Львица и дракон

Она не знает, где начинается она и заканчивается тьма. Сначала только звук. Шаги, хруст веток, девичий смех, плывущий откуда-то сверху, словно она лежит на дне глубокого колодца. Под водой. Звуки распространяются волнами, которые можно было ощутить всей своей сущностью. Она не знает зачем, но прислушивается. — Нам не следовало идти одним! — доносится тонкий голосок. — Почему? Говорят, она видит будущее, — щебечет другой голос, звонкий и легкий, как стеклярус. Она не помнит, откуда знает, что такое стеклярус. Но это сравнение кажется ей самым точным. — Если твой отец узнает… — продолжает неуверенный голос, но его затыкает хор из двух других. — Он даже не заметит, что мы ушли! Звук шагов обретает чавкающие оттенки. Сухого треска становится меньше. Плеск воды. Скрип влажного камня. Эхо мокрой грязи. Шаги становятся ближе. — Нам не стоит туда идти! — вновь звучит тот голос сомнений и страха. — Глупости, — отвечает другой, тверже, увереннее. — Просто старая ведьма, которая пугает детей. — А ты не боишься, Серсея? — Львы ничего не боятся. Серсея. Имя падает в темноту и остаётся там, пульсируя слабым светом. Оно вызывает что-то внутри. Что-то почти осмысленное. Она пытается ухватиться за него, но проваливается в ничто. Она знает это имя. И оно не нравится ей. Шорох отодвигаемой завесы. Хруст веток под ногами, уложенных в подобие настила. Запах — травы, крови, старой плоти. И голос, третий, шершавый, как кора старого дуба. Гневный. Пытающийся прогнать незваных гостей. Но злой крик гаснет от спокойного тона той, кто назвалась львом. Уверенное требование своего. Некоторое время звенит тишина, в которой можно услышать биение сердец трёх гостей. Наконец шершавый голос говорит: — Чего желаете, маленькая госпожа? — в голосе чувствуется насмешка рока. — Ты ведьма. Говорят, ты знаешь будущее, — продолжает та, которую звали Серсеей. — Расскажи мне моё! — Дорого будет. Для каждой своя цена. Для тебя, золотая, кровь. Вспышка боли пронзает тьму, острая, как укус змеи. Надрезан палец. И в ту же секунду мир схлопывается. Тьма обращается светом. Ничто становится чем-то. Небытие переходит в бытие. Через муку. Через пламя. Через три внимательных глаза и шелест крыльев…

***

Боль ударила первой — не в палец, а во все тело сразу, будто каждую кость вынули, переплавили и вставили обратно, не остудив. Она распахнула глаза в порыве безумия и увидела корявые балки потолка, мутный свет из щелей стен, сплетённых из веток, два перекошенных лица девочек, склонившихся над ней. В этот же момент она увидела всё. Не видение. Вторжение. Натиск. Будущее ворвалось в неё, как морская вода в тонущего — ледяная, соленая, неудержимая. Она увидела их: белые силуэты с голубыми глазами, шагающие сквозь леса, и их дыхание замораживало звезды. Она увидела их: драконов с крепчайшей чешуей, и их тень накрывала целые королевства, а из пастей вырывался не огонь, а сама смерть, от которой плавились камни. Она увидела людей — миллионы людей — они падали, замерзали, сгорали, умирали с криками на сотне языков. И над всем этим стояла она сама. Взрослая, прекрасная, с золотой короной на голове и пустотой в изумрудных глазах, а вокруг неё горели города. Серсея закричала. Как раненый зверь, брошенный в пламя. Крик вырвался из её нового, чужого, детского горла и повис в окуренном воздухе хижины. Она не помнила, как выбежала. Не осознавала куда бежит. Только ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за ноги, а в голове билась одна мысль: виновато тело, виновато тело, это всё вина тела. Лес кончился внезапно. В лицо ударил солнечный свет, запах конского пота и жареного мяса — турнирный городок гудел внизу под холмом. Она сделала шаг, второй, ноги подкосились, и тьма пришла снова, на этот раз мягкая, милосердная, в руках человека в красном плаще со львом на груди. В обеспокоенных криках бытие угасло. Но тьма больше не была пустой. Сны горели. Она стояла посреди замерзшего леса, и деревья вокруг росли не из земли, а из плоти. Из их стволов торчали лица — Мелары Хезерспун, Джейн Фарман, отца, Джейме, маленького уродливого мальчика с разными глазами, которого звали Тирион. Все они шевелили губами, но вместо слов из трещин в коре сочилась кровь. — Ты не должна забыть! — приказал кто-то кряжистым голосом. Она обернулась. На ветке сидел ворон. С виду самый обычный. Если не три глаза, что смотрели на неё пугающе вдумчиво. Каждый глаз отдельно: один на неё, один в прошлое, один в будущее. — Запиши, — каркнул ворон. — Закали грядущее словами. Иначе сгоришь. Она хотела спросить: «Кто я?», но вместо этого проснулась. Жар пожирал её изнутри. Постель промокла насквозь. Простыни скрутились жгутами вокруг тонких ног, пахло потом и еще чем-то сладковато-тошнотворным — так пахнет болезнь. За окном был то ли день, то ли ночь — время спуталось. Запиши. Иначе сгоришь. На столике у кровати лежал дневник. Красивый. Множество выбеленных листов. Тонко выделанная кожа. Подарок от тётушки Дженны для юной прелестницы, чтобы записывать впечатления от первого большого турнира. Рядом — чернильница, перо. Руки дрожали, когда она взяла перо. Пальцы не слушались, распухшие, горячие. Маленькие и неповоротливые. Первые слова вышли каракулями, чужими, странными. Неизвестный язык. Не вестеросский. Грубый как руны, оставшиеся после детей леса. И всё же она понимала их. Могла свободно читать всё написанное. Откуда она знала? Она не ведала. Она просто писала. Первые сутки стали адом. Тело Серсеи сопротивлялось. Оно хотело смотреть в окно, искать взглядом Джейме, требовать пирожных и ненавидеть Тириона. Но она, вцепившись в гусиное перо, покрывала листы неровными записями. Слова срывались, обрывались, не поспевали за мыслями. А мысли в горячке не выстраивались в единую линию. Образы грядущего прыгали перед глазами, как кровавые мушки. «Дейенерис. Проданная девочка, затем королева. Кхал Дрого. Кочевник. Смерть Визериса. Драконы. Кровь и огонь. Жертвоприношение. Каменное яйцо? Где оно? Их три! Иллирио Мопатис!» К горлу подступала тошнота. Маленькое тело ломалось от бури, не в силах вынесли так много внутри детского рассудка. Душа будто стала одним сплошным ожогом. «Джон Сноу. Бастард Рейгара от Лианны Старк. Важен! Не дать Роберту убить детей Рейгара! Как?.. Красная свадьба. Уолдер Фрей. Пурпурная свадьба. Мизинец Бейлиш…» Перо царапало страницу за страницей. Иногда она проваливалась в забытье, и тогда ворон являлся снова, молча глядя тремя глазами. Иногда она видела лицо — женское, незнакомое, с такими же глазами, как у ворона, и оно шептало: «Запиши и это, запиши всё, времени мало». Она просыпалась и снова писала. «Драконы чёрным. Иные синим. Стена падает. Лютоволки серые. Львы окровавлены. Турнир. Эйрис унизит Тайвина. Рейгар и Элия. Недопустить! Потом Харренхолл. Нет, потом Сумеречный Дол! Плен. Дикий огонь. Сжечь их всех!..» Дело пошло легче. Она поймала ритм. Слова выстраивались в цепочки, цепочки в даты, даты в события. Она поняла главное: нужно писать от ближайшего к дальнему, иначе запутаешься в паутине. Она записывала всё: пророчество Мэгги Лягушки, с ужасом понимая, что эти строки — судьба тела, в котором она заперта, смерть Оберина, воскрешение Берика, истинную природу Белых Ходоков, предательство Теона Грейджоя, смерть Робба Старка… Руку сводило судорогой, но она не останавливалась. Не ела, не реагировала ни на что. С ужасом понимала, что память размывается. Словно рисунок на песке, который слизывают волны. И писала ещё быстрее. На вторые сутки она поняла, что помнит о себе лишь обрывки. Ощущения. Невыносимое отвращение к запаху жареных грибов, которое не могло принадлежать Серсее. Едва ли дочка Тайвина вообще их ела. Странная, животная боязнь лошадей. А к ней память маленькой львицы, что обожала конные прогулки. Мысли «горящие люди пахнут как жареный поросёнок», проскочившая, пока лорд Тайвин ел свиные сосиски. Тошнота вновь и вновь подкатывала к горлу, выплёскиваясь водой и желчью. «Кто я? — записала она на полях дневника. — Я люблю запах дождя. Я боюсь лошадей. Я ненавижу бархат на ощупь. Серсея любит бархат. Значит, я — не она. Но кто?» Ей приносили еду. Она не ела. Ей меняли простыни. Она не замечала. Существовало только перо, чернила и бесконечный поток будущего, который необходимо остановить на бумаге, прежде чем он сожжет ей разум. На третьи сутки жар спал, а память о будущем таяла за секунды. Она чувствовала это, как песок, утекающий сквозь пальцы. Утром четвертого дня она проснулась с криком. В ушах еще стоял шепот Трехглазого ворона: «Ты сделала выбор. Теперь ты — это она! Просыпайся, Серсея!»

***

Она села на кровати, оглядываясь по сторонам. В горячке у неё не было возможности оценить кричащую роскошь спальни маленькой львицы Ланнистер. Здесь можно было бы селить принцесс и королей. Много места. Королевские дорогие ткани. Ковры, гобелены, картины. Цвета Ланнистеров — алый и золотой. Воспоминания о будущем превратились в смутные сны, в тревогу, в интуицию. Она сидела на кровати, худая, бледная, с тёмными кругами под глазами, и смотрела на дело своих рук. Дневник распух от исписанных страниц. Первые листы были покрыты значками, которые никто не поймёт — острые руны, похожие на следы птиц на снегу. Но она всё ещё могла их читать. Дальше знаки сменялись буквами, но буквы тоже были чужие. И только к середине тетради почерк становился ровнее, а буквы складывались в слова на общем языке Вестероса, детские, торопливые, но уже осмысленные. Она помнила всё, что написала. Хоть и не могла назвать странный язык. В комнате стояла тишина. За окном щебетали птицы, пахло утром, свежестью, жизнью. Она встала. Ноги держали крепко — молодое тело оказалось живучим. Сделала шаг к зеркалу, что стояло у стены в резной деревянной раме, и впервые за три дня увидела себя. На неё смотрела совсем юная дева. В том возрасте, когда заключают помолвки, но ещё не выходят замуж. Стройная как тростинка. Золотые волосы спутаны, глаза — зеленые, как Закатное море у скал Утеса, огромные на бледном лице. Красивая. Даже сейчас, измученная, больная, она была красива той породистой красотой, которая не зависит от возраста. Ладони невольно легли на ещё детские щёчки. Никаких сомнений, теперь это её отражение. «Такая юная. Как долго я буду догонять себя!» — подумалось ей с сожалением, но возраст внутри рассудка уже затёрся. Старая. Бессовестно старая душа в теле почти ребёнка. Гостья внутри неё — та, что еще помнила, но уже таяла с каждой минутой — ощутила разочарование. И даже толику отвращения. Эта девочка станет той женщиной с пустыми глазами на фоне горящего города. Она станет чем-то, что неприятно скрипит на зубах. Но следом пришла другая мысль, холодная и ясная: «Значит, не станет. Раз уж я здесь, раз уж мне дали этот шанс — я его не упущу!» Она не знала, кто она. Не помнила старых имени, лица, дома. Только обрывки былого и реакции, что не могли принадлежать юной дочери лорда. Но это не важно. Важно то, что она знает. Записи в дневнике — её оружие. А это тело — её поле боя. И война уже началась! В дверь постучали. Три коротких удара, потом еще два. Джейме. — Серсея? — голос взволнованный, нетерпеливый, мальчишеский. — Ты проснулась? Мейстер сказал, что жар спал. Я могу войти? Я один. Она посмотрела на дверь. Потом на дневник. Потом снова в зеркало — на девочку со львиными золотыми волосами. — Входи. — Голос прозвучал твердо. Чуть хрипло после болезни. К нему ещё придётся привыкнуть. Джейме ворвался в комнату, как вихрь — золотой, живой, с круглыми от переживания глазами. Он был так похож на неё, что на миг у неё перехватило дыхание. Брат. Близнец. Половина души. Такой одуряюще похожий. Но совсем другой. Настоящий ребёнок. Не как она. Даже сейчас, у зеркала, она двигалась слишком медленно для возраста тела. Слишком осмысленно. — Как ты себя чувствуешь, сестрёнка? Я принес тебе яблоко, смотри, — он сунул ей в руку красный плод. — Мейстер говорит, после горячки лучше есть фрукты. А ты три дня не ела! Я уже боялся, ты… как тот щенок лорда Крейкхолла, помнишь? У него тоже была горячка, и он… Она слушала его сбивчивую мальчишескую болтовню и чувствовала, как внутри разливается тепло. Не пришлое — чужое, холодное, рассудительное. А своё. Новое. То, что росло из этого тела, из этой крови, из этой любви к этому золотому мальчику, который сейчас смотрел на неё с обожанием и страхом. — Я не умру, Джейме, — утешающе произнесла она, положив яблоко на столик рядом с дневником. — У меня слишком много дел. Он не понял, но улыбнулся, радуясь, что сестра снова с ним. — Дела сейчас у всех! Отец пропадает в Ланниспорте. Хочет, чтобы турнир прошёл лучше чем идеально. А завтра уже открытие, и я… Брат снова болтал. Как ребёнок, которому долгое время не с кем было поговорить. А она смотрела на дневник и думала: «Турнир. Рейгар. Мэгги. Завтра всё начнется!» — поняла она. За окнами шумели морские волны. Бодрые чайки гордо разрывали криками любую тишину. Внизу, в Ланниспорте располагался турнирный городок, выстроенный Тайвином, где решались судьбы королевств, и никто не знал, что главная битва этой войны только что закончилась в детской спальне девочки с львиными глазами. Она пришла в себя как раз вовремя, чтобы начать творить свою новую историю.