним одну судьбу. Этот момент стоил каждого из шестидесяти дней опасных салок. Каланерил замер на пороге, так и не дойдя до кухни. В руках тихо звякнули пустые баночки из-под мазей. На мгновение ему показалось, что от сырого, пронизывающего ветра за окном у него зашумело в ушах, но нет — в комнате по-прежнему стояла тишина, нарушаемая лишь тяжелым, прерывистым дыханием выздоравливающего дэрга. «Сп... спа-сы-бэ». Дроу медленно повернул голову. Фера сидел на своём ложе из шкур, всё ещё нахмуренный, тяжело дышащий. Он выглядел так, словно только что совершил самый сложный маневр в своей жизни — словесный кульбит, который дался его дикому, непривычному к мягким звукам языку тяжелее, чем выживание на арене. Его жёлтые глаза испуганно и одновременно выжидающе блестели в полумраке. Он ждал реакции. Каланерил почувствовал, как где-то глубоко в груди, под слоями застарелой циничности и обиды на весь мир, разливается непривычное, щемящее тепло. За свою долгую эльфийскую жизнь он слышал тысячи «спасибо». Ему изысканно кланялись лицемерные вельможи, рассыпаясь в любезностях, за которыми скрывалось брезгливое желание поскорее вымыть руки после общения с «тёмным». Ему бросали дежурные слова сквозь зубы спасённые им торговцы, тут же испуганно сжимая кошельки. Все эти слова были пустыми, фальшивыми, выученными ради приличия. А это корявое, полузвериное «спа-сы-бэ» от дикаря, который ещё вчера искренне пытался откусить ему пальцы, было настоящим. Оно пахло честностью. Это было признание: «Ты лечишь меня. Мне больно, но я вижу, что ты не враг. Я принимаю тебя». — Отлично, Фера, — тихо, стараясь не спугнуть это хрупкое мгновение резким звуком, ответил Каланерил. На его губах играла самая искренняя улыбка за последнее столетие. — Очень хорошо. Почти без акцента. Дэрг заметил, как разгладились морщинки у глаз дроу, и сам едва заметно расслабил плечи. Его клыкастый рот снова дёрнулся — на этот раз в подобии неумелой, зеркальной улыбки. Зверь внутри него одобрительно повёл ушами: вожак этой маленькой стаи был доволен. Каланерил наконец шагнул на кухню, чувствуя, как с плеч спадает огромный невидимый груз. Теперь он знал наверняка. Шифтеры действительно живут меньше эльфов, их век короток и опасен. Но этот конкретный дикарь точно не собирался умирать в четырёх стенах. Он учился. Он цеплялся за эту новую жизнь зубами и когтями. И впервые за долгое время Каланерил подумал, что, возможно, они оба ещё увидят Барею.

–––

Фера больше не напоминал загнанного в угол, умирающего зверя. Теперь он походил на молодого хищника, который впервые выбрался из тёмной родительской норы и с удивлением обнаружил, что мир вокруг огромный, странный и полный запахов. Его шаги были абсолютно бесшумными. Каланерил, обладавший чутким эльфийским слухом, поначалу даже вздрагивал, когда оборачивался и обнаруживал прямо за своей спиной массивную, бесшумную фигуру дэрга. Фера передвигался на полусогнутых ногах, низко опустив голову и непрерывно двигая ноздрями. Его вселенная теперь состояла из запахов. Он принюхивался ко всему: к деревянным ножкам стола, к железному замку на сундуке, к сохнущим пучкам трав. Тканевые занавески на окнах он изучал минут десять, осторожно трогая их кончиком когтя и вдыхая аромат уличной пыли. Но самым сложным испытанием для дикаря стали вещи цивилизованного мира. Они были хрупкими. Слишком хрупкими для того, кто привык иметь дело только с камнями, костями и вековыми деревьями Бареи. Дзинь! Маленькая глиняная солонка, которую Фера неосторожно задел своим массивным плечом, полетела на пол и раскололась. Дикарь мгновенно отпрянул. Его тело сжалось, зубы по привычке обнажились в защитном оскале. Но в жёлтых глазах, устремлённых на Каланерила, не было агрессии. Там застыл чистый, первобытный испуг. На арене за любую порчу имущества или неповиновение следовал сильный удар плетью по морде. Фера замер, ожидая, что сейчас беловолосый достанет оружие или начнёт кричать. Каланерил, сидевший за столом с книгой, медленно перевел взгляд с осколков на испуганного великана. Он вздохнул — мягко, без капли злости — и закрыл фолиант. — Это просто глина, Фера, — спокойно сказал дроу, поднимаясь. — Земля. Она не живая. Мне она не дорога. Фера не шевелился, продолжая следить за руками эльфа. Каланерил подошёл, спокойно нагнулся и собрал черепки, шурша ими в ладони. Затем он посмотрел на дэрга и, чтобы закрепить урок, аккуратно взял со стола ещё одну мелкую плошку и... просто разжал пальцы. Бах! Плошка разбилась. Жёлтые глаза дэрга округлились до размеров тех самых плошек. Он посмотрел на осколки, потом на дроу. Его брови смешно поползли вверх. Чужак только что сам уничтожил свою вещь. Зачем? — Видишь? Была вещь — и нет вещи. Ничего страшного не случилось, — Каланерил едва заметно улыбнулся. — Ты сильнее этих стен, дикарь. Тебе нужно учиться контролировать своё тело здесь. Но я не стану бить тебя за разбитую посуду. Фера медленно выдохнул. Напряжение покинуло его плечи. Он подошёл ближе, опустился на корточки рядом с эльфом и осторожно, едва касаясь, ткнул носом один из осколков. Пахло обожжённой грязью. — Зем-ля, — глухо повторил дэрг, словно проверяя слово на вкус. — Да. Земля, — подтвердил Каланерил. Через пару дней история повторилась, но уже с медным подсвечником. Фера случайно свалил его, когда пытался рассмотреть, откуда берётся огонь. Подсвечник с грохотом покатился по полу. Дикарь снова вздрогнул, но в этот раз уже не оскалился. Он замер и вопросительно, с лёгким оттенком вины, посмотрел на дроу. Каланерил даже не поднял головы от своих записей. — Подними и поставь на место, громила, — лениво отозвался эльф. Фера нахмурился, сопя от усердия, подхватил тяжёлую медяшку двумя пальцами, словно это была хрупкая бабочка, и с ювелирной точностью водрузил обратно на комод. После чего гордо расправил грудь и издал короткий, довольный клёкот.

–––

Процесс «приручения» дома шёл полным ходом. Фера медленно, шаг за шагом, отвоевывал у своего страха жизненное пространство, а Каланерил с тихой радостью наблюдал, как дикий зверь превращается в полноправного хозяина этого маленького, скрытого от чужих глаз убежища. Если с разбитой посудой Каланерил ещё как-то справлялся, то кулинарный этикет и высокая мода Бареи в исполнении Феры едва не довели хладнокровного дроу до нервного тика. Попытка научить дэрга пользоваться ложкой провалилась в первый же день. Фера покрутил в массивных пальцах этот странный металлический предмет, попробовал на зуб, презрительно фыркнул и... чуть не проглотил вместе с мясом. Вилка и вовсе была воспринята как скрытое оружие чужаков, которым Каланерил почему-то тыкал в мирную еду. После недели упорных боев, когда каша оказывалась где угодно, только не во рту дикаря, дроу сдался. Прогрессом и абсолютной победой цивилизации Каланерил посчитал то, что Фера хотя бы перестал опускать всю свою клыкастую морду прямо в миску, пачкая уши и нос. Теперь он цивилизованно брал посудину обеими руками и с громким, утробным урчанием пил суп через край, вылавливая куски мяса пальцами. С этим дроу был готов мириться. В конце концов, в Подземье некоторые благородные дома на пирах вели себя не сильно чище. Но вот одежда... Одежда стала полем настоящей тотальной войны. Каланерил, уставший смотреть на обилие шрамов на мускулистом теле своего сожителя, попытался выдать ему свободную рубаху и штаны из плотного хлопка. Фера честно попытался их надеть. Ровно на три секунды. Потом началось подлинное безумие. Дикарь завертелся на месте, пытаясь поймать зубами собственный рукав, запутался в штанинах, зарычал от нахлынувшей клаустрофобии и в один мощный рывок превратил одежду в кучу живописных лоскутов. Ткань, сковывающая движения, казалась ему аналогом тех самых цепей на арене. — Тес-но! — яростно рычал Фера, тяжело дыша среди обрезков хлопка. — Не бежать! Не бить! Плохо! В итоге компромисс был найден в закромах самого Каланерила. Кожаная набедренная повязка, широкая и прочная, стала для дэрга вершиной стиля, комфорта и практичности. В ней он чувствовал себя полноценным воином, готовым в любую секунду прыгнуть на врага. Его совершенно не волновало, что в таком виде он щеголяет по дому практически голым — для дэргов это было естественным состоянием. А вот вопрос обуви Фера закрыл лично, раз и навсегда. И весьма радикально. Когда Каланерил принёс ему добротные, сшитые на заказ кожаные сапоги, дикарь посмотрел на них с глубочайшим подозрением. Он засунул внутрь лапу, пошевелил пальцами, которые оказались намертво заперты внутри душной кожи, и на его лице отразилось такое искреннее отвращение, что дроу сразу всё понял. Стоило Каланерилу отвернуться к очагу, как за его спиной раздался характерный, сочный хруст. Хрясь. Хруст. Мям. Дроу медленно обернулся. Фера сидел на полу, довольно урча, и с упоением разгрызал подошву второго сапога на мелкие кусочки. От первого остались лишь жалкие лохмотья и пара медных гвоздиков, которые дикарь брезгливо выплюнул на пол. Заметив взгляд эльфа, Фера замер с куском каблука в зубах, на всякий случай прижал уши, но обувь из пасти не выпустил. Каланерил закрыл лицо ладонью и тяжело, мучительно выдохнул сквозь пальцы. — Ну конечно, — неживым голосом произнёс дроу. — Зачем носить обувь, если её можно съесть. В ней ведь так мало дубильных веществ и так много вкуса. Фера, поняв, что бить его снова не будут, сыто рыкнул, выплюнул недожёванный каблук и демонстративно похлопал своей широкой, мозолистой и абсолютно голой ступней по полу. Его подошвы были прочнее любой человеческой обуви — они привыкли к раскалённым камням вулкана Бэалфьери. Запирать такую силу в шкуры умерших животных дэрг считал высшим проявлением трусости и глупости пришлых. Каланерил лишь молча смел остатки дорогой обуви в мусорное ведро. План по превращению дикаря в приличного горожанина трещал по швам, но, глядя на довольную, свободную морду Феры, дроу поймал себя на мысли, что этот упрямый шифтер, возможно, прав. В мире, который пытается тебя обуздать, лучше оставаться босым, голодным до свободы и чертовски опасным. Со временем Каланерил поймал себя на мысли, что его жизнь теперь удивительно похожа на будни хозяина огромного, смертоносного, но преданного пса. Из тех редких и дорогих пород, что заводят себе безумные короли ради охраны. Куда бы ни шёл дроу, за ним следом беззвучно тянулась массивная тень. Стоило Каланерилу сесть за стол переписывать свитки, как у его бедра раздавался тяжёлый, глубокий выдох. Фера ложился прямо на пол, устраивая тяжёлую голову на лапах, и просто смотрел. Его жёлтые глаза провожали каждое движение пера. Когда Каланерил шёл на кухню, Фера поднимался и плавно, словно на шарнирах, следовал за ним, едва не притираясь плечом к стене. Каланерил уже перестал вздрагивать, оборачиваясь. Это сопящее, заинтересованное присутствие за спиной стало новым ритмом его дома. Для дроу — существа, выросшего в Подземье, где личное пространство защищают кинжалами и ядом, а прикосновение без разрешения означает попытку убийства — такая близость поначалу была дикой. Менталитет эльфов требует дистанции. Они холодны, отстранены и берегут свои границы. Но Фера не знал эльфийских приличий. На Барее, в племени пакафола, дэрги спали плотными кучами, грея друг друга в суровые северные ночи и делясь силой. И теперь, признав в Каланериле свою новую, крошечную стаю, дикарь неосознанно стремился быть как можно ближе к единственному близкому существу. Самым удивительным открытием для Каланерила стал исходящий от Феры жар. Дэрги были рождены в недрах вулкана Бэалфьери и благословлены огнедышащей саламандрой, и кровь в их жилах буквально кипела. Температура тела шифтера была значительно выше, чем у любого человека, а уж тем более — чем у прохладного, как ночной гранит, дроу. Когда Фера устраивался на полу у ног Каланерила, от его мускулистого тела волнами шло ощутимое, живое тепло. В сырые, дождливые вечера, когда камин в старом доме не справлялся с промозглым сквозняком, это было даже приятно. Дроу, вечно зябнувший в этом поверхностном мире, ловил себя на том, что специально задерживается у стола подольше, позволяя этому природному «очагу» греть его колени. Иногда, увлекшись чтением, Каланерил забывался и ронял руку вниз. Его тонкие, тёмные пальцы утыкались в жесткую, горячую шею дэрга, прямо над шрамом от ошейника. В первый раз дроу испуганно отдернул руку, ожидая, что шифтер перекусит ему запястье. Но Фера лишь приоткрыл один жёлтый глаз, издал глухое, вибрирующее и удивительно довольное урчание, похожее на рокот закипающего котла, и ещё плотнее прижался головой к колену эльфа. Ему, привыкшему к вечному холоду каменной арены и сырости одиночества, это мимолётное прикосновение прохладных пальцев дроу тоже приносило покой. Каланерил мягко улыбнулся, глядя сверху вниз на спящего гиганта. Два месяца назад этот зверь исходил кровавой пеной и пытался его растерзать. А сейчас он лежал здесь, живой обогреватель Бареи, доверчиво подставив незащищённую шею под ладонь своего спасителя. В мире, где их обоих ненавидели и презирали, эта невольная, горячая близость двух изгоев постепенно становилась прочнее любых клятв и законов цивилизации. Стая из двух выживших крепла с каждым общим выдохом.

–––

Одиночество — это броня, которую Каланерил ковал веками. В Подземье, а затем и наверху, среди людей, он привык к тому, что его кровать всегда оставалась холодной, простыни — безупречно расправленными, а ночи — тихими и полными настороженного ожидания удара в спину. Он и сам не заметил, как эта броня начала плавиться под чужим, первобытным жаром. Всё происходило слишком плавно, словно смена сезонов. Сначала Фера просто сидел в углу. Потом занял коврик у стола. А затем... затем дикарь окончательно перестал помещаться в тесные рамки отведённого ему пространства. Жизнь дроу, когда-то напоминавшая строгий, холодный эльфийский манускрипт, вдруг оказалась исписана размашистыми, горячими следами когтей. Вечера изменились первыми. Теперь Каланерил не просто читал в тишине — он читал вслух. Его тихий, певучий голос журчал в полумраке комнаты, выводя строчки старинных баллад или хроник. Он знал, что Фера не понимает и половины слов, но дикарю это было и не нужно. Большой зверь укладывал массивную голову прямо на колени дроу, шумно выдыхал и прикрывал янтарные глаза. Каланерил читал, чувствуя, как под его ладонью мерно вздымается горячая, шрамированная холка, а ритмичный рокот закипающего котла в груди дэрга постепенно замедляется, переходя в глубокий сон. А потом пришлось капитулировать и ночам. В одну из особенно промозглых, сырых осенних ночей, когда город накрыло ледяным туманом, Каланерил проснулся от странного ощущения тяжести. Одеяло поползло вниз, а сбоку в постель бесшумно и упрямо протиснулось что-то огромное, напоминающее раскалённую каменную глыбу. Фера просто пришёл туда, где было его племя. Ему было холодно одному на полу, а закон пакафола гласил: стая спит вместе. Дроу хотел было возмутиться, толкнуть дикаря в бок, но... тепло, исходившее от шифтера, было слишком манящим. Каланерил, вечно зябнувший в этом поверхностном мире, со вздохом уткнулся носом в жёсткое, горячее плечо дэрга. В ту ночь он впервые за столетие спал без кошмаров. Бешеное, быстрое сердцебиение Феры в грудной клетке, стучавшее вдвое быстрее эльфийского, парадоксальным образом дарило абсолютный покой. Это был ритм самой жизни, бьющий через край. Очень скоро Каланерил поймал себя на мысли, что больше не может спать один. Он привык засыпать в кольце этих тяжёлых, невероятно сильных рук, которые на арене ломали кости оркам, но здесь, в постели, обнимали дроу с удивительной, пугающей осторожностью — словно хрупкую стеклянную игрушку. В этих крепких объятиях Каланерил чувствовал себя в такой безопасности, какой не знал никогда в жизни. Ни одна стена, ни один клинок не защитили бы его лучше, чем этот преданный зверь. Правда, у этой идиллии была своя, весьма специфическая цена. Каждое утро Каланерила теперь начиналось одинаково. Стоило первым лучам солнца пробиться сквозь занавески, как над его лицом нависала огромная клыкастая морда. Фера просыпался раньше. И, ведомый глубинными инстинктами заботы о соплеменнике, принимался за утренний ритуал. Шорк. Шорк. Шорк. Длинный, шершавый, горячий язык дэрга методично и тщательно проходился по лицу, лбу и волосам дроу. На языке Феры это было высшим проявлением любви и чистки «шерсти» внутри пакафола. Каланерил просыпался, отплёвываясь, пытаясь отпихнуть эту тяжеленную заспанную морду, которая в ответ лишь довольно и сыто урчала. — Фера, прекрати... Клянусь Андерком, перестань, — смеясь и ворча одновременно, выдыхал дроу, упираясь ладонями в широкую грудь шифтера. — Я эльф, а не твой щенок! Дикарь отстранялся, шумно фыркал прямо ему в лицо, пуская слюни, и на его клыкастом рту расплывалась самая довольная, гордая улыбка. Каланерил со вздохом поднимался с постели и шёл к зеркалу. Зрелище каждый раз было монументальным: его некогда шелковистые, идеально прямые белоснежные волосы теперь торчали во все стороны дикими, склеенными и закрученными вихрями. «Прическа от Феры» прочно вошла в его утреннюю рутину. Смывая следы чужой заботы у таза с водой, Каланерил смотрел на свое отражение и улыбался. Его жизнь больше не была одинокой. В ней появился хаос, разбитая посуда, шерсть на одежде и корявое «спа-сы-бэ». Но вместе с этим в неё вернулся смысл. Смотря на то, как Фера сладко потягивается на его кровати, дроу понимал: они оба были сломаны миром, но здесь, в этой комнате, они собирали друг друга заново.

–––

Вся зимняя стужа, вывшая за окнами их маленького убежища, прошла под знаком тихой, кропотливой работы. Снежные бури заметали улицы города, а внутри, у раскалённого очага, ковалась новая связь — уже не просто между спасителем и зверем, а между двумя мыслящими, чувствующими существами. Грань, отделявшая дикого зверя от гуманоида, окончательно стерлась для Каланерила, когда Фера впервые заговорил не просто отдельными корявыми словами, а целыми, осмысленными фразами. Оказалось, что за пугающим фасадом из клыков и шрамов скрывался удивительно живой, пытливый ум. Дэрг оказался невероятно прилежным учеником. Он часами сидел над свитками, смешно хмуря густые брови и сдвигая челюсти от усердия. Он ловил каждый звук, срывающийся с губ дроу, и с благоговением, как священную заповедь, повторял за своим обожаемым учителем правила грамматики и чуждые его гортани слова. В эти моменты в его жёлтых глазах светилось такое безграничное уважение и преданность, что у Каланерила щемило сердце. Правда, ментальная нагрузка давалась дикарю тяжелее, чем многочасовой бег по горам. Его первобытный мозг, привыкший полагаться на рефлексы и инстинкты, быстро перегревался от сложной вязи букв. Нередко их уроки заканчивались одинаково. Вот Фера усердно пытается разобрать заковыристое слово, шевеля губами, а в следующее мгновение его веки тяжелеют, массивное тело начинает покачиваться, и он с глухим стуком роняет голову прямо на раскрытую книгу, мгновенно проваливаясь в глубокий, беспробудный сон на середине полуслова. Каланерил каждый раз тихо, устало выдыхал. Но в этом вздохе не было раздражения — только бесконечная, щемящая нежность. Он протягивал руку и мягко, осторожно гладил жёсткие, огненно-красные волосы дэрга, перебирая пальцами непослушные пряди. Каланерил ловил себя на парадоксальной мысли: эта огромная, смертоносная машина для убийств, способная голыми руками разорвать пополам тренированного гладиатора, сейчас выглядела настолько трогательной и беззащитной, что это казалось почти нереальным. Дроу аккуратно, чтобы не задеть когтями нежные страницы, вытаскивал тяжёлые фолианты из-под массивных рук Феры. Закрывал книги, тушил лишние свечи, оставляя лишь мягкий отсвет угасающего камина. Сил уходить на кровать не было, да и не хотелось. Каланерил устало опускался на шкуры рядом со своим спящим великаном, приваливался спиной к его надёжному, горячему плечу и закрывал глаза. Комнату наполняло тяжёлое, размеренное дыхание Феры, мерный стук его сильного сердца и мягкое тепло, струящееся от его кожи. Удивительно. Странно. Неправильно с точки зрения любого эльфийского мудреца. Этот безумный сгусток первобытной энергии, ворвавшийся в его дом с рычанием, кровью и тоннами хаоса, перебивший посуду и сожравший обувь... именно он принёс в вечно холодную, одинокую жизнь дроу долгожданный покой. И совершенно новое, незнакомое ранее чувство — абсолютную, непоколебимую защищённость. Мир за стенами дома мог по-прежнему ненавидеть их, бросать камни в окна и исходить предвзятой злобой. Но здесь, засыпая под защиту этого горячего, преданного существа, Каланерил впервые за сотню лет знал: его спина прикрыта. И эта пакафола из двух изгоев выдержит любую бурю.