Снег на ресницах

Глава третья. Страх и забота.

"Иногда самое трудное — не бояться, а продолжать, когда страшно до дрожи."

Первые две недели Чимин жил в постоянном страхе. Он просыпался каждое утро с одной и той же мыслью, которая билась в голове, как загнанная птица: сегодня он уйдёт. Или убьёт меня. Или я умру от страха. Его зверь внутри сжался в тугой комок, прижал уши и дрожал. Он не высовывался, не скулил, не пытался понять — он просто прятался, забиваясь в самый дальний угол сознания, туда, где было темно и тихо. Чимин чувствовал его страх. И свой собственный. Они сливались в одно ледяное, липкое чувство, которое скручивало живот и не давало дышать полной грудью. Он боялся подойти к альфе. Боялся заговорить с ним. Боялся даже дышать слишком громко — казалось, любой звук может разбудить в нём зверя, который набросится и разорвёт его на части. Каждое утро Чимин просыпался в углу, где сворачивался калачиком, и первым делом смотрел на лавку. Альфа был там. Всегда там. Неподвижный, бледный, с закрытыми глазами. Иногда Чимин подкрадывался к нему, чтобы проверить, дышит ли он. Он прикладывал свою маленькую ладонь к широкой груди и замирал, чувствуя слабые удары сердца. Потом выдыхал, отступал в угол и снова дрожал. Он не знал, когда альфа проснётся. Не знал, в каком настроении он будет. Не знал, убьёт ли он его на этот раз. Но он знал, что должен помогать. Даже если боится до дрожи. Даже если руки трясутся так, что он не может завязать бинт. Даже если сердце колотится где-то в горле. Он не мог позволить альфе умереть. Не мог позволить себе снова остаться одной. И каждый раз, когда Юнги терял сознание от боли — а это случалось часто, слишком часто, — Чимин подползал к нему. На четвереньках, боясь встать в полный рост. Он менял повязки, смывал кровь, поил водой, кормил бульоном из зайца, который успел сварить в тот первый день. И снова отползал в угол. Он делал это снова и снова. Каждый день. Каждую ночь.

***

Чимин почти не спал. Он задремывал урывками, сидя в углу, прислонившись спиной к стене, но любое движение альфы — даже простое дыхание — заставляло его вздрагивать и открывать глаза. Он так боялся, что забывал, как выглядит безопасность. Он боялся даже собственной тени, которая прыгала по стенам от света печи. Ему казалось, что альфа может проснуться в любой момент и наброситься на него. Что он зарычит, ударит, оттолкнёт снова. И всё равно Чимин вставал каждое утро, растапливал печь, варил кашу или бульон — мясо почти кончилось, и он экономил каждую крошку — и ждал. Ждал, когда альфа проснётся. Ждал, что будет дальше. Его длинные светлые волосы, обычно аккуратно собранные в хвост, теперь висели спутанными прядями. Он перестал их заплетать — руки слишком дрожали, чтобы возиться с резинкой. Иногда он отбрасывал их с лица нетерпеливым движением, и они снова падали, закрывая глаза. Он не обращал внимания. Всё его внимание было приковано к альфе. Его зверь внутри был молод и труслив. Он скулил при каждом рыке альфы, при каждом резком движении. Чимин чувствовал, как его внутренний волк сжимается, старается стать меньше, незаметнее. Он был слишком слаб, чтобы защитить себя. Слишком напуган, чтобы бороться. Но когда альфа терял сознание, когда его дыхание становилось прерывистым и слабым, зверь внутри Чимина затихал. И на его место приходило что-то другое. Упрямое. Твёрдое. Бесстрашное. То самое, что заставило его тащить альфу через сугробы. То, что не давало ему сдаться. — Я не дам тебе умереть, — шептал Чимин, перевязывая рану. — Даже если ты ненавидишь меня. Даже если я боюсь тебя. Ты не умрёшь.

***

Однажды утром Чимин стоял у печи и варил кашу. Он не спал уже третью ночь подряд. Глаза слипались, руки дрожали так сильно, что он едва держал ложку. Он не знал, когда Юнги проснётся. Не знал, что он сделает. Его зверь внутри скулил и трясся, прижимая уши к голове. Альфа был слишком большим, слишком злым, слишком опасным. Каждое утро Чимин просыпался с мыслью, что сегодня — последний день. Что сегодня альфа убьёт его, и всё закончится. Он помешивал кашу и смотрел на огонь, не видя его. Светлые волосы упали на лицо, и он не отбросил их — просто не было сил. — Ты всё ещё здесь, — раздался голос сзади. Чимин вздрогнул так сильно, что чуть не уронил горшок. Он обернулся, и его сердце пропустило удар. Юнги сидел на лавке. Он смотрел на Чимина — холодно, тяжело, с ненавистью. Его глаза были узкими, губы сжаты в тонкую линию. Даже сидя, он был выше Чимина. Широкие плечи заполняли собой половину избы, делая её маленькой и тесной. Чимин вжал голову в плечи. Ложка выпала из руки и стукнулась об пол. Он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле, и из него вырвался только сдавленный писк. — Ты всё ещё здесь, — повторил Юнги. Его голос был низким, хриплым, злым. — Я же сказал тебе убираться. Чимин опустил голову. Он не мог смотреть в эти глаза. Слишком страшно. Слишком холодно. — Я... — начал он, но голос снова сорвался. Он сглотнул, сжал пальцы в кулаки, пытаясь унять дрожь. — Я не могу уйти. Ты ранен. Ты не выживешь без помощи. И это мой дом. Куда мне уйти? Юнги зарычал. Низко, гортанно. Чимин вздрогнул и отшатнулся, прижимаясь к печи. Жар обжигал спину, но он не чувствовал — только страх. Страх, который заполнял всё его существо, не давая дышать. — Я не просил тебя помогать! — прорычал Юнги. — Убирайся! Я не хочу тебя видеть! Чимин поджал губы. Слёзы потекли из его глаз — горькие, беззвучные. Он попытался сдержать их, но не смог. Они текли по щекам, капали на грязный тулуп, оставляя мокрые пятна. — Я... я просто хотел помочь, — прошептал он. — Я никому не желаю зла. Я просто... я не хочу, чтобы ты умер... Он поставил горшок с кашей на стол — руки дрожали так сильно, что он чуть не уронил его — и выбежал из избы.

***

Снег встретил его холодом, который тут же впился в кожу. Чимин не надел ни шапки, ни шарфа. Он просто выбежал, захлопнув дверь, и рухнул на крыльцо, поджав ноги и обхватив себя руками. Он сидел на холодных досках и плакал. Плакал тихо, чтобы никто не услышал. Слёзы замерзали на ресницах, на щеках, на подбородке. Он вытирал их рукавом, но они текли снова. Он не понимал, почему этот человек такой злой. Почему он ненавидит его, хотя он просто хотел помочь. Почему он отталкивает его, хотя он спас ему жизнь. Он никому не желал зла. Он никогда не причинял боли. За что его так ненавидят? — Почему? — прошептал он в пустоту. — Почему все меня ненавидят? Почему я всегда один? Снег падал на его лицо, смешиваясь со слезами. Он замёрз, но не чувствовал холода. Только пустоту. Только боль. Только отчаяние. Он сидел так целый час. Может быть, больше. Он не знал. Время остановилось, застыло вместе с ним на крыльце. Он смотрел на белый, бесконечный снег, и ему казалось, что он сам становится снегом. Холодным. Пустым. Неживым. — Я не хочу быть одиноким, — прошептал он, и голос его сорвался. — Я не хочу быть одиноким... пожалуйста... Но никто не ответил. Только ветер.

***

Через час он замёрз настолько, что руки перестали слушаться. Он понял, что если не вернётся в избу, то умрёт. Замёрзнет на крыльце, как бездомный щенок. Он встал, шатаясь, и толкнул дверь. В избе было тепло. Печь гудела, распространяя по комнате уютный жар. Чимин медленно разделся — валенки, мокрый шарф, тулуп — и повесил сушиться у печи. Юнги лежал на лавке, закрыв глаза. Но Чимин знал, что он не спит. Он видел, как напряжены его плечи, как сжаты челюсти. Он чувствовал его настороженность, его готовность к атаке. Чимин тихо подошёл к столу, взял горшок с кашей — она уже остыла, но всё ещё была съедобна — и поставил рядом с лавкой. — Я поставил еду, — прошептал он. — Ты можешь не есть. Но она здесь. Если захочешь. Юнги молчал. Чимин отступил в угол, сел на пол, обхватив колени руками, и уткнулся в них носом. Его длинные светлые волосы упали на лицо, пряча его от всего мира. Он сидел в углу и слушал дыхание альфы. Ровное, глубокое. Живое. И это было всё, что ему было нужно.

***

Время шло. Дни смешивались в один бесконечный поток страха, голода и боли. Чимин почти не ел — отдавал всё альфе. Он экономил каждую крошку, каждую ложку бульона. Мясо кончилось через неделю. Осталась только каша, гречка и немного муки. Он варил жидкую кашу, делил её на двоих, и чувствовал, как внутренний волк слабеет с каждым днём. Но он не сдавался. Каждое утро он вставал, растапливал печь, варил еду, менял повязки — когда альфа был без сознания. Он делал всё тихо, незаметно, как мышка. Боялся лишний раз дохнуть, боялся издать хоть один звук. Юнги просыпался редко. Рана заживала медленно, ребра болели, каждый раз, когда он пытался встать или сесть, он терял сознание от боли. Чимин знал, что сломано как минимум два ребра — он видел, как неестественно выпирает бок, когда альфа дышит. Он боялся. Ужасно боялся. Но он помогал. Иногда, когда Юнги был без сознания, Чимин подходил к нему ближе. Садился на корточки рядом с лавкой и смотрел на его лицо. Острые скулы, бледная кожа, чёрные волосы, разметавшиеся по подушке. Во сне он казался почти беззащитным. Почти спокойным. — Кто ты? — шептал Чимин, касаясь кончиками пальцев его лба. — Откуда ты? Почему ты такой злой? Юнги не отвечал. Только дышал — ровно, глубоко, тяжело.

***

Однажды Чимин менял повязку. Он ждал, пока альфа провалится в глубокий сон. Он сидел в углу, прислушиваясь к дыханию, и ждал. Юнги дышал ровно, глубоко, и Чимин решил, что можно подойти. Он на цыпочках подошёл к лавке, присел на корточки и начал аккуратно разматывать старые бинты. Пальцы его дрожали, но он двигался медленно, осторожно, почти не дыша. Рана затягивалась, но всё ещё была красной и воспалённой. Чимин смочил чистую тряпицу в отваре трав и приложил к краям раны. Он старался быть осторожным. Он почти не дышал. Но Юнги проснулся внезапно. Чимин не услышал, как изменилось его дыхание. Не увидел, как дрогнули веки. Он просто почувствовал, как сильные пальцы сжались вокруг его запястья. Чимин пискнул от боли. Пальцы Юнги сжались вокруг его тонкой руки — сильные, грубые, с твёрдыми костяшками. Они сдавили запястье так сильно, что Чимин почувствовал, как хрустят кости. — Я... — выдохнул он, и слёзы брызнули из его глаз. — Я просто меняю повязку... я не сделаю больно... Юнги смотрел на него. Его глаза были мутными, тяжёлыми, полными боли и недоверия. Он смотрел на тонкое запястье в своей руке, на маленькие пальцы, которые дрожали, и на слёзы, катившиеся по щекам омеги. — Ты такой тонкий и маленький, — сказал он хрипло. — Я мог бы сломать тебя случайно. Его голос звучал странно. Не зло, не грубо — скорее устало. Как будто он говорил не Чимину, а самому себе. Как будто удивлялся собственной силе. Чимин сжался ещё сильнее. Он чувствовал, как сильные пальцы сжимают его руку, как они почти перекрывают кровоток. Боль была острой, но он не кричал. Юнги смотрел на него долгую, тягучую секунду. Потом его пальцы разжались. Медленно, неохотно. Чимин отдёрнул руку и отскочил в угол. Он прижимал запястье к груди, тряс его, пытаясь унять боль. На коже уже проступали красные следы — пять отпечатков, которые будут болеть ещё несколько дней и в последствии похоже будет синяк. Юнги смотрел на него. Его взгляд был тяжёлым, усталым. Он перевёл глаза на свою руку, которая только что сжимала тонкое запястье. Потом снова на Чимина. — Ты такой тонкий, — повторил он. — Я мог бы сломать тебя случайно. Чимин сжался ещё сильнее. Он спрятал лицо в коленях, обхватил себя руками и заплакал — громко, разрывисто, как ребёнок. Его маленькие пальцы вцепились в тулуп, побелели от напряжения. Юнги закрыл глаза и отвернулся к стене. Его плечи были напряжены, челюсти сжаты. Ему было стыдно за свою силу — он не привык быть осторожным. Он не привык сдерживаться. Он не привык, чтобы кто-то был таким хрупким. — Просто... не подходи ко мне, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Не подходи. Чимин сидел в углу и дрожал. Он не мог успокоиться. Слёзы текли по его щекам, запястье пульсировало болью, сердце колотилось где-то в горле. Он боялся. Ужасно боялся. Но он смотрел на альфу, на его отвернувшееся лицо, на его сжатые плечи, и знал — он не может оставить его. Даже если он боится. Даже если он сломает ему руку в следующий раз. — Я не подойду, — прошептал он. — Я не подойду. И сжался в комок, пряча лицо в коленях.

***

Они молчали несколько часов. Тишина в избе была такой густой, что её можно было резать ножом. Чимин сидел в углу, обхватив себя руками, и не двигался. Только смотрел на альфу. На его спину, широкую и напряжённую. На длинные чёрные волосы, которые рассыпались по подушке. Юнги лежал неподвижно, но Чимин знал, что он не спит. Он слышал его дыхание — слишком ровное, слишком контролируемое. — Я... — начал Чимин, но голос сорвался. Юнги не повернулся. — Просто... я хочу, чтобы ты знал... — Чимин сглотнул, сжимая пальцы в кулаки. — Я не хочу тебя обидеть. Я никогда не хотел. Я просто... я не могу оставить тебя умирать. Даже если ты ненавидишь меня. Даже если ты убьёшь меня. Юнги молчал. Его плечи были напряжены. — Меня зовут Чимин, — сказал омега тихо. — Я знаю, ты не спрашивал. Но я хочу, чтобы ты знал. Вдруг ты захочешь позвать меня. Или проклясть. Чимин попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой и дрожащей. — Я буду здесь, — сказал он. — Я буду ждать. Пока ты не поправишься. А потом... потом ты уйдёшь. И я останусь один. Как и раньше. Он замолчал, глядя на свои руки. Маленькие, тонкие, с красными следами на запястье. Он коснулся их кончиками пальцев, и боль пронзила руку, заставляя поморщиться. Но он не убрал руку. Смотрел на следы от пальцев альфы и думал о том, какие они большие. Какие сильные. И о том, что он всё равно не уйдёт.

***

Прошла ещё одна неделя. Чимин почти перестал спать. Он сидел в углу, смотрел на альфу и ждал. Ждал, пока тот очнётся. Ждал, чтобы снова попытаться помочь. Его руки дрожали всё сильнее, под глазами залегли тени, но он продолжал. Он менял повязки, когда Юнги был без сознания. Кормил его бульоном, когда тот просыпался — молча, не поднимая глаз. Поил водой, заживлял раны травами. И каждый раз отползал в угол, когда Юнги начинал рычать. Он боялся. Ужасно боялся. Но он не уходил. Он не мог. Однажды ночью Чимин проснулся от того, что альфа метался во сне. Юнги стонал, сжимал край лавки, бормотал что-то неразборчивое. Его лицо было искажено болью, дыхание сбилось. Чимин вскочил, подбежал к нему — страх куда-то исчез, осталась только тревога. — Ты спишь, — прошептал он, касаясь плеча альфы кончиками пальцев. — Ты просто спишь. Всё хорошо. Ты в безопасности. Юнги вздрогнул, открыл глаза и уставился на него. В его взгляде была паника, боль, непонимание. Но не злость. — Где... — начал он, но голос сорвался. — Ты в избе, — сказал Чимин. — Ты в безопасности. Никто тебя не тронет. Ты просто спи. Юнги смотрел на него долгую, тягучую секунду. Потом его глаза закрылись, дыхание выровнялось, и он снова провалился в сон. Чимин сидел рядом, смотрел на его лицо и чувствовал, как слёзы снова подступают к глазам. — Ты не один, — прошептал он. — Я здесь.