грязь в венах

      Ночь встретила его холодом и тишиной. Дождь давно прекратился, оставив после себя лишь мокрый асфальт, отражающий тусклый свет уличных фонарей. Занка брел по пустынным улицам, не разбирая дороги, ведомый лишь смутным знанием пути домой. Тело ныло от каждого шага — ребра отзывались тупой болью при каждом вдохе, костяшки пальцев саднили, как обоженные кислотой, а рассеченная бровь пульсировала тупой болью. В голове был туман, лишь смутные образы прокручивались в голове один за другим: бар, пьяные морды отбросов, презрительные взгляды, обеспокоенный Хаккай, пытавшийся его догнать, и насмехающееся лицо Джаббера — человека, чьё имя хотелось забыть и больше не вспоминать. Оно всё крутилась на языке, бездумно слетая с губ раз за разом. Ведомый мышечной памятью Занка неспеша плёлся домой, совершенно не понимая, где он идёт. Жилые дома, магазины, парковки — всё сливалось в единообразные постройки, которые он уже видел миллион раз, но сейчас совершенно не узнавал. Голова гудела от выпитого алкоголя и пережитого стресса, мысли путались и казались бесформенными.       Время потеряло всякий смысл. Прошло порядком часа или двух прежде, чем Занка добрался до дома, который встретил его тишиной и приглушенным светом в коридорах — сплошное расточительство. Все жильцы дома уже давно спали. Поэтому он старался бесшумно стянуть обувь и пройти в свою комнату, чтобы там спокойно снять с себя мокрую и грязную одежду, что мерзко прилипла к продрогшему до костей телу. Странно, что холод стал ощущаться только сейчас, от чего теплота помещения показалась удушливой и болезненной. Шурша ногами по ковролину и пальцами по стенам, за которые приходилось придерживаться, чтобы не упасть, Занка двинулся в сторону лестницы, как резко в гостиной включился свет, резанув по его глазам.       Он ахнул от удивления и отшатнулся в сторону, когда из комнаты, где зажегся свет, вышел Гока. — Я уже подумал, что ты не придешь, — негромко сказал он. Голос его был спокойный и ровный, но в нём сквозило с трудом сдерживаемое недовольство. Лицо выдавало в нём напряжение.       Занка замер на месте, чуть пошатываясь, и почувствовал себя нашкодившым ребёнком, которого поймали на месте преступления (хотя, пожалуй, так оно и было). Он взволнованно пробежался по пространству перед ним взглядом, попытался прикрыть ладонью садины на лице, но вовремя одернул себя: это бесполезно и глупо. Гока уже успел рассмотреть его ужасно непрезентабельный вид. Его глаза, такие же темные и строгие, как у отца, скользили по окровавленной одежде, рассеченной брови, опухшему от ударов лицу и сбитым в мясо костяшкам. — Я понимаю, что у тебя идёт не всё гладко, — спокойно продолжал он, медленно продвинувшись вперед, отчего Занка отступил, ощущая угрозу, — Провалы по учёбе, заваленная практика, почти месяц прогулов. А теперь что? — уже не сдерживая раздражение рявкнул он, хватая Занку за ворот рубашки, — Теперь шляешься непонятно где и возвращаешься домой под утро. Посмотри на себя: как ты выглядишь?! Ты методично уничтожаешь репутацию, которую семья строила поколениями. — Я… нет, — Занка, по привычке, тут же попытался оправдаться, пристыженный и напуганный таким напором, — Это не то, что ты думаешь!.. — О-о-о, — протянул Гока и разжал руку, снова вовзращая себе внешнее спокойствие, — Я всё правильно думаю. Твой внешний вид говорит сам за себя. Я не ожидал, что мой младший братишка будет проводить ночи в притонах в компаниях отбросов. Какой отличный инфоповод для жёлтой прессы.       Пытаясь сфокусировать размывшийся взгляд, Занка тяжело дышал и пытался привести мысли в порядок. Паника, как медленный яд, накатывала на него волнами. Старший брат редко его отчитывал, но, когда делал это, всегда жёстко обращался с ним. Но стало страшнее от мысли, что Гока доложит всё отцу. — Я… я был с друзьями, — его голос прозвучал жалко, даже для него самого. — С друзьями? — Гока усмехнулся, и в этой усмешке было столько разочарования и недовольства, что у Занки встал ком в горле, он сжал кулаки, — С каких пор ты держишь у себя в друзьях!.. — Гока сдержал порыв наорать на брата и лишь тяжело вздохнул и направился назад в гостиную, — На тебя больно смотреть. Ты не должен уподобляться подобным личностям и посещать места, где тебя избивают до полусмерти. Если отец узнает, будет разачарован. — Так он уже, — сипло выдавил из себя Занка и вздрогнул. Действительно, разве ему есть что терять? Он не понимал, почему Гока отсчитывает его и читает нотации, ведь в них не было никакого смысла.       Гока замолчал и покачал головой. — Ты всё такой же ребёнок. Иногда мне кажется, что тебя подкинули. Даже она не была такой упрямой. Родители столько вкладывались в тебя, мать постоянно переживает, отец тоже, хоть и не показывает этого. А ты чем им платишь? Всё норовишь испортить репутацию и лезешь в сомнительные авантюры. В итоге, всё зря.       Каждое слово вонзалось в грудь, оставляя кровоточащие раны. Занка хотел возразить, сказать что-то резкое, защититься, но язык не слушался. Он просто стоял, чувствуя себя пустым и ничтожным. — Но я!.. — Не беспокойся, — Гока снова вышел из гостиной и выключил там свет. Он хлопнул Занку по плечу с наигранной заботливостью, — я не скажу отцу. Пока. Но тебе стоит серьезно задуматься о своем будущем, если оно у тебя вообще есть. А пока иди к себе и приведи себя в порядок, ты ужасно выглядишь.       Гока хмыкнул и ушёл, оставляя Занку одного в мрачном коридоре. Ноги подкосились, и он сполз по стене, оседая на пол. Тишина дома казалась оглущающей и очень неприветливой.       Его собственная комната — такая же холодная и неприветливая, как и остальной дом — встретила его тишиной. Свет не горел, лишь уличные фонари пробивались сквозь неплотно задернутые шторы, рисуя на стенах длинные, искореженные тени. Занка ввалился внутрь, едва успев захлопнуть дверь, и рухнул прямо посередине комнаты, на дорогой белый ковер, который мгновенно впитал грязь и влагу с его одежды.       Усталость, накопившаяся за день, навалилась с новой силой — тяжелая, давящая, неумолимая. Тело отказывалось двигаться, мышцы ныли от напряжения, а ребра отзывались тупой болью при каждом вдохе. Казалось, тело умирало. Он просто лежал, раскинув руки, глядя в темный потолок, и чувствовал, как комната медленно вращается вокруг него. Странное ощущение — будто он плывет, теряя связь с реальностью.       Он попытался встать, но тело не слушалось. Руки дрожали, ноги словно налились свинцом. Тогда он просто перевернулся на бок, подтянул колени к груди и свернулся в клубок, позволяя всей накопившейся боли за день выйти наружу. Слезы потекли сами собой — горячие, обжигающие, стыдные. Он не плакал с детства, не позволял себе этой слабости, но сейчас, в тишине собственной комнаты, в темноте, которая скрывала его лицо, он дал волю тому, что копилось внутри него годами.       Слезы смешивались с кровью на лице, оставляя на белом ковре темные разводы. Занка сжимал зубы, стараясь не издавать странных и постыдных звуков, но тело сотрясали беззвучные рыдания, так и норовя вырваться из него громким плачем. Он ненавидел себя за эту слабость, ненавидел отца за его слова, ненавидел Гоку за его насмешки, ненавидел своих друзей, что бросили его одного, хотя сами и позвали с собой, ненавидел Джаббера за то, что тот увидел внутри него то, что было спрятано за горой нравественных запретов и правил. Но больше всего он ненавидел то, что не мог ничего изменить. Нет… за то, что не находил в себе силы, что-то изменить хотя бы чуть-чуть и лишь бездумно подчинялся желаниям других людей вокруг него. Он был словно послушная псина, которая выполняла команды хозяев — и не только их.       Голова гудела, мысли крутились, но ни одна среди них не было ясной и точной. Сознание постепенно утихало, и, будучи измученным таким насыщенным днём, Занка сам не заметил, как отключился. Окно было слегка приоткрыто, пропуская в холодный ветер и звуки улицы. В комнате пахло сыростью и дождем.       Восстановление после произошедшего шло долго и болезненно, Занка был вынужден прятаться от родителей в комнате и лишь редко выходил, чтобы поесть или сходить в уборную. Через неделю, когда отёки спали и синяки стали заживать, он вернулся в универ. Одногруппники встретили его недружелюбно, в атмосфере летало злорадство и недовольство, сплетни спустя месяц его отсутствия не утихли, а наоборот — разошлись с новой силой. Занка ощущал себя как-никогда чужим в стенах Токийского университета, словно грязное пятно на окне.       Дни тянулись медленно. Лекции казались невероятно скучными. Занка лениво записывал слова лектора, как машина, совсем невникая в контекст. Он то и дело зевал, сонно хлопая глазами. Седовласый преподаватель, бурно рассказывающий что-то, давно перестал его пытаться о чем-то спросить и беседовал с другими одногруппниками. Время тянулось медленно. Занка механически записывал, но слова не имели смысла. Буквы складывались в предложения, предложения в абзацы, но за ними не было никакого содержания. Голова была абсолютно пуста, будто бы сознательная его часть покинула тело и разум, не выдержав тяжести последних событий. Ниджику старался вернуть себе концентрацию, но лишь снова и снова уходил в прострацию и забывался в ней.       Одногруппники почти не общались с ним и держались на расстоянии, лишь перешептывались за его спиной, но всё же старались заниматься своими делами. Занка игнорировал их, сохраняя каменное выражение лица, но внутри каждый шепот отзывался болью. Выходя из кабинета, когда закончилась очередная лекция, он ни на кого не обращал внимание и прошёл мимо попытавшегося остановить его Энжина так, словно бы они не знакомы. Было ли это сознательным игнорированием или демонстрацией обиды — Занка не знал. Он не мог видеть его, не мог видеть никого из своей компании. Они предали его, оставили одного и в моменте стали чуваками. И хотя разумом он понимал, что они просто потерялись в толпе, что это была случайность, но чувства кричали об обратном. Обида жгла ему сердце и не давала нормально реагировать на их присутствие. Сообщения игнорировались, звонки сбрасывались. Ниджику снова нуждался в одиночестве.       В коридоре он остановился, перебирая бумаги в руках — искал конспекты для следующей пары, — как вдруг, перед ним возникла тень. Раздражение кольнуло ему в сердце. Ни с кем не хотелось говорить. Занка поднял голову и встретился взглядом с Тачибаной Хё.       «Блядство».       Она стояла прямо перед ним, скрестив руки на груди, с таким выражением лица, которое обычно появлялось у нее перед тем, как она задавала неудобные вопросы на семинарах. И хотя Хё всегда была спокойна и не показывала никаких эмоций, Занка с какой-то невообразимо точностью, мог угадать, что она хочет. — Тебе чего? — грубо выпалил он, не успев себя остановить. — Ниджику-кун, — начала говорить Хё, привычный спокойный тон сменился на слегка обеспокоенный, — Ты долго не появлялся, много пропустил. Слышала, что у тебя были проблемы, — продолжала она, игнорируя недовольное лицо Занки. — Все в порядке, — отрезал Занка, пытаясь обойти ее. — Это не выглядит как «в порядке», — она преградила ему путь. В ее голосе звучала настойчивость, но не осуждение. Только искренняя обеспокоенность. — Ты выглядишь уставшим. И… — она поколебалась, — я видела синяки.       Занка вздрогнул. Он тщательно скрывал следы драки, но тонкая ткань рубашки не скрывала темные разводы на ребрах, а круги под глазами стали еще глубже от бессонницы. — Ну видела и видела. Это не твоё дело, — сказал он холодно. — Возможно, — Хё не отступала. В ее глазах мелькнула тень разочарования. — Но мы в одной группе. И я вижу, что ты страдаешь. Если тебе нужна помощь, я могу… — Мне ничего не нужно, — перебил ее Занка, чувствуя, как внутри поднимается раздражение. — Оставь меня в покое. Мы с тобой друг другу никто.       Она хотела что-то добавить, но в этот момент по коридору прошел кто-то незнакомый. Аккуратная прическа, темная одежда без излишней вычурности, быстрая походка. Занка мельком взглянул на проходящего мимо парня и на мгновение застыл — что-то в его фигуре показалось смутно знакомым, но он не мог понять, что именно. Парень прошел мимо, не взглянув на них, и скрылся за поворотом.       Занка тряхнул головой, отгоняя странное чувство дежавю, и вернулся к разговору с Хё, которая все еще стояла перед ним. Но в этот момент она оглянулась на удаляющуюся фигуру, и на ее лице мелькнуло выражение удивления. — А, это Хакайши, — скорее самой себе сказала она еле слышно.       Занка нахмурился. Это был Хакайши? Тот самый парень из бара? Но он выглядел совершенно иначе — без вызывающих цепей, темного макияжа, длинной челки. Обычный студент, ничем не примечательный. Странно было его видеть в университете, еще и в таком обличье.       Вопрос не успел сорваться с его губ. Парень остановился, словно услышав свое имя, и обернулся. На мгновение их взгляды встретились — и Занка узнал его. Те же темные глаза с хищным блеском, та же легкая улыбка на бледном лице. Но сейчас на нем не было того вызывающего образа — только простота и незаметность.       Он подошел непринужденно к ним, поздоровался с Хё и обратился к Занке. — Ниджику-семпай, — его голос звучал спокойно, без того пренебрежения, с которым он говорил с ним в тот день, — не могли бы мы переговорить лично?       Занка замялся, но какая-то часть его хотела услышать, что скажет этот странный парень. Он кивнул, и они отошли в сторону, подальше от Хё, которая с любопытством следила за ними. — Что тебе нужно? — Ниджику не церемонился. Его в целом раздражала ситуация. Раздражала Хё с ее вопросами, раздражало то, что к нему пристают с расспросами и всё норовят поговорить. — Я просто хотел предупредить, — Хакайши поправил выбившуюся из причёски прядь, — Вонгар ищет тебя. — Вонгар? — Джаббер.       Имя этого человека прозвучало как приговор на судебном заседании. Занка почувствовал, как холодок пробежал по его спине и осел комом в горле. Он хотел отмахнуться, сказать, что все это глупости, но в голосе Хакайши слышалась уверенность. — В каком… в каком смысле «ищет» это псих ищет меня? — Уже нашёл, — резко сказал Хакайши, — Откуда мне знать зачем? — Откуда ты вообще знаешь его? — спросил он подозрительно. — И кто он такой?       Хакайши помедлил, словно взвешивая слова. Его взгляд стал отстраненным. — Я знаю всё, что мне нужно знать. Не задавайте лишних вопросов, Ниджику-семпай, — Хакайши ответил уклончиво, нагло ухмыльнувшись, — А ты связался ни с тем человеком. Просто будь осторожен и избегай встреч с Джаббером. Мне просто хотелось предупредить.       С этими словами он развернулся и направился к выходу из коридора. Занка смотрел ему вслед, чувствуя, как внутри закипает раздражение и недовольство. Его начинало это выводить из себя. Все эти разговоры, предупреждения, странные намеки — он не хотел в это верить. Он хотел вернуться к своей обычной жизни, забыть все, что произошло, закрыть эту главу и двигаться дальше.       Занка тяжело вздохнул и оглянулся на Хё. Увидев, как она идёт снова к нему, он, как последний трус, быстрым шагом покинул коридор.       Прошла неделя. Рутина постепенно захватывала его, увлекая в прежнее русло. Лекции, конспекты, редкие перерывы на кофе, снова лекции — все шло по накатанной. И постепенно Занка начал убеждать себя, что все, что произошло, было просто дурным сном, ошибкой, которую он больше не повторит. Но слова Джаббера продолжали звучать в голове, мешая сосредоточиться. В этих словах была правда, которую он отказывался признавать. Она терзала его изнутри, подрывая уверенность, которую он так тщательно выстраивал годами. Что, если он действительно слабак? Что, если все его достижения — это лишь результат удачи и имени семьи, а не его собственных усилий? Что если он — та грязь, которую сам же и презирает?       Постепенно размышления уходили на второй план, а потом и вовсе забылись. Жизнь шла своим чередом, потихоньку возвращаясь в прежнее русло. Но Занка просто действовал на автомате: делал то, что и всегда — но делал бездумно, без смысла, делал всё, что делал прежний он.       Несмотря на то, что Ниджику Занка стремился к прежнему ритму жизни и однообразию, у богов, по всей видимости, были иные планы.       В один из таких обычных и скучных дней, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в бледно-желтый, а воздух все еще хранил дневное тепло — Занка сидел в небольшой забегаловке недалеко от университета. Пары давно закончились, одногруппники разошлись по своим делам, и ему внезапно захотелось немного развеяться, пройтись пешком, вместо того чтобы сразу ехать домой, где его ждали тишина и холодные стены.       Он заказал рис с карри и пару традиционных сладостей — моти с анко, — ел медленно, почти не чувствуя вкуса, и смотрел в окно на проходящих мимо людей. Расплатившись, он вышел на улицу и побрел вниз по проспекту, совершенно не задумываясь, куда именно направляется. Ноги несли его сами, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, которому он не хотел сопротивляться. Мысли текли вяло, без напряжения, и он поймал себя на том, что вполголоса пересказывает сам себе содержание недавней лекции, формулирует вопросы и тут же дает на них ответы. Это было привычное упражнение — он делал так всегда, когда хотел закрепить материал. За такой незамвсловатой беседой со своим «Я», Занка сам не заметил как забрел в безлюдный переулок. Нет, он не выглядел маргинальным или небезопасным, просто очень тихим и заброшенным. Старые деревянные дома с облупившейся краской стояли вдоль узкой мощеной дороги, провода свисали с обветшалых столбов, а кое-где на стенах проступала плесень. Район явно готовился к сносу — многие окна были заколочены, таблички с названиями улиц отсутствовали или были настолько стерты, что их невозможно было прочитать.       Идя вдоль домов, он то и дело вертел головой по сторонам, рассматривая ветхие здания, словно бы оставшиеся со времен Мэйдзи. Подобные районы уже не первое десятилетие постепенно вытеснялись из города и их места занимали новые модернизированные постройки, во многом опирающиеся на европейский стиль. А здесь, казалось, время застыло. Странное место. Не то чтобы зловещее, но неуютное. Занка поежился и хотел уже развернуться обратно, но ноги почему-то продолжали идти вперед.       Редкие прохожие бросали на него неоднозначные взгляды. Он явно был здесь чужим. Слишком дорогая одежда для этих окраин, слишком прямой спиной, слишком чистыми руками. Занка старался не встречаться с ними взглядом, ускоряя шаг. Одна из старушек, которая держала небольшую сувенирную лавку, пыталась завести с ним разговор; Занка старался быстрее уйти — не хотелось разговаривать с незнакомыми людьми, — и всё пытался отмахнуться от ненужных товара. Занка попытался сделать вид, что не слышит, и ускорил шаг, но старушка оказалась удивительно шустрой для своего возраста. Она вышла из-за прилавка и почти бегом догнала его, схватив за рукав и настырно вела в свою лавку. — То, что продаю я, вы нигде в городе не найдёте. Просто посмотрите! — уверяла она и всё никак не отпускала невольного покупателя, у которого явно не было сил его отпускать.       Ниджику хотел, чтобы от него быстрее отстали и, ради приличия послушав старушку, он выбрал один из ее товаров. Занка полез в карман, достал купюру и протянул ей. Старушка моментально схватила деньги, сунула их в карман передника и вложила браслет в его ладонь. Камешки были гладкими, холодными на ощупь, и почему-то это прикосновение показалось ему странно успокаивающим. — Спасибо, добрый человек, — говорила старушка, протягивая ему синий браслет, — Это чётки защищают от злых духов и людей с плохими намериниями. И как украшение они тебе пойдут. — Да, спасибо. Ну, я пойду… — Может, еще что-нибудь присмотришь?       Всё-таки купив бесполезную вещичку, Занка с трудос смог отделаться от приставучей старухи, которая всё пыталась его задержать и продать еще одну ненужную бездилушку. Внутри снова поселилось раздражание. Занка продолжил дорогу и уже перебирал в руках синие каменные шарики, повернул за угол и со временем перестал слышать голос торгашки.       «Надо же было так повестись», — расстроенно бормотал он себе под нос. Он злился на себя — за то, что снова позволил кому-то собой манипулировать, за то, что не смог просто сказать «нет». За то, что купил какую-то бесполезную ерунду, которую никогда не наденет. Тяжело вздохнув, Занка случайно выпустил из влажных пальцев чётки, что упали в высокую траву у обочины, глухо стукнувшись о землю. Он выругался сквозь зубы, остановился и присел на корточки, чтобы поднять упавшую вещь.       Перед его лицом возникла пара ботинок. Тяжелые, кожаные, с металлическими вставками. Занка замер, чувствуя, как по спине пробегает холодок. В груди неприятно сжалось — инстинкт, который он уже начал узнавать, предупреждал об опасности. Он медленно поднял взгляд. Сначала — темные джинсы, облегающие, с потертостями на коленях. Потом — черная майка, свободно лежащая на широких плечах. И наконец — лицо. Острое, смуглое, с пронзительными глазами, в которых горел тот же нездоровый, хищный блеск, что и в первый вечер. — Соврала старая, — воскликнул Занка.       Стоящий напротив него парень громко и довольно произнёс: — Да это же тот злыдень!