Моя милая пустота

Медленно-медленно-медленно гаснет фитиль

И чадит, пустотой заполняя дыхание

Раненое сердце рваное мечется

Уже несколько месяцев бьётся резче

Но оно повешено и всё, что было вечным, повержено ©

      В темнице пахло сыростью и железом, что навевало крайне неприятные представления о реках крови, пролившейся в сих стенах. Дабы развеять или же подтвердить страхи, Вэй Усянь обвёл помещение взглядом. Металла здесь действительно оказалось много: кандалы, цепи, клетки разных размеров. Даже стол и стулья были сделаны из железа.       «Интересно, это ради долговечности? Дерево при такой влажности довольно быстро гниёт. Или чтобы доставить заключённым как можно больше неудобств? На металлическом стуле всяко хуже сидеть, особенно зимой…» — объяснение отвратному запаху нашлось быстро, однако дальнейшая судьба Вэй Усяня была по-прежнему непредсказуема. Ни орудий пыток, ни следов истязаний пока не видно. Откуда же тогда взялись слухи?       В поисках ответа он попробовал иначе взглянуть на имеющиеся предметы: «Хм, а что, если железный стол предназначен для разделки трупов? Или же живых людей…»       Тут на глаза Вэй Усяню попалось нечто, совсем не вписывающееся в общее «убранство» жуткой темницы: «Лохань? И не одна. Кровь отмывать? Её поэтому нигде не видно?» Он так долго и пристально всматривался в содержимое самой обычной хозяйственной тары, что Цзян Чэн не выдержал, сухо пояснив: — Это для казни.       И без того недоумевающий Вэй Усянь оказался окончательно сбит с толку: — Ты топишь преступников в кадушках? Неудобно же… — лицо при этом имел столь наивное, что любого, увидевшего сию невинную мордашку, охватил бы ужас. Да уж, делать такие мрачные предположения без капли неприязни и страха — навык, доступный одному лишь Вэй Усяню.       Цзян Чэн скривился: — Нет, что за зверство? — вернув самообладание, он спокойно объяснил: — Если одежду и тело как следует намочить, то разряд Цзыдянь убьёт мгновенно. Человек даже не успеет почувствовать боли, — Цзян Чэн было закончил речь, но, судя по всему, решил, что Вэй Усянь не заслуживает столь обнадёживающих сведений. Посему добавил с издевательской улыбкой: — По крайней мере, после такой казни ещё никто не жаловался. — Значит, тёмных заклинателей ты всё же убиваешь… — Конечно. Не все люди достойны жизни. Думаю, ты и сам это прекрасно понимаешь, — на сих словах Цзян Чэн вдруг пристально заглянул Вэй Усяню в глаза. Его проникновенный взгляд источал странную, пробирающую до костей тоску. И было совершенно непонятно как трактовать подобное. Вэй Усянь не успел определиться, принимать это высказывание на свой счёт или нет, когда Цзян Чэн продолжил: — К тому же, Орден Юньмэн Цзян не настолько богат, как Ланьлин Цзинь, дабы содержать преступников на пожизненном заключении. Да и я далеко не так великодушен и сострадателен, нежели Цзинь Гуаншань, — при упоминании Ордена Ланьлин Цзинь его голос стал предельно язвительным. Будто Цзян Чэн решил заодно пожаловаться старому другу на неугодную систему правосудия. — А пытки? — Вэй Усянь не знал, зачем спросил об этом.       Он всегда избегал боли: с самого детства, нашкодив, всячески пытался увильнуть от наказаний Госпожи Юй и учителей. Однако, когда дело принимало серьёзный оборот — стоически терпел всё. В конце концов, готов же был распрощаться с рукой ради блага Ордена. Вот и сейчас нужно сжать зубы ради себя и Цзян Чэна. Да, Вэй Усянь боялся, что будет слишком больно, но говорить об этом не смел. Давить на жалость и просить снисхождения попросту мелочно. Если он хочет в дальнейшем наладить отношения с Цзян Чэном, то непременно надо сохранить лицо. Оставалось только надеяться, что новое тело достаточно крепкое, чтобы Вэй Усянь смог вынести муки с достоинством.       Цзян Чэн взял Цзыдянь за рукоять и провёл связанного ей пленника ближе к железной мебели. От стульев действительно веяло неприятным холодом, но Вэй Усянь так устал, что охотно бы сел на один из них, кто бы там на нём не умирал. — Пытки только для тех, кто отказывается говорить, — звучало слишком хорошо. Сулит лёгкую смерть. Цзян Чэн, верно, тоже понял это, посему быстро добавил: — Есть и исключения, куда без этого. Я действительно жесток к людям, к которым у меня личные счёты. Впрочем, ты и сам помнишь военное время, верно? — вот теперь Вэй Усяню и правда сделалось худо. Да, он прекрасно помнил, какие ужасы Цзян Чэн вытворял с Вэн Чао и прочими ублюдками Вэнь… Ведь занимался этим напару с ним. Спокойный тон, с коим Цзян Чэн рассказывал о своих методах, и вовсе заставил сердце зайтись от страха: — В остальных случаях издеваться над каждым третьесортным подражателем Старейшины Илин — пустая трата времени и сил.       Слишком уж эта манера разговаривать была не похожа на вспыльчивого саркастичного шиди, каким его запомнил Вэй Усянь. Холодное безразличие… Если так пойдёт и дальше, то Вэй Усянь просто станет очередным погибшим в застенках тёмным заклинателем. — Садись, — Цзян Чэн отпустил рукоять. Вэй Усянь хотел усесться за стол, ведь только там были стулья, что располагались друг напротив друга, но его остановили: — Не сюда.       Цзян Чэн кивком указал в дальний угол, где находился стул, намертво прикованный к полу. Странно, ведь прочая здешняя мебель не имела таких особенностей. Дождавшись, когда Вэй Усянь сделает как велено, он подошёл поближе, но садиться не торопился. Продолжил стоять. Но теперь, возвышаясь, смотрел на узника с нескрываемым чувством собственного превосходства: — Рассказывай, что ты сделал с Мо Сюаньюем. Где его душа? Уничтожил? Какую технику использовал, что Цзыдянь не смогла изгнать тебя из чужого тела? — Я ни при чём. Меня насильно вытащили с того света. Тело пожертвовали добровольно взамен на исполнение желания. Мо Сюаньюй хотел отомстить и возложил эту обязанность на меня. Ну, а я… Не стал ему помогать. Всё само разрешилось, но это долгая история…       Лицо Цзян Чэна неожиданно изменилось до не узнаваемости. Былое равнодушие сгорело в пламени гнева, словно мотылёк, подлетевший к костру чересчур близко — мгновенно и еле заметно. Ярость тут же преобразила бесстрастного надзирателя в жестокого обвинителя: глаза налились кровью, скрещенные на груди руки резко расцепились, ладони сжались в кулаки. Вэй Усянь едва успел уловить эту перемену, как на него начали орать: — То есть, ты и не думал возвращаться?! Тогда какого хрена строишь из себя провинившегося?! Чего ради плёл про желание выполнить обещание?! Воскрес, дабы из меня, мать твою, шута сделать?!       «Цзян Чэн решил, что я его обманул!» — это осознание было ужасней любой самой изуверской пытки.       Всё внутри Вэй Усяня умерло за короткий миг. Да, решение исполнить обещание пришло случайно, но оно было по-настоящему искренним. А теперь выходило, будто Вэй Усянь всё придумал, лишь бы сохранить себе жизнь. Намеренно сыграл на чувствах Цзян Чэна, воспользовавшись его слабостью. От страха голос сорвался на крик: — Нет, всё не так! — А как? Как, Вэй Усянь? Что, совесть заела? Стыдно стало? Тогда почему бы тебе не встать на колени на могиле моих родителей и не извиниться за всё?       Вэй Усянь именно этого и хотел! Но… Если так легко согласится, то солжёт. Не себе. Цзян Чэну. Он ведь требует взять ответственность за всё произошедшее с Юньмэн Цзян, а Вэй Усянь не мог обесценить дорогие сердцу воспоминания одним махом. Ведь помимо плохого с ним в Пристани Лотоса случилось много хорошего. Очень много. Извинись Вэй Усянь за своё появление в семье Цзян — разве не будет это равносильно сожалениям? Он сожалеет об огромном количестве вещей, но только не о жизни в Юньмэне. И как донести настолько сложные чувства словами? — Я извинюсь. Но не за всё, а только за то, в чём виноват. Ты же понимаешь, нападение на Пристань Лотоса…       Цзян Чэн перебил, не став слушать дальше: — Ох, конечно! Спасибо, что поправил! Куда я без твоего здравомыслия! Ты же у нас жертва обстоятельств! — Вэй Усянь понуро опустил голову. От беспомощности хотелось рыдать, но он даже этого не мог! Не способен ни на слова, ни на чувства! Ни на единую слезу! Ощущение собственной никчёмности давило на горло висельной верёвкой. Уж лучше бы Цзян Чэн его избивал, ибо слушать эту надрывную речь совершенно невыносимо: — Действительно, выходит: Юньмэн Цзян был идеальной целью для демонстрации силы Цишань Вэнь. Никакой другой Орден не мог оказаться на нашем месте, да? Значит, и родители мои умерли совершенно справедливо, исполнив свой долг как правящая семья. И сестра-то погибла, защищая тебя, потому что сама этого захотела, — Цзян Чэн ненадолго прервался. Вэй Усянь оказался не в силах поднять взгляд, но и услышанного было вполне достаточно. Цзян Чэн дышал так громко, часто и тяжело, словно вот-вот заплачет. Или убьёт его. Или всё сразу. Немного успокоившись, Цзян Чэн продолжил. Голос его с крика перешёл на издевательский тон. Стал чуть тише, но гораздо злее: — Дай угадаю, с Цзинь Цзысюанем тоже не всё так просто? Не можешь же ты быть виноват, что ему вздумалось прогуляться на тропе Цюнци перед носом твоего сторожевого пса? Куда ни плюнь — на всё у тебя найдётся оправдание! За что же ты тогда собрался просить прощения? За воровство лотосов с соседних угодий?       Вэй Усянь и не думал оправдываться. Просто понадеялся на благоразумие Цзян Чэна. Потому и упомянул падение Ордена. Ведь после того, как Цзян Чэн пришёл в себя после трагедии, он больше ни разу не поднимал эту тему. Ни разу не обвинял даже в пылу самых ужасных ссор. Только в тот роковой день, когда всё случилось… Тогда в приступе безумия Цзян Чэн чуть не задушил Вэй Усяня. Истошно кричал о всей на свете несправедливости. Вменял в вину спасение Лань Чжаня из пещеры Черепахи-губительницы как одну из причин нападения на Юньмэн Цзян. Проклинал последними словами. Но после… Даже когда мог пристыдить Вэй Усяня за желание уйти из Ордена — не стал давить на совесть. Не упомянул про данное обещание. Отпустил… Значит, где-то в глубине души понимал истинное положение дел. Доверял выбору, хоть и не был с ним согласен. Ныне оба были ужасающе далеки от взаимопонимания, и это разрывало Вэй Усяню душу на части: — Цзян Чэн, я сожалею… — Конечно, ты сожалеешь! В конце концов, у тебя есть сердце! Мне ли не знать о твоих доброте и благородстве! Ты же настолько отзывчивый, что не сумел отказать в помощи даже врагам! Вот только ума не приложу: почему вдруг сейчас вспомнил о данном обещании, раз однажды уже нарушил его? — Цзыдянь на теле Вэй Усяня заискрилась особенно ярко, выдав состояние хозяина с головой. Своим уходом он ранил Цзян Чэна слишком глубоко…       «Часть меня была с тобой всё это время.»       Как же Вэй Усянь жаждал признаться! Так и тянуло рассказать про Золотое Ядро. Тогда бы Цзян Чэн понял его чувства. Не простил (о прощении можно и не мечтать), но хотя бы был чуть менее жесток. Но нельзя. Ни в коем случае. Это же будет словно плата, а Вэй Усянь никогда так не расценивал свою жертву. Когда предложил пересадку — уж точно не думал впоследствии использовать сей поступок как способ решения проблем с Цзян Чэном. Раскрыть секрет, дабы избежать наказания? Чтобы помириться? Да кем он будет после такого!       Вэй Усянь набрался смелости и, взглянув в глаза Цзян Чэну, произнёс, тщательно выверяя каждое слово: — Прости. Я правда виноват. Мне следовало сдержать обещание. — Ты был виноват и раньше! Так что изменилось? — Тогда мне казалось, что у меня нет другого выхода. А потом… — Вэй Усянь не мог подобрать подходящего описания для места, в котором побывал. Ровно как и для своих чувств. Они были чем-то большим, нежели душевные терзания. Обычными словами их не выразить: — Я умер. И у меня появилось достаточно времени, чтобы всё переосмыслить. Я искренне хочу исправить содеянное. — Да разве это возможно? Что ты можешь исправить? Вернешь мне семью, так же, как переродился сам?       Цзян Чэну не нужны были его извинения… Вэй Усянь совершил ещё одну чудовищную ошибку, решив, что сможет искупить вину. Своим самолюбивым желанием он лишь мучает последнего дорогого человека. А бессилием и слабоволием непомерно раздражает. Вэй Усянь просто взял и переложил ответственность за своё существование на другого как последний трус. О чём он только думал, когда поставил себе целью всей новой жизни — помощь Цзян Чэну?! Зачем навязал своё общество?! Почему он так жесток?! И как теперь выбраться из этого кошмара? После перерождения Вэй Усянь нелепо шатался по округе без конкретного плана, а потом, набредя на шиди, взял и сел тому на шею… Проклятье! — Я… Не знаю… — Вэй Усянь оказался застигнут врасплох. Все слова разом кончились. А вот у Цзян Чэна их ещё было навалом: — Уму непостижимо! Как так вышло, что тебе, такому безответственному болвану, дарован второй шанс, а им нет? Неужели ни один из моих покойных родственников этого не заслуживает? Тебя простила сама смерть! А ты даже не можешь нормально распорядиться этим бесценным даром! Что это, если не издевательство?!       «Пусть оскорбляет сколько влезет. Я заслужил подобное отношение, оставив его в неведении. Причинил слишком много боли молчанием…»       Всё время их разговора Цзян Чэн особо и не слушал Вэй Усяня — лишь перебивал и бросался обвинениями. Выглядело будто настоящая драка, только вместо ударов кулаками — слова. И Вэй Усянь стоически терпел подобное «избиение» за неимением другого выхода. Что бы он ни сказал — всё оказывалось бесполезно. Извинения утекали словно вода сквозь пальцы, не принося никакого результата. Цзян Чэну просто нужно было вызвериться. Вдоволь накричаться. Вэй Усянь позволял. Добровольное унижение, но что делать? Наорать в ответ? О, он мог бы. Ещё как! С юности всё их общение сводилось к взаимным колкостям и ехидным перепалкам. Мастерство спора они, воистину, оттачивали вместе, но яви Вэй Усянь сейчас свои навыки, и всему придёт конец. Пока есть надежда, что Цзян Чэн рано или поздно успокоится — нельзя подливать масло в огонь. Да и смысл препираться? Вэй Усянь был согласен почти со всем. Его паршивая кончина — прямое доказательство: Цзян Чэн оказался прав в своих предсказаниях. И сейчас по-своему прав, ибо не знает всех обстоятельств. Какие тут споры… Найти бы силы на простые тусклые ответы. Нужно набраться мужества и рассказать о лежащем на душе: — Мне… тоже их очень не хватает. Я часто вспоминаю… Видимо, это было последней каплей. Что-то в Цзян Чэне сломалось окончательно. Терпение? Вэй Усянь не знал. Но Цзыдянь раскалилась добела. Искры посыпались во все стороны. В местах, где плеть соприкасалась с телом, кожу нестерпимо жгло аж сквозь три слоя одежд. — И ты говоришь об этом МНЕ?! Да что ты вообще можешь знать об одиночестве? — лицо Цзян Чэна исказилось от муки, словно это его пытали допросом, а не Вэй Усяня. — Я скучал по тебе. И я хочу быть рядом, если ты позволишь.       Вот и всё. Вэй Усянь сказал, что только мог. Остались лишь секреты, кои он однажды уже унёс с собой в могилу. Значит, заберёт их и во второй раз. И в третий, и в четвёртый. Столько раз, сколько представится, ведь покой Цзян Чэна ему дороже помилования. Цзыдянь вдруг поменяла хват: кольца легли таким образом, что Вэй Усянь вмиг оказался привязан к железному стулу. Он успел лишь недоуменно оглядеть своё тело и новое положение, в коем то очутилось, как краем глаза увидел в руках Цзян Чэна лохань с водой. — Однажды ты уже доказал, что твои слова ничего не стоят, — фраза камнем упала на пол пыточной. Смертельный приговор был озвучен. И при его исполненнии у Цзян Чэна не дрогнули ни голос, ни руки.       Всплеск.       И темнота. Вэй Усянь действительно ничего не почувствовал, кроме холода и мерзкого ощущения прилипшей к телу мокрой одежды. Даже взвизгнуть не успел. Умереть, впрочем, тоже, но это Вэй Усянь понял, лишь когда к щеке что-то прикоснулось. Открыв глаза, он увидел лицо Цзян Чэна прямо перед собой. Между их носами было расстояние всего лишь около двух цуней. Путы пропали: Цзыдянь покоилась на пальце правой руки Цзян Чэна. Левой же он держал платок, коим тщательно стирал рисовую пудру с кожи Вэй Усяня. — Ох… — губы против воли приоткрылись, и изо рта вырвался вздох изумления. Капля мутной воды ненароком коснулась языка. На мёртвенно-бледное лицо набежала краска. Вэй Усянь сидел, прикованный к стулу (теперь образно, а не буквально, как мгновение назад), и боялся пошевелиться. Дышать тоже старался потише. Перед казнью тело само собой замерло в мучительном напряжении от вящего ужаса. Теперь же Вэй Усянь намеренно не давал себе расслабиться, дабы не спугнуть момент.       Цзян Чэн тем временем полностью снял нелепый макияж и на краткий миг неподвижно застыл, всматриваясь в незнакомое лицо. Вэй Усянь отчаянно силился понять, что же он пытается разглядеть в этих чертах. И не сумел. Буря в глазах Цзян Чэна наконец-то улеглась, но видеть их выражение было невыносимо. Опустошённые. Совершенно безжизненные. Столь же блёклые, как в тот день, когда Цзян Чэн, очнувшись после плена, признался Вэй Усяню в потеря Ядра. Тогда он похоронил своё будущее заклинателя. Потерял пост Главы. Чего же Цзян Чэн лишился теперь? Вэй Усянь не имел права спрашивать…       Цзян Чэн ненадолго сомкнул веки. Тяжело вздохнул. А когда открыл, вновь стал суровым высокомерным собой. Протерев руки платком, он брезгливо отбросил тот в сторону. Выпрямился, расправил плечи. Затем развернулся и пошёл к выходу, бросив на ходу безликое: — Уходи.       Вэй Усянь услышал, как со скрипом отворилась массивная дверь темницы. Такой желанный звук. Воодушевляющий. Манящий. Вот только радости совсем не вызывал. — Мне некуда идти, — Вэй Усянь сказал это без особой надежды. Не напрашивался. Просто поделился, ибо в новой жизни решил был честным.       Цзян Чэн обернулся, но на сей раз даже взглядом не удостоил. Посмотрел куда-то сквозь Вэй Усяня, проговорив: — Слуги принесут тебе чистую одежду. Посети купальню. От тебя смердит. Неровные огни фонарей криво плясали на каменных стенах и полу, освещая уродливую обстановку темницы. Уходя, Вэй Усянь погасил за собой свет, как прилежный гость.

…теряют суть слова, сказанные мною

Ведь я при тебе краснею, как сквозное ножевое. ©

▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄▄

От печали уже не сбежать

Время сложено в старом комоде

Пыль на полках, пустая кровать. ©

      Атмосфера в купальне царила поистине благостная. Совсем не чета темнице. Всё здесь было создано для удобства и расслабления. В воздухе витал ароматный пар, приятно согревающий лёгкие. Запах целебных трав успокаивал тело и разум. Испокон веков банные процедуры служили не только для очищения тела, но и для приведения в баланс энергии Ци. Здесь душа должна была найти отдых, но, очутившись в столь приветливом красивом месте, Вэй Усянь чувствовал себя ещё паршивее, нежели в пыточной.       От простора кружилась голова, светлые стены вызывали рябь в глазах. В носу щипало от обилия благовоний, что, казалось, въелись не только в деревянные бочки, но и мрамор отделки.       Наскоро ополоснувшись из ковша, Вэй Усянь погрузился в каменную купель. Та была особенно большой, ибо предназначалась для использования сразу несколькими людьми. Но не особо глубокой, так как, в отличие от бочек, не возвышалась над полом, а утопала в нём. Стоило Вэй Усяню пробыть в купели какое-то время, и он пожалел о своём выборе. Неуютно. Захотелось, подобрав к себе ноги, сжаться. Свернуться поплотнее. В окружении деревянных бортиков было бы сподручнее. Посему Вэй Усянь, в желании почувствовать опору, сел таким образом, чтобы оказаться поближе ко дну. Только запрокинутое лицо и осталось на поверхности. Он бы и вовсе лёг, если бы не необходимость дышать.       Вода была тёплой. Однако Вэй Усяня до сих пор колотило от пережитого, посему та чудилась чуть ли не кипятком. Кусала кожу будто огненные муравьи. От перенапряжения мышцы непроизвольно сокращались, являя собой крайне неприглядное зрелище. Со стороны складывалось впечатление, будто из Вэй Усяня злобного духа выгоняли. Ан нет. Просто переволновался сверх меры.       В глубине души Вэй Усянь жалел, что Цзян Чэн никак его не наказал. Да, нагрубил и запугал, но даже пальцем не тронул. Этого так мало… Казалось: так было бы проще для всех. Цзян Чэн бы выместил накопившуюся злость, а Вэй Усянь мучился бы лишь от нанесённых увечий. Мелочь. Ведь тело заживает быстро. Боль проходит, страдания забываются. И какие бы жуткие шрамы не остались — со временем они теряют смысл. К тому же, боль учит осторожности. Буквально. Дети именно так и познают мир. Приобретенный Вэй Усянем страх собак хоть и считался постыдным, но в какой-то мере являлся очень полезным, ибо в прошлом не раз спасал ему жизнь. Маленький Вэй Ин определённо стал смышлённее, наловчившись прятаться от творящихся на улице опасностей. Во всём этом есть толк, но как извлечь пользу из душевных мук? Да ещё из тех, кои длятся годами, отравляя существование…       Вэй Усянь знал всё об уходе за ранами. В голове сам собой возник порядок действий: промыть от грязи и крови, смазать целебным бальзамом, наложить повязку, менять ту по мере необходимости. А как быть с больной душой? Ох, он бы с радостью променял муки совести на страдание плоти. С удовольствием. Как было бы славно! Легко и просто! Отпивался бы сейчас настоями и ни о чём не думал. Всё внимание забрали бы раны. Но Цзян Чэн не захотел становиться его палачом… Да ещё и отпустил. Как жестоко. Выпори он Вэй Усяня до полусмерти, и оба были бы квиты.       «Дожил… Мечтаю о наказании как об откупе за все грехи. Но что иначе мне делать? Это единственный путь, который я знаю… Цзян Чэн же такой отходчивый…» — он прикрыл глаза, погрузившись чуть глубже. Вода теперь покрывала лоб, веки и щёки. Только нос торчал на поверхности.       «Вспыльчивый, да. Резкий, особенно в словах. Но отходчивый. После драк мы всегда быстро мирились. И всё снова становилось хорошо. Да, непросто, но хорошо. А теперь у нас будто и точек для соприкосновения нет. Чем ещё я могу отплатить ему за доброту?» — дышать стало тяжело, и дело крылось далеко не в давлении воды на тело. «Даже моё раскаяние ему не сдалось, а больше у меня ничего и нет…» — от сей мысли сделалось до одури плохо. Желудок был пуст, но всё равно захотелось его опорожнить.       Вэй Усянь, задержав дыхание, полностью погрузился в воду. Одно мгновение. Второе, третье, четвёртое… Время шло, а он упрямо лежал на дне. Причём, сам не зная зачем. Что пытается доказать? Желание жить? Вздумал проверить, работают ли ещё его природные инстинкты? Отчасти… Вэй Усяню и правда захотелось пробудить подобное желание. Почувствовать хоть что-то. Ведь сейчас ему даже не тоскливо. Не грустно. А просто никак. Лёгкие жгло огнём. Горло схватил спазм. Тело, агонистически задёргавшись, пошло судорогами. Всё неподконтрольное разуму существо Вэй Усяня силилось сделать вдох. В какой-то момент его выдернуло из воды — нос конвульсивно втянул жидкость, и тело отреагировало незамедлительно.       Естественно. Иного итога и быть не могло. Слабак. Сколько Вэй Усянь там продержался? Явно меньше, чем мог в старом теле.       От стен отразился громкий кашель. Звучало чудовищно. Сипы, хрипы, надрывные тяжёлые вдохи. Отвратительно. Вэй Усяня раздражала собственная суть. В приступе слепой ненависти к себе он ударился головой о каменный бортик. Потом ещё раз. И ещё. Ещё, ещё. Остановился только, дабы не расшибить лоб в кровь. Как-никак, в обществе надо выглядеть прилично. Лишнее внимание совсем ни к чему. Вдруг ещё на Цзян Чэна подумают… Или того хуже: Цзян Чэн заметит.       «Надо держаться. Какой из меня выйдет помощник, если последние мозги стрясу.» Вэй Усянь взял мыльный корень, вспенил. И принялся остервенело натирать кожу головы. До скрипа. Так, чтобы никакого запаха не осталось: ни своего, ни постороннего. В волосах обнаружилось целое множество колтунов. Захотелось выдрать их прямо так, или состричь под самый корень. Но тогда пришлось бы отрезать длину…       Ох, нет. Это недопустимо. И почему его тянет на всё запретное? Будто судьба намеренно тыкает Вэй Усяня носом в ограничения, дабы побольше во всём разочаровывался. Раньше успешно прыгал выше головы, а теперь раз за разом бьётся макушкой об потолок в качестве наказания. В этом мире слишком мало места. Он задыхается. Но и простор Вэй Усяню не нужен. Видимо, так люди и подходят к выбору уютного ящика размером с человеческий рост.       Вэй Усянь с трудом подавил порыв добровольно себя изуродовать и опозорить кривой стрижкой. Взял масло и, смочив им волосы, занялся распутыванием колтунов. Волосок за волоском. Десяток за десятком. Сотня за сотней. Время вдруг потекло иначе. Он, словно впал в медитативный транс, во время которого ничего не видел, не чувствовал и не осознавал. Было только монотонное дело. Бесконечное и бессмысленное. Сам же Вэй Усянь будто перестал существовать. Очнулся только ближе к ночи. Вода полностью остыла.

Холодный душ мне теперь по душе

Мёртвые мысли стекают по исцарапанной шее

Прости меня! Нет, не прощай! Нет, прощай!

Мы перегорели

Мы перегорели

Мы перегорели

Мы перегорели

©

      Для проживания Вэй Усяню предоставили гостевые покои. Душа тянулась к прежней комнате, но, разумеется, поселиться там было непозволительной роскошью. У него теперь новое имя и лицо… Это накладывало множество ограничений. Создавало лишние неудобства, но так было необходимо. Не только ради безопасности. Ради Цзян Чэна. Вэй Усяню отчего-то думалось: так ему будет проще смириться. Провести черту между прошлым и настоящим. Окончательно похоронить Вэй Усяня вместе со старым телом. Может, Цзян Чэн даже когда-нибудь сможет простить его? Через много-много лет. Если, конечно, вести себя иначе. Лучше, нежели Вэй Усянь из прошлого.       «Но он же тоже скучал…» — пронеслось в голове, но передумать Вэй Усянь себе не позволил, тут же исправившись: «Конечно скучал, но по другу. Тому, кто ещё не ушёл к врагам, предав Орден. Старейшину Илин Цзян Чэн ненавидит. Это очевидно. Поэтому для начала нужно попытаться стать ему подданным. Не более. Зачем понапрасну гневить судьбу? Сейчас у меня новая роль. Надо соответствовать.»       В дверь постучали. Вэй Усянь наскоро оправил одежды, приняв подобающий вид, и отворил. На пороге стояла миловидная служанка с большущим подносом. И как только сил удерживать хватает? — Молодой господин Мо, ваш ужин. Если желаете принимать пищу в уединении, то завтрак подадут в покои к девяти.       Брови взлетели от удивления: «К девяти? Но это я раньше вставал так, если время позволяло. Гостей же кормят по общим правилам. Приличные господа так поздно не завтракают…» — Я бы предпочёл трапезу в общей зале. Можно? — немного растерянно проговорил Вэй Усянь. Девушка хотела было пройти в комнаты, дабы, как положено, поставить поднос на столик, но его перехватили с мягким: — Благодарю. — Конечно. Глава приказал относится к вам, как к почётному гостю. Пожалуйста, обращайтесь, если вам что-нибудь понадобится. Купальня для гостей по-прежнему полностью в вашем распоряжении. Также вам дозволено пользоваться библиотекой и тренировочной площадкой. Доброй ночи, — служанка, вежливо поклонившись, удалилась, оставив Вэй Усяня в полнейшем замешательстве.       Раньше в родных стенах никто не относился к нему с почтением. Вэй Усянь просто был своим. За трапезой Госпожа Юй влёгкую отчитывала за отсутствие манер. Цзян Чэн проказнически таскал из его миски кусочки мяса, а Вэй Усянь не отставал. Шицзе чистила семена лотоса специально для него…       Еду подали первосортную, но неожиданно простую. Домашнюю. Такую не готовят с целью впечатлить высокопоставленного господина. Подобные блюда принято делить с близкими за одним столом. Снова захотелось рыдать. И опять ничего не получилось. Было вкусно. По-настоящему вкусно. Но еда совершенно не приносила удовольствия.       К ужину шло вино. Целый добрый кувшин. Напиться бы. Вэй Усянь был уверен: с голоду у него выйдет как следует опьянеть. И забыться. Хоть ненадолго. Слишком хорошая перспектива, дабы себе это позволить. А значит: нельзя. Он же не остановится. Потеряет контроль и явно возжелает ещё. Проще не начинать. Безопаснее.       Да, за собой определённо нужно следить получше. С такими-то вредительскими замашками. Не хватало только упиться до смерти. Вот позорище будет.       Насытившись, Вэй Усянь умылся и лёг в постель. Сразу после перерождения он мог спать сутками. Сон манил чудотворной возможностью выпасть из жизни, чем Вэй Усянь без зазрения совести пользовался. А теперь… Он просто маялся в кровати: ворочался, спутывая простыни. В какой-то момент силы кончились даже на то, чтобы переворачиваться с боку на бок. Вэй Усянь замер. Свернулся калачиком, будто ребёнок, боящийся каждого ночного шороха. Он тоже боялся. Не темноты, не призраков, не мертвецов и губительной энергии Инь. Не разоблачения, не гнева Цзян Чэна, не смерти. Жизни? Наступления нового дня? Скорее всего. А ещё непонятного странного чувства…       «Я этого не заслужил…»       Вэй Усянь находился в месте, в котором всегда мечтал побывать ещё хоть разок. Он должен быть счастлив. Но боялся себе это позволить. Счастье будто создано для других людей. Более достойных, улыбчивых, простых. А Вэй Усянь словно не от мира сего. Хотя раньше был именно таким — добрым и беззаботным. Смеющимся по поводу и без. Очень счастливым. Он скучал по старому себе. А ещё по…       «Хочу домой,»— собственная мысль, вышедшая откуда-то из глубины сознания, показалась до абсурдности глупой. Разум попытался возразить: «Но ты уже дома.»

«Не сюда. В пустоту. Туда, где меня не существует.»

…я чувствую, что ничего не чувствую!

Так скажи мне, скажи мне!

Как это перетерпеть?!

Я не хочу пить, но как это перетерпеть?!

И я не знаю, сколько, ты не знаешь, стоит ли

Вынимать иголки… Мы не знаем, что это! ©