Юная вафлёрша | Слово пацана, Турбо

«Дело помощи утопающим — дело рук самих утопающих»

Из романа «Двенадцать стульев» (1928)

И всралась мне вообще эта бешеная девка? Мысль пришла неожиданно, но, как только сформировалась в голове, Турбо понял — она там давно уже сидела, просто он отмахивался, забивал её сигаретами, драками, тренировками до седьмого пота, лишь бы не смотреть правде в глаза. Какого хера я вообще торчу возле её подъезда уже почти час и жду, пока она покажется из-за поворота? Он стоял, прислонившись плечом к холодной стене, и смотрел на тусклое окно её квартиры, где никто не зажигал свет уже который день — ну да, мелкий у Сутулого, а сама она, сука такая, где-то шляется, и он даже не знает где. Сигарета в пальцах догорала уже до фильтра, пепел длинный, вот-вот упадёт, но он даже не стряхивал, потому что мысли были тяжелее, чем эта тупая зола. Валера думал и думал своей пробитой от постоянных драк головой об одной из причин его головной боли. Точнее, она — была единственной его головной болью. Всё остальное — группировка, разборки, Вова, вечные тёрки с Домбытом, пацаны, которые смотрели на него и ждали, что он скажет, что он решит, куда пойдут, — всё это перестало его волновать так сильно, как раньше. И это бесило больше всего. Потому что он никогда не позволял себе зависеть от кого-то. Никогда. А тут — на тебе, получай, Турбо, полный фарш. Владлена. Владлена. Владлена. Да кто ты нахуй такая, чтобы я, старший супер Универсама, которому пацаны в рот смотрят, которого Вова уважает, которого многие знают в лицо, стоял под твоим долбаным подъездом, как пёс, которому хозяин косточку обещал, а сам ушёл и не вернулся? Чтобы я, блять, думал о том, куда ты делась, жива ли ты вообще, и что там с тобой этот мутный тип сделал, который увёз тебя неизвестно куда, а ты даже не оглянулась, даже не посмотрела в мою сторону, даже не сказала ничего. Он зло сплюнул в снег, не глядя, и затянулся снова, чувствуя, как дым обжигает горло, но это было даже приятно — хоть какое-то ощущение, кроме этого бесконечного ожидания. А вдруг её уже там, куда он её увёз, по кругу пустили, как дешёвую шлюху? Вдруг она там сейчас лежит где-нибудь в подвале, и эти уроды делают с ней всё, что хотят, а она даже закричать не может, потому что рот заклеили, или потому что её уже никто не услышит? Блять, всё, нахер. Завали своё ебало, Турбо. Не смей, сука, даже думать о таком. Не смей, потому что если ты начнёшь это представлять, то сорвёшься, пойдёшь искать эту чёртову машину, перевернёшь полгорода, а потом Вова тебе голову открутит за самодеятельность, и будет прав, потому что ты уже не соображаешь, что делаешь, ты просто хочешь её найти, увидеть, убедиться, что она жива. Он выдохнул дым, и уголок его губ дёрнулся в кривой, злой усмешке. Да она, если что, там скорее всех по кругу пустит. У неё характер — не дай бог врагу. Она любого мужика на нож поставит, если тот посмеет к ней с грязными руками полезть. Она, блять, Колика того порезала, не побоялась. А Колик — не хлюпик, здоровый лоб, а она его ножом хуйнула, и даже не моргнула. От этой мысли Турбо стало чуть легче. Он даже усмехнулся, стряхивая пепел и представляя её лицо в тот момент — злое, сосредоточенное, с этими её глазами, которые могли бы убить, если бы взглядом можно было убивать. Она бы и убила, наверное, если бы пришлось. В нём не было сомнений. Её ебучий характер. Он впервые в жизни встретил девку, которая не ноет, не плачет, не просит «защити, помоги, я одна не справлюсь». Она, наоборот, лезет в какие-то сомнительные приключения сама, а потом из них выбирается — тоже сама, пусть и с разбитым лбом, с ободранными ладонями, с этим своим вечно потерянным, но при этом бешеным взглядом. Отличная способность, ничего не скажешь. Только вот баба такой быть не должна. Баба должна быть скромненькой, тихой, благоразумненькой, чтобы не лезла, куда не надо, чтобы слушалась, чтобы не спорила, чтобы не смотрела на тебя так, будто ты мудак, хотя ты, возможно, и есть мудак, но ей-то откуда знать? Все эти черты были полной противоположностью Владлены. И как назло, именно к ней Валера тянулся больше всего. Желал всегда держать её в поле зрения и, если что, вытащить из какой-нибудь жопы, в которую она, сука, умудрялась влезать с завидной регулярностью. И это бесило его до скрежета зубов, потому что он не привык, чтобы кто-то занимал столько места в его голове. Нет. Так, блять, не пойдёт. Он резко швырнул окурок в снег, поправил фернандельку на голове, которая сползла набок, и отлип от стены. Че я буду здесь стоять как дебил? Нужно сгонять на её работу. Может, повезёт, и я успею её словить, пока она не смылась в неизвестном направлении. С этими мыслями он широкими, быстрыми шагами направился из её двора, засунув замёрзшие руки в карманы спортивок — пальцы уже почти не чувствовали холода, потому что привыкли, но всё равно было неприятно, ломило в суставах. Он чувствовал, как ноги затекли и замёрзли от долгого нахождения на улице в одном положении, но он настолько привык к этому ощущению, что даже не обращал внимания — проводит всё время на улице уже лет так шесть, может больше. И не жалуется. Он мотнул резко головой, сгоняя мысли, что пошли не в ту сторону. На улице уже было темно, время почти подошло к одиннадцати, никого не было, только редкие прохожие, которые спешили по домам, кутаясь в воротники, и Турбо уже начал потихоньку сомневаться, что вообще увидит сегодня Владлену. Ну где же её, сука, постоянно может носить? У Низов что ли прописалась уже? Звучит логично, раз если уже катается на их тачках, полностью забывая про универсамовских. Неужели она из разряда тех, кто ведётся на что-то дорогое и дохера влиятельное? Турбо фыркнул. Как бы я не хотел в это верить, но всё указывает именно на это. Какого же ты плана придерживаешься, а, Владлена? Он подошёл к дому, в котором находилось кафе «Волна», и достал почти пустую пачку сигарет — оставалось две, может, три, он даже считать не стал, просто вытянул одну, зажал в губах, чиркнул спичкой о коробок и закурил в сотый раз. Все эти мысли нервировали ещё сильнее. В последнее время Валера стал курить в два раза больше, и это начинало сказываться — по утрам кашель, в груди иногда хрипело, но он забивал, потому что не до жиру, быть бы живу. Мда, не для этого Адидас проводит вечные тренировки в качалке, гоняет их до седьмого пота, заставляет отжиматься, пока руки не отвалятся, чтобы он потом задыхался после первого же подтягивания, как старый дед, которому пора на пенсию. Позорище, блять. Он стоял, курил, шел размеренным шагом к кафе. Он уже начал снова злиться — на себя, на неё, на всю эту ситуацию, — когда дверь наконец открылась. Из кафе вышла девушка. Турбо чуть сбавил шаг, разглядывая силуэт сквозь дым. Свет от уличного фонаря упал на её лицо на секунду, и он успел разглядеть — растрёпанные волосы, усталые глаза, быстрые, нервные и хромые движения. Глядя на то, как она двигалась, он не мог спутать её ни с кем другим. А вот и гулёна нашлась, блять. Он уже открыл рот, чтобы окликнуть её, но только лишь набрал воздух в лёгкие, как заметил — она пошла не в сторону дома. Вообще не в ту сторону. Турбо замер, опустив руку с сигаретой, и проследил за ней взглядом. Она ловко, почти по-кошачьи, перебежала дорогу, даже не посмотрев по сторонам — повезло, что машин не было, — и двинулась в противоположную сторону от того места, где находился её дом. Не понял, блять. Куда это она на ночь глядя? Он нервно стряхнул пепел, чувствуя, как внутри снова поднимается это мерзкое, липкое чувство, от которого хочется то ли бежать за ней, то ли кричать, то ли бить кого-нибудь, чтобы выпустить пар. Она явно что-то скрывает. И он это знал уже давно — с того самого момента, как увидел её руки, исполосованные шрамами, с того самого момента, как понял, что она врёт про «упала», когда у неё был разбит лоб и содраны ладони. Она врёт. И у неё это, блять, хорошо получается. Но не настолько хорошо, чтобы он не заметил. А сейчас — сейчас у него появилась идеальная возможность узнать что-то новое. Увидеть то, что она пытается скрыть. Понять, наконец, кто она такая и откуда взялась, и почему вокруг неё постоянно происходит какая-то херня, в которую нормальные люди не влипают. И пока Владлена не скрылась за поворотом, Турбо лениво огляделся по сторонам — не смотрит ли кто, не следит ли за ним, — и тоже перешёл дорогу, делая большие, размеренные шаги, как два её, потому что ноги у него были длинные, и он легко мог догнать её в любой момент, но не хотел этого делать. Он хотел наблюдать. Он пошёл за ней, выдерживая приличную дистанцию, так, чтобы она его не заметила, но и чтобы он не потерял её из виду. Время от времени он сворачивал в подворотню, прижимался к стене, делал вид, что курит или завязывает шнурок, если она вдруг оглядывалась. Я какой-то шпион, блять, честное слово, думал он, чувствуя, как абсурдность ситуации начинает его забавлять, но это веселье было каким-то злым, нервным, как у человека, который понимает, что делает что-то глупое, но не может остановиться. Почему я должен вот так вот идти за ней по пятам, прятаться по углам, бояться, что она меня заметит, лишь бы не дать ей попасть в какую-нибудь очередную задницу? Потому что волнует меня это, пропади оно всё пропадом. Волнует, блять, и я ничего не могу с этим сделать. Он шёл за ней, не приближаясь, и наблюдал, как она поскальзывается на дороге из льда, как её нога едет в сторону, как она взмахивает руками, чтобы удержать равновесие, и — о чудо — остаётся на ногах, даже не замедляясь. За всем этим было забавно наблюдать, и Турбо поймал себя на том, что уголок его губ ползёт вверх. Но тут же одёрнул себя, потому что понимал: какая бы сейчас ни была ситуация, смешного в ней нихуя не было. Она шла туда, куда не должна была идти. Одна. Ночью. По тёмным улицам, где кто угодно мог выскочить из-за угла. И он знал, что если она вляпается во что-то серьёзное, ему придётся разгребать это дерьмо. И, что самое страшное, он был готов. Она свернула в какой-то район, который он, кажется, знал, но не мог вспомнить — старые пятиэтажки, облезлые, с редкими светящимися окнами, дворы с перекошенными качелями и гаражи, которые явно не открывали уже лет десять. Он ускорил шаг, выглянул из-за угла и замер. Владлена остановилась напротив какого-то дома, подняла голову, разглядывая табличку с номером, потом перевела взгляд на подъезды — и застыла, будто прикидывала, в какой из них ей нужно. Она стояла так, что он видел очертания её профиля — этот прямой нос, чуть приоткрытые губы, напряжённую линию подбородка, — и, если честно, он бы так и смотрел на неё, наверное, целую вечность, потому что даже в темноте, даже со спины, даже когда она не знала, что за ней наблюдают, она выглядела так, будто весь этот долбаный мир принадлежал только ей. Но тут дверь соседнего подъезда с размахом распахнулась, и оттуда вылетел какой-то парень. Турбо напрягся мгновенно — плечи поднялись, кулаки сжались сами собой, потому что привычка оценивать опасность за долю секунды въелась в него уже давно, намертво. Парень был в тёмной куртке, шапка на глаза, походка нервная, рваная — он почти бежал, даже не оглядываясь, и скрылся за углом дома так быстро, будто за ним гнались. Че за херня? Подумал Турбо, провожая его взглядом, но Владлена, кажется, не придала этому никакого значения. Она проводила мужика равнодушным взглядом, пожала плечами и — о, конечно, блять, куда же ещё — попёрлась в тот же самый подъезд. Турбо чуть не ударил кулаком по бетонной стене дома, у которого стоял, — так, что костяшки заныли, а в голове вспыхнуло бешеное, почти ослепляющее «Ну конечно! По-другому ведь быть не может!». Она зашла в этот тёмный, как жопа, подъезд, даже не обернувшись, даже не задумавшись, что там может быть опасно, что там может кто-то ждать, что её могут просто взять и не выпустить. Тупая, тупая Владлена. Причитал Валера про себя, останавливаясь в нескольких метрах от подъезда и пытаясь унять бешеное сердцебиение, которое разгонял не столько бег, сколько эта её дурацкая привычка лезть в самое пекло без оглядки. Он уже был готов сорваться с места и залететь в этот подъезд, и за шкирку вытащить оттуда эту бешеную, потому что сидеть и ждать, когда она натворит дел, было выше его сил. Единственный отголосок разума, который ещё оставался в его пробитой голове, всё ещё останавливал его, шептал: «Не лезь, не твоё дело, она сама разберётся, она всегда сама разбирается». Но он стоял, испепеляя взглядом эту чёртову дверь, и ждал. Минута. Две. Три. Четыре. Время шло, а дверь не открывалась. Тишина стояла такая, что Турбо слышал, как где-то далеко лает собака и как ветер гоняет по асфальту обрывки газет. Раздражение росло, становилось липким, тяжёлым, оно заполняло грудь, поднималось к горлу, и он чувствовал, что ещё немного — и его просто разорвёт на куски. Валеру раздражало всё: то, что она туда зашла, то, что он стоит здесь как идиот, то, что он не знает, что там, внутри, то, что он не может просто взять и забыть про неё. Да пошло оно всё, блять! Плюнув на все, он сорвался с места. Забежал в подъезд, почти бесшумно перешагивая через ступеньку — это было нетрудно, потому что ноги у него были длинные, а привычка двигаться тихо вбилась в рефлексы ещё в те времена, когда он только начинал ходить на стрелки. Он прислушивался к тишине, но ничего, кроме своего быстрого ритма сердца и собственных шагов, которые отдавались глухим эхом от бетонных стен, не слышал. На четвёртом этаже он замедлился. Его внимание привлёк какой-то почти тихий, едва уловимый скрип — дверь, кажется, открывали, но не до конца, а так, осторожно, боясь лишнего шума. Турбо нахмурился, осторожно выглянул из-за угла и увидел, как знакомая спина — её спина, которую он узнал бы из тысячи — пропадает в кромешной тьме какой-то квартиры. Турбо рефлекторно дёрнулся было за ней, но успел схватиться за перила и замер, сжимая холодный металл так, что костяшки побелели. А если это просто... если она... если она, блять, шлюха на заказ? Если пришла обслуживать какого-то клиента, а я тут как последний лох бегаю за ней, трясусь за её безопасность, думаю, что она в опасности, а она, может, просто деньги зарабатывает? Да твою мать! Почему у меня всё всегда сводится к одному и тому же?! — Завались, — сказал он сам себе почти беззвучно, одёрнул себя и двинулся к двери. Он подошёл вплотную, положил руку на холодную, шершавую ручку и прислушался. Тишина. Ни шагов, ни голосов, ни даже дыхания. Такое ощущение, что она просто испарилась. Исчезла. Растворилась в этой темноте, которая тянулась из квартиры, как из открытой могилы. Турбо нахмурился, медленно надавил на ручку.

У Владлены.

Владлена подскочила с пола так резко, будто её током ударило, — колени хрустнули, руки сами нашарили тумбу, пальцы сомкнулись на чём-то холодном, пустом, почти невесомом. Шприц. Она даже не поняла, зачем его схватила — в голове не было ни одной связной мысли, только глухой, животный инстинкт: бей или беги. Она медленно, стараясь не шуметь, выпрямилась и двинулась в ту сторону, откуда доносились звуки — хриплое, прерывистое дыхание, кашель, похожий на бульканье, какой-то скребущий шум, будто человек царапал стену ногтями. Признаться честно, ей было пиздец как страшно. Так страшно, как не было давно. Даже когда она вонзала в глаза нож тому мужику в подвале, даже когда стояла над Гвоздём с мусатом в руке — там был адреналин, там была злость, там была ярость, которая застилала глаза и делала её бесстрашной. А здесь — только страх и какой-то спидозный шприц в руке, который вряд ли спасёт, если на неё кто-то бросится. Она даже начала вспоминать какие-то молитвы — детские, из детдома, которые воспитательницы заставляли учить наизусть, хотя сама она не верила ни в бога, ни в черта. «Отче наш, иже еси на небесех...» — нет, не то. «Богородице Дево, радуйся...» — блять, тоже не то. Она так и не успела вспомнить ни одной молитвы до конца, потому что силуэт на диване — тот самый, который она приняла за груду одеял и подушек — вдруг пошевелился. Владлена рефлекторно замахнулась шприцем — не думая, не планируя, просто от испуга, от того, что всё внутри оборвалось и рухнуло куда-то вниз. И замерла. Потому что из темноты донёсся голос. Хриплый, протяжный, будто его обладательница не пила несколько дней и каждое слово давалось ей через боль. — Кто... здесь? Владлена узнала этот голос. Не сразу, нет — сначала он просто ударил по ушам, заставил вздрогнуть, а потом, через секунду, до неё дошло. Она опустила руку со шприцем и сделала шаг вперёд, к дивану, стараясь разглядеть лицо. — Зинаида Петровна? Тишина. Потом снова этот страшный, булькающий звук — не то кашель, не то всхлип. — Ты... кто? — спросила женщина, и в голосе её было столько муки, что у Владлены сжалось сердце. Она опустилась на корточки, стараясь быть на одном уровне с ней, и сказала тихо, почти шёпотом: — Зинаида Петровна, это я, Владлена. Официантка ваша из «Волны». Помните? Зинаида не отвечала. Её мутный, больной разум пытался вспомнить, кто такая Владлена, пытался ухватиться за это имя, за этот голос, но всё ускользало, таяло, как дым. И только одна мысль — самая чёткая, самая понятная — пробивалась сквозь туман. — У тебя... — прохрипела она, и в этом хрипе было что-то жалкое, почти детское. — У тебя есть она? Дай мне... Владлена нахмурилась, не понимая. — Кто — она? Вы о чём, Зинаида Петровна? — Дай мне... ну немножко... — голос женщины сорвался на всхлип, и этот всхлип был таким жалким, таким отчаянным, что Владлена почувствовала, как у неё сжимается сердце. — Умоляю... Владлена встала с корточек, чувствуя, как затекли ноги, и огляделась в комнате, пытаясь найти хоть какой-нибудь источник света. На столе, в углу, стояла старая настольная лампа с жёлтым абажуром, и Владлена потянулась к ней, нащупала выключатель и повернула. Лампа мигнула раз, другой и загорелась тускло, едва-едва, но этого хватило, чтобы разглядеть комнату. И то, что она увидела, заставило её сжать зубы. Зинаида Петровна лежала на диване или, скорее, в диване, потому что она провалилась в него так глубоко, будто это была не мебель, а болото, которое засасывало её всё глубже и глубже. Она была худая — не просто худая, а страшная, с впалыми щеками, с тёмными кругами под глазами, с кожей, которая висела на скулах, как старая тряпка. Её волосы, когда-то аккуратно уложенные, сейчас были спутаны в колтуны, а глаза — красные, воспалённые, безумные — смотрели на свет лампы с таким ужасом, будто это был не свет, а само пламя ада. — Убери! — закричала она, и этот крик был таким неожиданным, таким истерическим, что Владлена дёрнулась и чуть не выронила лампу. — Сгинь! Сгинь нахер! Владлена быстро убрала лампу за спину, и комната снова погрузилась в темноту — только теперь в этой темноте был ещё и крик, который затихал так же внезапно, как и начался, сменяясь тяжёлым, прерывистым дыханием. И в этот момент — когда тишина снова стала почти полной, когда Владлена уже начала думать, что сейчас она либо уйдёт, либо останется, либо сделает что-то ещё, что потом будет жалеть — дверь распахнулась. С такой силой, что чуть не слетела с петель. Владлена подскочила на месте, сердце ухнуло куда-то в пятки, она развернулась, и в проходе, в тусклом отблеске лампы, которая всё ещё была у неё за спиной, увидела как в проёме стоял мужской силуэт. Высокий. Пиздец высокий. С широкими плечами, с фернанделькой на голове, с руками, которые висели вдоль тела, но были напряжены так, что казалось — ещё секунда, и он кинется. Ну всё, промелькнуло у неё в голове, и она почувствовала, как холодный пот стекает по спине. Сейчас меня здесь и прикончат нахуй. Силуэт шагнул в комнату — неспешно, но с такой уверенностью, будто он здесь хозяин, будто каждый раз, когда он входит, стены должны расступаться перед ним. Руки его висели вдоль тела, но Владлена видела, как напряжены плечи, как пальцы чуть сжаты, как вся его огромная туша гудит от сдерживаемой злости. Мужской силуэт не двигался с места ровно секунду, может, две, а потом вдруг заговорил, и голос у него был такой, от которого у Владлены внутри всё перевернулось — грубый, прокуренный, срывающийся на хрип, будто он сам себя с трудом сдерживал, будто нервы у него шалили так, что слова вылетали раньше, чем он успевал их обдумать. — Какого хуя здесь происходит? Владлена не узнала его. В темноте, в этой липкой, давящей темноте, где каждый звук казался чужим, где её собственное дыхание гремело в ушах как паровоз, она не могла разобрать ни интонации, ни тембра, ни этого дурацкого, вечно недовольного тона, который она уже привыкла слышать. Это кто-то третий. Кто-то, кто ворвался сюда без спроса, без стука, без ничего, и теперь стоял в двух шагах от неё, и она понятия не имела, что ему нужно. Мысли заметались: стоять на месте? Отскочить? Пригнуться? Заорать? Она сжала шприц в руке так, что стекло, наверное, треснуло бы, если бы не было таким толстым, и лихорадочно прикидывала, что у неё есть в запасе. Нож пропал. Мусат остался в той комнате, где она выбивала глаз Гвоздю. Остался только этот грёбаный шприц, непонятно от чего, непонятно для кого, и если она сейчас не придумает, как его использовать, то, скорее всего, её найдут утром соседи — или не найдут, потому что в таких домах соседи привыкли не замечать ничего. Она уже почти решила: если он сделает ещё один шаг — она кинется. Не будет ждать, не будет думать, просто всадит эту иглу ему куда-нибудь в шею или в глаз, и будь что будет. Парень сдвинулся с места резче, чем она ожидала, и пошёл на неё — не быстро, но неумолимо, и Владлена по инерции дёрнулась в сторону, задела бедром тумбу, та покачнулась, и что-то с грохотом покатилось по полу. А в следующий момент свет погас. Настольная лампа, которую она включила, чтобы увидеть Зинаиду, вдруг мигнула и умерла — то ли лампочка перегорела, то ли провод отошёл, то ли сама судьба решила, что Владлена ещё недостаточно напугана. Девушка вжалась спиной в стену, чувствуя, как холодная штукатурка пробирается сквозь ткань куртки, и нервно сжала шприц в ладони, ощущая пальцами гладкое, чуть шершавое стекло и холодную иглу, которая, если что, должна спасти её жизнь. Глаза бегали по темноте, пытаясь уловить хоть какое-то движение, хоть какой-то намёк на то, где он, что он делает, готовится ли к прыжку или просто стоит и смотрит на неё, как на загнанного зверька. Тишина. Ни шагов, ни дыхания, ни даже того жалобного хрипа, который доносился минуту назад. Девушке показалось, что всё это — бред. Что она сейчас сидит на лестнице с Наташей, или едет в машине с мужиком, или вообще никогда не выходила из кафе, и весь этот день — просто кошмар, который закончится, когда она откроет глаза. Владлена уже начала думать, что она просто сошла с ума от усталости, что она одна в этой квартире, и никакого парня не было, а был только её больной, переутомлённый мозг, который решил подшутить над ней в самый неподходящий момент. Но потом из темноты снова донёсся хрип — протяжный, жалобный, почти звериный — и следом за ним раздался голос. — А это че за херня сейчас была? Владлена дёрнулась так, что чуть не выронила шприц. Не её воображение. Не галлюцинация. Кто-то стоял в двух шагах, и этот кто-то, судя по всему, был так же не в курсе происходящего, как и она. Он не знал, что здесь случилось. Он не знал, кто такая Зинаида. Он не знал ничего. Тогда кто это, нахуй, такой? Паника прилила новой волной. В голове, которая только начала успокаиваться после того, как она узнала Зинаиду, снова всё закрутилось, замелькало, забилось в истерике. А если это Влад каким-то образом узнал, где она, и пришёл добить? А если это человек Гвоздя, который хочет отомстить? А если это... Стоп. Она резко оборвала мысли, потому что они вели её в пропасть, из которой нет выхода. Она не узнавала этот голос, но это не значило, что голос принадлежит врагу. Может, это просто сосед. Может, это кто-то из знакомых Зинаиды. Может... Голова включила режим выживания. Единственный режим, который работал безотказно. Режим бей или беги. Девушка выбрала бей. Она не думала. Не анализировала. Не взвешивала шансы, которые были где-то в районе ноля целых хрен десятых. Бондаренко просто кинулась вперёд. Шприц в руке был направлен остриём вверх, и она целилась примерно в область шеи — туда, где, как она надеялась, у этого типа проходила сонная артерия, или хотя бы просто кожа была потоньше, чтобы игла вошла легче. Она не хотела его убивать — ну, может, совсем чуть-чуть, — она просто хотела, чтобы он отстал, чтобы убрался с дороги, чтобы дал ей выйти из этой проклятой квартиры и никогда больше не появлялся в её жизни. Но он, тварь такая, оказался быстрее. Его тяжелые и сильные руки перехватили её запястье за мгновение до того, как остриё шприца коснулось его куртки. Он резко, грубо вывернул её руку, и Владлена почувствовала, как сустав пронзила острая боль — не сильная, но такая, что она чуть не выронила шприц. А потом он уже скрутил её, развернул спиной к себе, прижал так, что она услышала, как хрустнули её кости, и выдрал шприц из её пальцев одним резким, злым движением. Она услышала, как он отшвырнул его в сторону — оно звякнуло о стену и покатилось по полу. Девушка попыталась вырваться, дёрнулась, забилась в его руках, как птица в силках, но он просто заломил руки так, что она не могла даже пошевелиться. Его хватка была железной — не больно, но мёртво, и от этого становилось ещё страшнее. — Пусти, сука! — прошипела она, дёргаясь, пытаясь ударить его локтем в живот, но он только сильнее прижал её к себе, и её локоть уткнулся в его железные мышцы, даже не поцарапав. — Завалить меня у тебя не получится, — прорычал он, и его дыхание обожгло её щёку. — Хоть ты тресни, бешеная. Может, уже угомонишь свою ебучую натуру, а? Или мне тебя в зоопарк сдать, чтобы ты там с медведями в клетке сидела? Владлена дёрнулась, попыталась вырваться, но он держал крепко — одной рукой перехватил её запястья, второй прижал к себе так, что она чувствовала его грудь, его дыхание, его сердце, которое колотилось где-то за её спиной. Она попробовала ударить его еще раз локтем под дых— резко, с оттяжкой, как учили когда-то на улице, — но он, будто предугадал это движение, сжал её сильнее, вжимая в себя, и локоть уткнулся в пустоту. — Да что ты, блять, дёргаешься? — его голос стал тише, но не мягче. — Стоять смирно, я сказал. И вот тут она услышала его. Не голос даже — интонацию. Этот рык, эту грубость, эту манеру говорить, будто он не просит, а требует, будто он привык, что его слушаются. Этот голос она знала. Владлена замерла, перестала дышать, перестала сопротивляться. Тело её — предательское, глупое, которое не слушалось головы — вдруг на мгновение расслабилось, будто узнало его раньше, чем мозг успел обработать информацию. Мурашки, которые бежали по спине, стали не холодными, а горячими, и она почувствовала, как её щёки заливает краска — хорошо, что в темноте не видно. Турбо. Это Турбо. — Ты... — выдохнула она, и голос у неё был такой тихий, такой потерянный, что она сама себя не узнала. — Ты... — Я, блять, — ответил он, и в его голосе не было и тени шутки. — Кто ж ещё. Кто, кроме меня, будет по ночам за тобой бегать, а? Она дёрнулась — не вырваться, а просто чтобы почувствовать, что она всё ещё может двигаться, что она не парализована этим его голосом, этой его близостью, этим его запахом — табак, мороз, железо. — Отпусти, — сказала она, и это прозвучало не как приказ, а почти как просьба. — Не отпущу, — ответил он так же тихо, но в этом было столько упрямства, что Владлена поняла — он не врёт. Он правда не отпустит. — Пока не скажешь, какого хера ты здесь делаешь. Она попыталась обернуться, посмотреть ему в лицо, но он держал крепко, не давая даже пошевелиться. — Отпусти, — повторила она, уже злее, потому что эта его близость, это его дыхание на её шее, эти его руки — они делали с ней что-то неправильное, что-то такое, от чего хотелось или убить его, или развернуться и вцепиться в его куртку и не отпускать. — Я кому сказала? — А я кому сказал? — огрызнулся он, но в голосе уже не было прежней жёсткости. Он устал. Так же, как она. — Стой смирно, бешеная. И не дёргайся. Я тебя сам отпущу, когда пойму, что ты в себя пришла. И он стоял так, держа её в темноте, и Владлена чувствовала, как медленно, по миллиметру, напряжение отпускает её тело, как она перестаёт бороться, как её плечи опускаются, и она — сама не понимая зачем — прижимается спиной к его груди чуть сильнее, будто ищет тепло. В голове промелькнуло: что за херня со мной происходит? Она не должна была чувствовать себя в безопасности. Не здесь. Не в этой квартире. Не в темноте. Не с человеком, который только что скрутил её как самого опасного преступника. Не должна была чувствовать, что её держат не для того, чтобы сделать больно, а для того, чтобы она не наделала глупостей. — Валера, — сказала она тихо, и в её голосе не было злости — только усталость, такая же, как у него. — Отпусти. Я не буду... не буду больше. Он помолчал секунду, потом медленно, очень медленно разжал пальцы. Его руки скользнули по её запястьям — не специально, просто потому что они больше не сжимали их мёртвой хваткой, — и этот жест был таким неправильным для этой обстановки, что Владлена почувствовала, как краснеет вновь. Она сделала шаг вперёд, отделилась от него, и в комнате снова повисла тишина — только Зинаида Петровна тяжело дышала на диване, только где-то на улице проехала машина, только их дыхание — её и его — смешивалось в этом душном воздухе. — Че ты... здесь вообще делаешь? — начала она, пытаясь придать своему голосу небрежности, раздраженности и грубости. — А какого хера ты прёшься в чужую хату посреди ночи? — ответил он, и в его голосе не было насмешки — только усталость и, кажется, облегчение. — Мы квиты, Владлена. Я задал вопрос — ты задала вопрос. Давай дальше по делу. Владлена хотела ответить что-то резкое, но не успела — потому что с дивана снова донёсся тот страшный, булькающий звук, и Зинаида Петровна зашевелилась, застонала, забилась в своём тряпье, как рыба, выброшенная на берег. — Не... не надо... убери... — прохрипела она, и в её голосе было столько ужаса, что Бондаренко забыла про Турбо, забыла про обиды, забыла про всё. Она просто рванула к ней — наощупь, в темноте, не видя ничего перед собой, только слыша этот хрип и чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Но Валера будто почувствовал её движение раньше, чем она успела сделать шаг. Он перехватил её за локоть — резко, жёстко, и дёрнул назад, не давая уйти. — Какого хуя ты летишь опять куда-то? — прошипел он, и в его голосе не было вопроса — была констатация факта, перемешанная с матами. — Ты чё, совсем берега попутала? Там неизвестно чё, а ты прёшься, как на амбразуру! — Отпусти, блять! — зашипела она, вырываясь, брыкаясь, пытаясь укусить его за руку, хотя в темноте не видела, куда именно целится. — Тебя не ебёт, я поняла, а мне не всё равно, так что руки убрал! Она билась в его хватке, как зверёк, попавший в капкан, — яростно, отчаянно, не желая сдаваться, и в этот раз он не держал её так крепко, как тогда, когда скрутил и обезоружил. Может, потому что сам устал. Может, потому что понял — удерживать её силой бесполезно, она всё равно вырвется, если захочет. А может, потому что где-то глубоко, на самом дне своей пробитой головы, он понимал, что она права — ей не всё равно, и это, блять, её право. Она рванулась в последний раз — резко, с вывертом, и её локоть скользнул из его хватки. Она чуть не упала на пол, пошатнулась, но удержалась, вцепившись в спинку дивана, и тут же нырнула в темноту, туда, где лежала Зинаида Петровна и тихо, протяжно стонала. Турбо остался стоять на месте. Провёл рукой по лицу — устало, тяжело, как человек, который не спал сутки и не понимает, как оказался в этой жопе. Схватился за голову, сжал пальцами виски, будто пытался унять боль, которая там поселилась. Он ничего не мог сделать. Не мог ударить её — хотя хотелось невероятно, до скрежета зубов, до дрожи в кулаках, до желания просто въебать, чтобы выбить из неё всю эту дурь. Но это было против принципов, против морали, против всего, во что он верил. Пацаны не бьют девок. Даже таких бешеных, как эта. Когда-нибудь он всё же не сдержится. Когда-нибудь он въебет ей по первое число, так, что она полетит в угол и будет молить о пощаде. Но не сейчас. Сейчас надо найти хоть какой-нибудь источник света и вообще понять, че за хуйня тут происходит, потому что сидеть в темноте, слушать этот булькающий кашель — это уже начинало походить на какой-то дешёвый фильм ужасов. Пошёл вдоль стены, ведя пальцами по холодным, шершавым обоям, нащупывая выключатель, розетку, хоть что-то. В темноте его фигура казалась огромной, почти мифической — он двигался бесшумно, как хищник, и Владлена краем глаза следила за ним, даже когда склонилась над Зинаидой. Она нашла женщину наощупь — та лежала в комке одеял и подушек, сжавшись в такой маленький, жалкий комок, что Бондаренко на секунду показалось — это не взрослая женщина, а ребёнок, которого бросили одного в тёмной комнате. Она не понимала, что происходит, не понимала, кто её трогает, кто зовёт по имени. Она просто держалась за этот мир еле-еле, как за последнюю ниточку, и каждую секунду могла сорваться. — Зинаида Петровна, — зашептала Владлена, похлопывая её по впалым, бледным щекам, чувствуя под пальцами холодную, липкую кожу. — Приходите в себя. Ну давайте. Не спите. Слышите меня? Женщина не отвечала. Только мычала что-то нечленораздельное и отворачивалась от её рук, будто боялась удара. — Придите в себя, мать вашу! — Владлена уже не шептала, она говорила громко, почти кричала, но Зинаида всё равно не реагировала. В этот момент в комнате загорелся свет. Турбо нашёл-таки выключатель — где-то у двери, за шкафом, в таком месте, где нормальный человек даже искать бы не стал. Лампочка под потолком мигнула раз, другой, третий — и загорелась тусклым, жёлтым светом, едва разгоняя темноту, но этого хватило, чтобы увидеть комнату. Владлена замерла на секунду, ослеплённая, потом проморгалась. — Нет смысла стараться, — сказал Турбо, и голос у него был спокойный, будничный, как констатация факта. — Она сейчас в отходняке лютом. Такие не приходят в себя от того, что их по щекам хлопают. Он кивнул куда-то в угол комнаты, и Владлена проследила за его взглядом. Там стоял маленький столик — потрёпанный временем, с облупившейся краской и покосившимися ножками. На нём, на грязной газете, которая, наверное, не менялась здесь годами, лежало то, от чего у Владлены подкосились ноги. Шприцы. Много шприцев. Десяток, наверное. Некоторые были пустыми — валялись как попало, перекатываясь по газете, некоторые были наполовину полными, и внутри них темнела какая-то мутная, коричневатая жидкость, которая была похожа на что-то подозрительно знакомое, что Владлена видела раньше. Иглы — тонкие, острые — торчали в разные стороны, и на некоторых ещё висели капли засохшей крови. Рядом лежала маленькая ложка — почерневшая снизу, с остатками какого-то налёта. Лежал жгут — обычный резиновый жгут, какие используют в больницах, но здесь он был не для больничных нужд. И вата. Комки ваты, пропитанные чем-то бурым, засохшим, лежали тут же, вперемешку с использованными иглами и пустыми ампулами, названия которых Владлена не знала и знать не хотела. Она чуть не села на пол. Схватилась за край дивана, потому что ноги просто перестали её держать. Перед глазами всё поплыло — то ли от усталости, то ли от отвращения, то ли от осознания того, что она только что увидела. Турбо стоял рядом, спокойный, как удав. Руки в карманах, плечи расслаблены, лицо — без эмоций. Будто он видел такое каждый вторник. Будто для него это было обыденностью, привычной картиной, на которую не стоит обращать внимания. — Не в первый раз, что ли? — спросила Владлена, и голос у неё был какой-то чужой, пустой. — В Казани такое дерьмо везде, — ответил он ровно, пожимая плечами. — Кто-то умеет прятаться, кто-то нет. Твоя начальница, видимо, из тех, кто не умеет. Она отвернулась. Резко, будто её ударили по лицу, и уставилась на Зинаиду Петровну, которая снова скрутилась в клубок, закрыла лицо руками, спасаясь от света, и что-то бормотала — не то молитву, не то проклятие, не то просто бред, который рождается в голове, когда ты уже не отличаешь реальность от галлюцинации. — Не надо... не надо света... убери... сгинь... сгинь... — хрипела она, и её голос был таким жалким, таким потерянным, что Владлена почувствовала, как у неё начинает болеть в груди — не сердце, нет, что-то другое, то, что отвечает за жалость, за сострадание, за желание помочь, даже когда помочь уже нельзя. Она опустила голову, уткнулась лбом в край дивана и закрыла глаза. В голове шумело, и в этом шуме она слышала только одно: что она ничего не может сделать. Что она опоздала. Что эта женщина, которая дала ей шанс, которая взяла на работу без вопросов, без прописки, без документов, которая помогла ей с бумагами и ни разу не спросила, откуда она, — эта женщина умирает, а она, Владлена, даже не знает, как её спасти. Турбо недолго помолчал. Стоял у стола, смотрел на этот бардак, на шприцы, на ложку обгоревшую, на жгут резиновый, и лицо у него было такое, будто он решал сложную задачу — то ли вынести отсюда эту дуру нахер, пока она не натворила ещё больших дел, то ли просто развернуться и уйти, потому что чужие проблемы, блять, это не его проблемы, особенно когда речь идёт о бабке-наркоманке, которая сама себя в эту жопу загнала. — Это всё, конечно, печально и всё такое, — сказал он, и голос у него был ровный, почти спокойный, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Но валить отсюда уже пора. Мало ли кто наведается. Владлена не ответила. Даже головы не повернула. Сидела на корточках перед диваном, смотрела на Зинаиду так, будто пыталась передать ей часть своей жизни, своей силы, своего бешеного желания выжить. — Ты слышишь меня, блять? — он шагнул ближе, и голос его стал жестче. — Я сказал пошли. Она молчала. И это молчание было хуже любого крика, потому что оно означало, что она приняла решение. И это решение было не в его пользу. Валера подошёл, схватил её за локоть, пытаясь поднять, оторвать от этой гребаной женщины, которая уже наполовину труп, и вытащить нахер из этой квартиры, пока не поздно. Но Владлена подскочила сама — резко, как пружина, которая разжалась, и уставилась на него так, будто он был врагом. Он не дёрнулся, но руку убрал. Она перевела взгляд на него, потом на Зинаиду, потом снова на него. И сказала — тихо, но твёрдо, так, что каждое слово врезалось в воздух, как гвоздь. — Ты можешь идти, мне по барабану. А я остаюсь тут и помогаю человеку, возможно, не умереть этой ночью. Турбо чуть не рассмеялся. Отвернул голову, провёл рукой по лицу, чтобы скрыть эту дурацкую усмешку, которая лезла на губы, потому что это звучало так наивно, так глупо и одновременно так обнадёживающе, что внутри него даже коротнуло от какой-то неизвестной аналогии, проведённой как-то неожиданно. Он отмахнулся от этой мысли, тряхнул головой, и когда повернулся обратно, лицо его снова было жёстким, спокойным, непроницаемым. — Как ты поможешь? — спросил он, и в голосе его сквозила усталая насмешка. — Молитву прочитаешь? Обряды какие-то проведёшь? А? Хорош уже быть такой сердобольной. Если человеку суждено сдохнуть — он сдохнет. Вне зависимости от того, что ему попытаются помочь. Пошли. Владлена упрямо отступила на шаг, замотала головой, и в этом жесте было столько детского, столько бескомпромиссного, что Турбо захотелось её просто схватить и вынести на руках, потому что спорить с ней было бесполезно. — Раз ты такого мнения, то че ты тут ещё стоишь? — сказала она, и голос её был спокойным, холодным, как лезвие. — Пиздуй на все четыре стороны. Никто тебя лично не заставляет помогать. Она снова глянула на Зинаиду, которая тихо постанывала на диване, и добавила уже тише, но так, что он услышал каждое слово: — Ты, видимо, вообще такой функцией не обладаешь. Вон даже своей ненаглядной не помог, когда она на льду распласталась. И всё. Валера почувствовал, как внутри что-то закипело. Не обида, нет — злость. Глухая, тяжёлая, такая, от которой в глазах темнеет, а руки начинают дрожать. Она сказала это не потому что верила в то, что говорит, а потому что хотела его задеть. Хотела сделать больно, чтобы он ушёл, чтобы оставил её здесь, чтобы она могла дальше играть в героя, спасать мир, умирать на кресте за чужие грехи. Он не успел ничего ответить. Она уже прошла мимо него — к выходу из комнаты, к двери, которая вела в ванную, — и он, сам не понимая зачем, дёрнулся в сторону, наугад, и подцепил пальцами первое, что попалось под руку. Та самая несчастная тумба, которая уже шаталась, когда Владлена задела её в темноте, полетела в стену. Со всего размаху. С грохотом, от которого, наверное, проснулись соседи сверху, снизу, сбоку, во всём доме. Древесина треснула, ящики вылетели из пазов, содержимое — старые тряпки, какие-то бумажки, пустые коробки — разлетелось по полу. Потухшая лампа, которая стояла на тумбе, упала и разбилась, и осколки стекла рассыпались по паркету, зазвенев, как колокольчики на похоронах. Владлена, которая уже зашла в ванную, вылетела оттуда перепуганная. Глаза расширены, руки вцепились в косяк. Она уставилась на эту картину — на разбитую тумбу, на осколки, на него, стоящего у окна. Зинаида Петровна вскрикнула — тонко, по-птичьи, и вжалась в диван ещё сильнее, закрывая голову руками, будто её сейчас будут бить. — Не надо... не надо... опять они... опять пришли... убивать меня будут... спасите... не дайте... А Владлена смотрела на Турбо. Он стоял спиной к ней, у подоконника, тяжело дышал, так, что плечи его заметно поднимались и опускались, будто он только что пробежал километр, не сбавляя темпа. Он не оборачивался. Не смотрел на неё. Просто стоял и дышал. Владлена сдержала первый порыв — закричать на него, высказать всё, что она думает о его вспыльчивости и о том, что он только что напугал до полусмерти и без того перепуганную женщину. Просто проглотила этот крик, проглотила злость, проглотила страх, потому что сейчас было не до этого. Спросила спокойно, почти с укором. — Всё? Успокоился? Он не ответил. Но плечи перестали вздыматься так резко, и он выдохнул — шумно, протяжно, будто выпускал из себя всё то, что накопилось за этот день. Владлена глянула на поломанную тумбу у стены, на осколки лампы, на то, как Зинаида Петровна дрожит и бормочет что-то, закрыв лицо руками, и вздохнула. Нашёлся тут мне, эмоциональный больно. Мне тоже, между прочим, всё это не нравится. Тоже хочется крушить всё, что под руку попадётся. Но почему-то я не спешу это делать. Она подошла к столу. Шприцы лежали перед ней — пустые, полупустые, с этой мутной, тёмной жидкостью. Она протянула руку, не думая, не анализируя, просто чтобы взять, посмотреть, понять, что это за дрянь, которую Зинаида вгоняла себе в вены. — Только попробуй, блять, взять эту хероту в руки, — раздался его голос за спиной — грубый, с хрипотцой, и в нём прыгала злость, которую он уже не пытался скрывать. — Следующая полетишь ты. Я клянусь. Она замерла. Медленно повернула голову. Он стоял у окна, спиной к ней, но она видела его лицо в отражении — тёмное, злое, с глазами, которые потемнели от того, что ему сорвало колпак. Желваки то напрягались, то расслаблялись, пальцы были сжаты в кулаки так, что костяшки побелели. Он не шутил. Он не блефовал. Если она возьмёт этот шприц, он действительно сделает то, что сказал. И ей на секунду стало не по себе. Не страшно — нет, она уже давно разучилась бояться в привычном смысле этого слова. А неуютно. Потому что в его взгляде не было угрозы — в нём была какая-то дикая решимость, которая пугала больше, чем любой крик. Бондаренко убрала руку. Отошла от стола, не сводя с него глаз, и скрылась в ванной, оставив его одного в комнате с Зинаидой Петровной, которая тихо скулила на диване, и с этим страшным столом, который стоял как памятник чужой медленной смерти. Может, он тоже действительно опасен для неё? Может, абсолютно все мужчины, вне зависимости от того, целуют ли они тебя или нет, всё равно представляют угрозу? Мысли были странные, несвоевременные, но в голове они казались самыми логичными, учитывая всю её жизнь. Она давно поняла и приняла: мужской пол — это последнее, кому можно доверять даже на чуть-чуть. Они предадут, унизят, отберут честь, обрубят все мечты и желание жить, оставят с ранами на теле и на душе и просто уйдут, живя свою неплохую жизнь, будто ничего и не было. Да, определённо в этой квартире летали какие-то пары от наркоты, потому что она не могла понять, как дошла до таких мыслей, когда сейчас самое главное — помочь Зинаиде Петровне, а не размышлять о том, насколько опасен парень, который, возможно, один из немногих во всём Советском Союзе, кому она хоть чуть-чуть небезразлична. В полумраке ванной она нашла какую-то старую, замызганную ёмкость — то ли кувшин, то ли графин, то ли просто кастрюлька с ручкой, которая давно не видела мыла. Повернула кран. Ничего. Даже не зашипело. Воды не было. Заебись. Она выдохнула разочарованно и пошла на кухню. На кухне ситуация обстояла ещё хуже. Здесь было темно, хоть глаз выколи, и единственным источником света был слабый отблеск света из комнаты, который едва пробивался сквозь дверной проём. Владлена шла наощупь, выставив руки вперёд, чтобы не налететь на что-нибудь. И налетала. На стол, на стул, на какую-то тумбу, которая стояла посреди прохода, будто специально. Нет, видно было вообще нихуя. Только смутные очертания, тени, которые двигались вместе с ней, и чувство, что она находится не в квартире, а в каком-то параллельном измерении, где нет места нормальной жизни. Она задела краем обуви что-то мягкое, противное, и брезгливо отдёрнула ногу, перешагивая через это нечто. Кажется, продукты. Или то, что когда-то было продуктами. Сейчас это лежало на полу, протухшее, разлагающееся, и запах, который она почувствовала, когда перешагнула, был таким, что к горлу подкатила тошнота. Мда. Ситуёвина. Она шарила руками по полкам, по столешнице, по подоконнику, пока не нащупала что-то вроде графина — старого, запылённого, с трещиной на боку. Внутри что-то плескалось. Вода. Несвежая, наверное, стоявшая здесь уже неделю, но вода. Владлена перелила жидкость в свою ёмкость, стараясь не расплескать, и, перешагивая через тухлые остатки чьей-то жизни, вернулась в комнату. Турбо в комнате не было. Она огляделась — пусто. Только Зинаида Петровна на диване, только разбитая тумба у стены. Куда он успел смыться? Решил всё-таки уйти, оставив её одну? Ну и ладно. Ей же легче. Не надо будет никому ничего объяснять, не надо будет слушать его нравоучения, не надо будет бояться, что он снова схватит её за руку или швырнёт что-нибудь в стену. Хотя она до последнего надеялась, что он хотя бы просто покажет ей своё присутствие. Не поможет — нет, она не просила помощи, — а просто будет рядом. Чтобы одной не было так страшно. Владлена отставила воду на пол, встала на колени перед диваном и потрясла Зинаиду за плечо. — Зинаида Петровна, — позвала она, стараясь, чтобы голос звучал мягко. — Посмотрите на меня. Та дёрнулась, забормотала что-то нечленораздельное и попыталась отвернуться, спрятать лицо, закрыться от этого голоса, от этого прикосновения, от этого мира, который причинял ей боль. — Ну давайте же, — Владлена снова потрясла её за плечо, уже настойчивее. — Посмотрите на меня. Я хочу вам помочь. Зинаида не поддавалась. Она отворачивалась, мычала, отталкивала её руки, и её сопротивление было таким жалким, таким беспомощным, что Владлена почувствовала, как у неё сжимается сердце. Она вздохнула, отставила воду в сторону и применила силу. Резко, но не грубо, она расцепила руки Зинаиды, которые та судорожно сжимала на лице, и заставила её посмотреть на себя. Женщина открыла рот, чтобы закричать — и в этот момент на неё полилась прохладная вода. Не много, не мало — ровно столько, чтобы она почувствовала её на лице, на шее, на губах, которые пересохли так, что потрескались до крови. Зинаида забилась, заизвивалась, как червяк на крючке, пытаясь стряхнуть с себя эту жидкость, будто на неё вылили не обычную воду, а раскалённую смолу. Она захрипела, закашлялась, замахала руками, и её лицо, мокрое, страшное, с провалившимися щеками и тёмными кругами под глазами, было лицом человека, который уже не понимает, где реальность, а где бред. — Тихо, тихо, — заговорила Владлена, пытаясь поймать её руки, успокоить, объяснить, что она не враг, что она хочет помочь. — Это просто вода. Я не сделаю вам плохо. Лицо Зинаиды Петровны было страшным. Не просто худым, не просто бледным, а каким-то серым, землистым, будто она уже наполовину умерла и только тело ещё отказывалось это признавать. Глаза запали так глубоко, что казались двумя чёрными дырами, нос заострился, губы потрескались до крови, щёки ввалились, и кожа на них была такой тонкой, что, казалось, её можно проткнуть пальцем. И запах от неё шёл — не просто запах немытого тела, а какой-то сладковатый, приторный, тот самый, который бывает у людей, которые уже не живут, а доживают. Зинаида, наконец, сфокусировала на ней взгляд. Медленно, с трудом, будто её глаза были залиты клеем. И вдруг её лицо исказилось — не страхом, нет, а злостью. Настоящей, животной, беспричинной злостью, которая бывает только у людей, потерявших связь с реальностью. — Ты... — прохрипела она, и голос её был таким, будто она выплёвывала яд. — Ты... гадина... пришла... добить меня... Владлена отшатнулась, но не успела — Зинаида замахнулась на неё, и её рука, худая, костлявая, с длинными грязными ногтями, просвистела в сантиметре от её лица. Владлена успела отсесть подальше, прижаться спиной к стене, и заговорила быстро, пытаясь успокоить и себя, и эту женщину, которая вдруг стала чужой, опасной. — Тихо-тихо, Зинаида Петровна, вы че? Это же просто вода. Я хочу вам помочь, вы слышите? Я пришла помочь. Но Зинаида не слышала. Она видела во всём зло, желание ей навредить, и её мутный, опьянённый мозг рисовал картины, которые не имели ничего общего с реальностью. Она снова замахнулась, снова закричала — не словами, а каким-то животным, нечеловеческим воплем, и Владлена, чувствуя, как по спине бегут мурашки, отодвинулась ещё дальше, вжалась в стену, и подумала: что же она наделала? Зачем она вообще пришла сюда? Зачем влезла в эту историю, из которой нет выхода? Зинаида вдруг перестала сопротивляться. Руки её, которые ещё секунду назад пытались царапать воздух, бессильно упали на грязное одеяло, и она вся как-то сжалась, уменьшилась, превратилась в маленький, жалкий комочек, который тихо, почти беззвучно, начал плакать. Не те слёзы, что бывают у нормальных людей — от боли, от обиды, от отчаяния, — а какие-то другие, сухие, истерические, будто организм уже забыл, как это делается, но привычка осталась. — Зачем... зачем ты так... — бормотала она, и голос её был таким тонким, таким детским, что у Владлены сердце сжалось. — Я ведь верила... я ведь думала... а ты... Она не договорила. Слова утонули в очередном всхлипе, и она снова скрутилась в клубок, закрыла лицо руками, будто пыталась спрятаться от всего мира, от этого света, от этой воды, от этой девушки, которая стояла перед ней на коленях и не знала, что делать. Владлена замерла, прислушиваясь. Что-то в этом бреду было странное, какое-то имя, которое она не разобрала, какая-то угроза, которая прозвучала в этих обрывках фраз. Но Зинаида замолкла так же внезапно, как и начала, и снова затихла, только слёзы продолжали катиться по её впалым щекам, оставляя мокрые дорожки на серой, землистой коже. — Зинаида Петровна, — позвала Владлена, осторожно касаясь её плеча. — Кто? Кто с вами это сделал? Женщина не ответила. Она будто вообще не слышала её — смотрела куда-то в стену, сквозь неё, и её губы шевелились, но звуков не издавали. Она была здесь, в этой комнате, и одновременно где-то далеко, в том месте, куда уходят люди, когда реальность становится слишком тяжелой, чтобы её выносить. Владлена попыталась достучаться до неё снова — потрясла за плечо, позвала по имени, даже щипнула за руку, чтобы вызвать хоть какую-то реакцию. Ничего. Зинаида Петровна словно провалилась в себя, в какую-то чёрную, липкую пустоту, и её глаза, открытые, но пустые, смотрели в потолок, не мигая. Владлена вздохнула, выпрямилась и уже собралась снова попробовать достучаться до неё, когда из другой комнаты — той, которую она даже не заметила, потому что всё внимание было приковано к дивану и к этому чёртову столу со шприцами — раздался шум. Глухой удар. Что-то упало на пол. А следом — несколько матов, которые резанули по ушам. — Блять! Ебанный в рот! Владлена замерла. Сердце, которое только начало успокаиваться, снова ухнуло куда-то вниз, и в голове пронеслась одна единственная мысль, короткая, как выстрел: сожитель. Или тот, кто принёс эту дрянь. Или кто-то, кто сейчас выйдет и убьёт их всех нахер, потому что не любит свидетелей. Она уже начала прикидывать, как будет выкручиваться, куда бежать, чем защищаться, когда дверь открылась, и из темноты вышел Турбо. Он закрыл за собой дверь — громко, с каким-то остервенением, будто хотел захлопнуть её вместе со всем тем, что было внутри, и прислонился к косяку, тяжело дыша. Лицо у него было чуть бледным — не таким, как у Зинаиды, не трупным, но на пару тонов светлее обычного. И он едва заметно морщился, будто его мутило, будто он только что увидел что-то, что даже его, привыкшего к крови и дракам, заставило содрогнуться. Владлена выдохнула. Не облегчённо, а скорее от неожиданности. И уставилась на него. — Я думала, ты уже ушёл, — сказала она, и голос у неё был какой-то чужой, будто она не узнавала саму себя. Турбо усмехнулся — криво, зло, и в этой усмешке не было веселья. — Ага, — сказал он, и голос его был грубым, прокуренным, с хрипотцой. — Уйду, и позволю тебе наделать всякой хуйни? Не дождешься. Он кивнул на дверь, из которой только что вышел, и добавил, уже спокойнее, но с какой-то странной, непривычной осторожностью. — Туда лучше не заходить. Владлена подняла бровь. Это прозвучало как вызов. Как та самая фраза, после которой нормальный человек, конечно, послушается, а ненормальный — а она, блять, была ненормальной, это уже давно понятно — обязательно полезет. — А че там такое? — спросила она, и в голосе её появился тот самый бешеный, безрассудный интерес, который её же и губил. Турбо как-то рассеянно повёл рукой, будто отгонял муху, и ответил, глядя куда-то в сторону. — Там не то, что ты хотела бы щас увидеть. Владлена хмыкнула. Это прозвучало так глупо, так по-детски, что она даже улыбнулась — невесело, но всё же. — Да я вообще не хотела бы многое видеть в своей жизни, — сказала она, и голос её был язвительным. — Но, как видишь, ещё не сошла с ума. Так что, думаю, переживу. Валера пробурчал себе под нос что-то неразборчивое, и ей показалось, что он сказал «сомнительно», но она не стала уточнять. Вместо этого она направилась к той самой двери, чувствуя, как внутри разгорается дурацкий, почти детский азарт. Он преградил ей путь. Просто вытянул руку, уперев её в косяк, и встал так, что пройти было невозможно. — Я серьёзно, — сказал он, и в его голосе не было привычной грубости, была какая-то странная, непривычная мягкость, от которой Владлена внутренне напряглась. — Лучше пусть это будет только на моей памяти. Всё равно уже... че видеть. Она удивлённо подняла брови, запрокинула голову, чтобы посмотреть ему в лицо, и спросила, и в её голосе не было страха, только любопытство и какая-то бешеная, безрассудная решимость: — Ты думаешь, я впаду в истерику? Или вскроюсь от того, что я там увижу? Турбо ответил не сразу. Его взгляд на секунду упал на её руки — туда, где из-под рукавов куртки виднелись края бинтов, которыми Влада перевязывала её содранные ладони. А потом он резко отвёл глаза, будто его поймали на чём-то постыдном. — Да хуй тебя знает, — сказал он, и голос у него снова стал грубым, почти злым. — Че тебе в голову взбредёт, я уже устал угадывать. — Там что, расчленённый труп, что ли? Турбо неопределённо повёл рукой, поморщился — так, будто вспомнил что-то неприятное, — и сказал. — Почти. Владлена замерла. Она ожидала, что он скажет «нет», отмахнётся, скажет, что она придумывает. Но он сказал «почти». И это «почти» заинтересовало её сильнее, чем если бы он подтвердил её худшие догадки. Мало ей страшилок на ночь, надо добить, чтоб наверняка. — Ты поэтому такой бледный? Испугался? — спросила она, глядя ему прямо в глаза. Турбо тут же отскочил от двери, будто его ударило током, и голос его снова стал громким, резким и привычным. — Нихуя я не бледный! У меня цвет лица всегда такой, поняла? И не испугался я, а просто... освещение тут такое. И этого мгновения ей хватило. Владлена рванула вперёд, схватилась за ручку, повернула её и толкнула дверь, прежде чем он успел среагировать. Комната была небольшой. Тусклая лампочка под потолком горела еле-еле, отбрасывая жёлтый, больной свет на стены, которые когда-то были белыми, а теперь покрылись пятнами сырости и грязи. На окнах — старые, выцветшие шторы, которые не пропускали свет с улицы, создавая ощущение, что здесь всегда ночь, всегда темно, всегда конец света. Посреди комнаты стоял стол. Старый, облезлый, на одной ножке — такой же, как и тот, в соседней комнате. А на столе стояла кастрюля. Большая, эмалированная, когда-то белая, а теперь вся в каких-то бурых, тёмных разводах, будто её давно не мыли, а если и мыли, то не водой, а чем-то другим. Вокруг кастрюли — тарелки с остатками еды, которая уже превратилась в зелёную, пушистую плесень, кружки с засохшим на дне чем-то, ложки, вилки, ножи — всё это было покрыто слоем грязи, въевшейся в металл и пластик. Но не это привлекло её внимание. Владлена подошла ближе, зачем-то заглянула в кастрюлю и ей показалось, что земля уходит из-под ног.

ВНИМАНИЕ! В следующей сцене присутствует описание мертвого животного. Пожалуйста, пропустите эту сцену или читайте на свой страх и риск!

Там, внутри, в какой-то мутной, тёмной жидкости, плавало тело. Маленькое. Когда-то пушистое. Когда-то, наверное, это был кот или собака — сейчас нельзя было разобрать. Оно было настолько разложившимся, что шерсть, если она была, уже слезла, обнажая кожу, которая тоже начала гнить. Глаза запавшие, мутные, мёртвые смотрели в потолок, и в этом взгляде не было ничего человеческого, ничего живого. Лапки — тонкие, костлявые — торчали в разные стороны, будто животное пыталось выбраться, но не смогло. В комнате пахло смертью. Не так, как пахнет в морге — там пахнет формалином и холодом. А так, как пахнет в подвале, где что-то сдохло и никто не пришёл его убрать. Тяжело, сладко и тошнотворно. Владлена почувствовала, как к горлу подкатывает комок, как желудок сжимается, а во рту появляется привкус желчи. Она замерла, глядя на эту кастрюлю, на это маленькое, беззащитное, замученное существо, и в голове лихорадочно билось: кто это сделал? Кто мог быть настолько жестоким и нечеловечным, что он сварил чью-то кошку или собаку? Кто, блять? Она почувствовала, как за спиной кто-то стоит. Турбо. Он, прислонившись плечом к стене, молчал. Не причитал и не насмехался, что было даже удивительно. Просто стоял и давал ей возможность пережить это самой. Владлена сделала шаг назад. Потом ещё один. И ещё. Пока не упёрлась спиной в его грудь. Он не отодвинулся. Не положил руки на плечи. Просто стоял и дышал — ровно, спокойно, и это спокойствие, эта устойчивость передавались ей, помогая не упасть, не сломаться, не закричать. — Господи... — выдохнула она, и голос у неё был чужим, каким-то детским, испуганным. — Я же говорил, — сказал Валера тихо, без обычной грубости. — Не надо было смотреть. Бондаренко покачала головой. Не потому что не согласна. А потому что не могла говорить. Потому что если она откроет рот, то её вырвет. А она не хотела, чтобы он это видел. Не хотела, чтобы он знал, что она может быть такой слабой. Она закрыла глаза, прислонилась затылком к его плечу на секунду, на одно короткое мгновение, и позволила себе просто дышать. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Турбо не шевелился. Стоял, как скала, чувствуя, как её затылок касается его плеча, как её волосы щекочут шею, как она вся какая-то маленькая, хрупкая, хотя он знал, что она — всё, что угодно, только не маленькая и не хрупкая. — Всё, — сказал он, и голос его был не громким, но твёрдым, как приказ. — Валим отсюда нахер. Сейчас же. Владлена открыла глаза, но не отодвинулась. Ещё секунду, две, три она стояла, чувствуя тепло его тела через ткань куртки, и думала о том, что если она сейчас сделает шаг вперёд, то, наверное, упадёт. Потому что ноги стали ватными, потому что голова кружилась, потому что внутри всё перевернулось и никак не хотело вставать на место. — А как же Зинаида? — спросила она, и голос у неё был тихий, чужой, будто она сама себя не слышала. Турбо развернул её за плечи к себе, заставляя посмотреть ему в глаза. — Тебе щас че важнее? — бросил он через плечо, и голос его был жёстким, рубленым, будто он не говорил, а отдавал приказы. — Твоя кукуха или какая-то ебанутая тётка? Владлена не ответила. Потому что он был прав. Потому что если она сейчас откроет рот, то, наверное, закричит. Или заплачет. Или её вырвет прямо здесь. Турбо выключил свет — резко, одним движением, погружая квартиру в полную темноту, — и они вылетели на лестничную клетку, почти сбив с ног какого-то мужика, который как раз спускался сверху. Пухлый. В домашней рубашке, застёгнутой на две пуговицы, и в семейниках, которые когда-то были белыми, а теперь стали серыми от времени и стирки. Лицо красное, опухшее со сна, глаза бешеные, и он размахивал руками, как ветряная мельница, и заорал так, что стены дрожали. — Ах вы, паскуды малолетние! — завопил он, и его голос разнёсся по всему подъезду, отскакивая от стен, как от ударов. — В квартиры ломитесь! Я милицию сейчас вызову! Посадят вас, иродов, в обезьяннике до утра будете сидеть, папки с мамками придут забирать! Он пёр прямо на них, размахивая кулаками, и его трясущаяся рука уже тянулась к воротнику Турбо, чтобы схватить, удержать, не дать сбежать. — Пошёл нахер, дядя. Не до тебя. Мужик открыл рот, чтобы что-то ответить, но Турбо уже дёрнул Владлену за руку, и они рванули вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, почти летя, не разбирая дороги. Она бежала, почти не видя ступенек, почти не чувствуя ног, только слыша, как сердце колотится где-то в горле, а в груди жжёт от нехватки воздуха. Мужик орал им вслед что-то про милицию, про тюрьму, про то, что он запомнил их рожи, но звуки уже отдалялись, смешивались с топотом их собственных ног, с хриплым дыханием, с гулким эхом, которое разносилось по всему подъезду. Они вылетели на улицу, и холодный ночной воздух ударил в лицо, как пощёчина. Обжёг лёгкие, заставил глаза слезиться, и Владлена почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота — резкая, неудержимая, такая, что она едва успела наклонить голову в сторону, чтобы не вырвать прямо себе под ноги. Турбо не остановился. Он тащил её за собой по двору, потом по улице, потом свернул в арку, потом ещё куда-то, и Владлена перестала понимать, где они находятся, в каком районе, в какой стороне света. Они остановились только через несколько кварталов. Валера резко отпустил её запястье, и Владлена, потеряв опору, почти рухнула на колени, но успела выставить руки, удержалась, и он тут же подхватил её под локоть, заставляя выпрямиться, и буквально прижал к стене какого-то дома. — Дыши, — сказал он, и голос его был сбитым, тяжёлым. — Дыши, блять, а то сейчас коньки отбросишь. Сам он отошёл на шаг, схватился за затылок, тяжело дыша, и начал ходить — туда-сюда, туда-сюда, наворачивая круги, как зверь в клетке. Владлена наблюдала за ним, прижимаясь спиной к холодной стене, чувствуя, как дрожат ноги, как кружится голова, как перед глазами всё плывёт. — Не ходи ты туда-сюда, — сказала она, и голос у неё был слабым, почти жалобным. — Меня так сильнее укачивает. Турбо резко обернулся. В два шага оказался рядом, навис над ней, и его рука дёрнулась — не то чтобы замахнулась, а так, будто он хотел схватить её, тряхнуть, разбудить, заставить реагировать как надо. В его глазах горел огонь. Не злость даже — что-то другое, какое-то месиво из всего, что накопилось за этот вечер: страха, бешенства, усталости, отчаяния, желания выть от бессилия. Он смотрел на неё, и в этом взгляде было столько всего, что Владлена на секунду вся сжалась. Но она не дёрнулась. Пусть бьёт, подумала она. Пусть уже хоть что-нибудь сделает. Я уже не могу так. Хуже, чем сейчас, всё равно не будет. Она ждала удара. Пальцы её вцепились в стену, ногти скребли штукатурку, но она не отвела взгляда. Удар не пришёлся. Турбо опустил руку, отвернулся, и со всей дури пнул ногой сугроб, который оказался рядом. Снег разлетелся в разные стороны белой пылью, осев на его ботинках, на штанах, на куртке. — Тьфу, блять, — сплюнул он в сторону, отворачиваясь, и его голос был таким, будто он сам себя ненавидел за эту слабость. Он отошёл к детской площадке и с размаху пнул ногой турник. Металл глухо загудел, и этот звук разнёсся по пустому двору, как похоронный колокол. — Да чтоб тебя! — рявкнул он, и в этом крике было столько всего, что Владлена на секунду пожалела, что не может провалиться сквозь землю. — Чтоб тебя, блять, и всю твою ебучую жизнь! Ты, сука, специально? Ты специально меня доводишь?! Ты, блять, хоть понимаешь, че ты творишь? Что ты там, блять, могла... Владлена молчала. Стояла, опустив лицо в свои забинтованные, дрожащие руки, и слушала его голос. Ей хотелось сказать ему что-то, успокоить, объяснить, что она не специально, что она просто не умеет по-другому, что если она остановится, то, наверное, умрёт. Но слова не шли. Они застревали в горле, как те комки тошноты, которые она уже трижды сдерживала за последние полчаса. Она закрыла глаза, и перед ними встала та самая картина — кастрюля, в коричневых пятнах, и маленькое тело внутри, и этот мёртвый, стеклянный глаз, который смотрел прямо на неё, будто спрашивал: «Ну что, нагляделась? Довольна?». Владлена сжала зубы, сжала пальцы, сжалась вся, как пружина, и снова сдержала рвотный позыв. — ...ты вообще меня слышишь? — донёсся до неё голос Турбо. Она подняла голову. Он стоял в двух шагах, смотрел на неё, и его лицо было уже не злым — усталым, почти беспомощным. — Слышу, — сказала она, и голос её был чужим, будто она говорила не своим ртом. — Не ори. Он хотел что-то ответить — это было видно по тому, как дёрнулись его желваки, как напряглись плечи, — но не сказал. Только выдохнул, тяжело, сквозь зубы, и отошёл, встал подальше от неё, и уставился в темноту. Они стояли молча. Тишина тянулась долго. Будто они оба выдохнули и теперь просто стояли, не шевелясь, не думая, не чувствуя ничего, кроме холода, который начинал пробираться под одежду. Турбо заговорил первым. Голос у него был хриплый, прокуренный, но уже не злой — скорее уставший, как у человека, который только что разгрузил вагон с углём и теперь мечтает только об одном: лечь и не вставать. — Есть покурить? — спросил он, и это прозвучало так буднично, так обычно, будто они сидели не на замёрзшей лавочке после того, что они пережили, а в какой-нибудь курилке между парами. Владлена молча сунула руку в карман куртки, нащупала мятую пачку, вытащила одну сигарету, зажала в губах, а остальные кинула ему. Он поймал — ловко, не глядя, одной рукой, будто делал это тысячу раз, — и прикурил. Потом шагнул к ней, наклонился, и зажег — уже для неё, прикрывая пламя от ветра ладонью. Молча. Даже не сказал ей о том, что курить вредно. Ну хоть сейчас мозги не делает, подумала Владлена, затягиваясь, и почувствовала, как дым наполняет лёгкие, разливается по телу теплом, и напряжение, которое держало её всё это время, начинает потихоньку отпускать. Секунд десять, наверное, они просто курили. Турбо стоял, прислонившись плечом к стене, и смотрел куда-то вдаль, в темноту, где не было ничего — ни домов, ни фонарей, только чернота, в которой тонули все звуки. Владлена присела на корточки, и смотрела на свои ботинки, на снег, на пепел, который падал с её сигареты и тут же гас. — Ну, рассказывай, — сказал он наконец, и голос его был уже не хриплым, а просто усталым, спокойным, без той злости, что была раньше. — Какого хера ты туда поперлась? Владлена помолчала. Уставилась в одну точку — на забор, который виднелся в отдалении, на провода, которые тянулись от столба к столбу, на звезду, которая одиноко мерцала где-то на краю неба. И ответила, пожав плечами. — Захотела. Пауза. Она сделала ещё одну затяжку, почувствовала, как дым щиплет горло, и добавила, уже с вызовом, глядя на него снизу вверх. — А ты какого хера за мной увязался? Валера усмехнулся — криво, устало, но в этой усмешке не было его грубой насмешки. — Захотел, — сказал он, и это слово прозвучало так же весомо, как её собственное. Они снова замолчали. Бондаренко докурила почти до фильтра, стряхнула пепел, посмотрела на окурок, который догорал у неё в пальцах, и вдруг спросила — не глядя на него, в сторону, будто проверяла, как он отреагирует. — А что насчёт Вовы? Турбо повернул к ней голову, прищурился. — А что с ним? — спросил он, и в его голосе не было ни удивления, ни напряжения. — Всё такой же вроде. Не изменился за пару часов. Владлена поморщилась — не от его слов, а от того, что приходится объяснять очевидные вещи. — Ну... то, что днём произошло, — сказала она, и голос у неё стал каким-то неуверенным, будто она сама не была до конца уверена, что хочет это обсуждать. — Он же меня... получается, как это называется... отшил, что ли. Турбо чуть не подавился дымом. Закашлялся, засмеялся — хрипло, надрывно, будто она сказала что-то невероятно смешное. — Если только очень нежно отшил, — сказал он, отсмеявшись. — К чему этот базар вообще? Девушка помолчала, чувствуя, как внутри поднимается та самая дурацкая неловкость, от которой хочется провалиться сквозь землю. — Я думала, теперь со мной никто из Универсама общаться не станет, раз Вова так решил, — сказала она, и голос у неё был тихим, почти безразличным, хотя внутри всё сжалось. — Тем более ты. Турбо глянул на неё. Прищурился. Криво усмехнулся. — Тем более я не стану с тобой общаться? — переспросил он, и в голосе его появилась какая-то странная, почти издевательская нотка. — Да я рад бы, да не выходит совсем. Владлена поняла — он отшучивается. Он не хочет говорить на эту тему. Не хочет объяснять, почему ждал у подъезда, почему ему не плевать, когда Адидас сказал, что она больше не с ними. Он ещё сам не нашёл ответов на эти вопросы, и сейчас, после всего того пиздеца, который они пережили, он меньше всего хотел копаться в себе и в своих чувствах. Но почему-то именно сейчас, именно здесь, после той квартиры, после того, что они увидели, после этого бешеного бега по лестнице, ей вдруг захотелось знать. Прямо сейчас. Не завтра, не потом, а сейчас. — Ты не боишься, что... — начала она аккуратно, подбирая слова, — ну, Вова узнает, что ты со мной тут? Турбо покачал головой. В его глазах мелькнуло что-то — то ли удивление, то ли забава. — А че мне бояться? — спросил он, и в его голосе не было ни капли сомнения. — Ты что ли собралась ему об этом трещать? — Нет, — сказала она быстро. — Ну, и я не собираюсь, — пожал он плечами. — Да и многие с тобой всё равно общаться будут. Даже вон, мелкий его, Марат. Так что не зацикливайся ты на его словах. Он весь день не в духе был, может, поэтому и заелся на тебя. Владлена едва нахмурилась. Он что, успокаивает её? Он думает, что его слова должны как-то успокоить? А потом вдруг ответила сама себе: да, правильно думает. Потому что в его голосе не было жалости. Не было снисхождения. Не было этого дурацкого «ты сильная, ты справишься», от которого её тошнило. Он просто сказал факты. И от этого стало легче. Валера выбросил окурок в сторону, подошёл к ней, протянул руку, помогая встать, и сказал. — Ладно, погнали. У меня сегодня останешься. Девушка почувствовала, как в груди что-то теплое, какое-то странное, почти забытое чувство разливается по телу, согревая её изнутри. Она не знала, как это называется. И не хотела знать. Потому что если назвать это по имени, то придётся признать, что она, Владлена Бондаренко, которая никогда и никому не верила, которая никому не позволяла себя защищать, которая сама выживала в этом мире, где каждый хотел её использовать, — она рада, что он здесь. — А что, уже не так сильно вывожу из себя? — спросила она, и голос её прозвучал насмешливо, хотя внутри всё трепетало. — Что готов терпеть моё присутствие ещё какое-то время? Турбо усмехнулся, поправил фернандельку и, не глядя на неё, бросил. — Терпеть тебя — это как жопу наждачкой тереть. Привыкнуть можно, но удовольствия мало. Погнали уже. Она пошла за ним. Не рядом — чуть сзади, как ходила всегда, потому что не привыкла доверять тому, что у неё за спиной, и ей было спокойнее, когда она видела его спину, а не он её. Они прошли несколько шагов в тишине. — Слушай, — сказала она, и в голосе её появилась та самая язвительная нотка, которая вылезала у неё в самые неподходящие моменты. — А у тебя, что, имеется опыт тереть жопу наждачкой? Или это ты так, чисто теоретически? Турбо резко обернулся. Так резко, что она чуть не врезалась в него. Его взгляд — тяжёлый, цепкий — упёрся в неё на секунду, и Владлена уже приготовилась к тому, что сейчас он выдаст что-то грубое, в стиле «завали ебало» или «не беси». Но он вдруг усмехнулся, отвернулся и пошёл дальше, бросив через плечо. — А ты хочешь проверить? Владлена фыркнула, ускорила шаг, чтобы идти с ним рядом. — Че то не хочу пока, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал пренебрежительно. — Не той предлагаешь, Лиля бы согласилась. Они прошли ещё несколько шагов, и Владлена почувствовала, как он странно покосился на неё — не так, как обычно, не зло и не насмешливо, а как-то по-другому, будто она вдруг стала для него загадкой, которую он пытался разгадать. — Че-то ты часто про неё вспоминаешь, — сказал он, и в его голосе появилась какая-то нотка, которую она не смогла распознать. — Наводит на очень подозрительные мысли, знаешь ли. Владлена ошалела. Её как током ударило, и она даже шаг замедлила на секунду, переваривая услышанное. Он что, намекает, что она... что Лиля ей... что она ревнует? Или что она неровно дышит к этой трещотке? — Ты чё, совсем с дуба рухнул? — выпалила она, и голос у неё был возмущённым. — Я просто... она просто... блять, да заткнись ты! Она замолчала, понимая, что чем больше говорит, тем хуже выглядит. И отвернулась, надеясь, что в темноте он не видит её лица, которое, кажется, начало краснеть. Турбо ничего не сказал. Только усмехнулся — едва заметно, скорее для себя, чем для неё, — и продолжил идти. Но в этой усмешке было что-то такое, от чего Владлене захотелось провалиться сквозь землю. — Ничего у меня с ней нет. Так, баловство. Бондаренко не поняла. Ну, то есть слова поняла, а вот что за ними стояло — не очень. Он что, оправдывается? Или просто констатирует факт? Или намекает на что-то, что она должна уловить, но её тупая башка отказывается воспринимать? — И часто ты так балуешься? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно. — А че, интересно? — он снова покосился на неё, и в его глазах мелькнуло что-то насмешливое. — Просто спросила, — она пожала плечами. — Ну, бывает. — Бывает? — Ага. — Прям так и бывает? — Слыш, — он остановился и посмотрел на неё в упор. — Ты сейчас допрашивать меня будешь или че? Я, может, на ночь глядя вообще не хочу обсуждать, с кем у меня там бывает или не бывает. Она фыркнула, но спорить не стала. Пошла дальше, и он двинулся следом. — А почему ты сказал, что я сегодня буду ночевать у тебя? Мой дом же ближе. Турбо не ответил сразу. Шёл, засунув руки в карманы, глядя прямо перед собой, и только через пару секунд, когда Владлена уже решила, что он проигнорирует вопрос, сказал. — Я так решил. — И всё? — она приподняла бровь. — Без аргументов? — А че мне, перед тобой ещё отчитываться? — он покосился на неё, и в его глазах мелькнуло что-то насмешливое. — Сказал — остаёшься у меня, значит, остаёшься. — А если я не хочу? — Хочешь. — С чего ты взял? — С того, что ты до сих пор со мной идёшь, а не в другую сторону. Владлена хотела возразить — что-то про то, что она просто идёт, потому что ей по пути, или потому что ноги сами несут, или потому что она вообще не поняла, куда они идут, — но язык не повернулся. Потому что он был прав. Она шла за ним и не сворачивала. — Ты можешь валить на все четыре стороны, если хочешь, — добавил он, и в голосе его не было злости, скорее какая-то ленивая, почти равнодушная уверенность. — Я не держу. Бондаренко фыркнула. — Ага, щас. Ты меня полгорода тащил за собой, а теперь говоришь вали. Убедительно звучит. — Ну, не хочешь — не вали, — он пожал плечами. — Мне не жалко. — Какой ты щедрый. — Ага, я вообще душка, если присмотреться. Девушка закатила глаза, но улыбнулась — краешком губ, сама себе, чтобы он не видел. Потому что если он увидит, то обязательно что-нибудь скажет, и её хорошее настроение, которое откуда-то взялось посреди этого кошмарного дня, сразу испарится. Они свернули в знакомый двор, и Владлена автоматически подняла голову, пробегаясь глазами по маленьким вывескам у каждого подъезда. Она не знала, зачем смотрит — может, чтобы запомнить дорогу, может, просто от скуки, а может, потому что глаза сами искали, за что зацепиться, чтобы не думать о том, что было сегодня. И они зацепились. Одна вывеска — свежая, не то что старые, пожелтевшие и облупившиеся, которые висели здесь годами. Белая бумага, крупные чёрные буквы, напечатанные на машинке, и в свете тусклого фонаря, который горел над подъездом, эти буквы читались чётко, как приговор. ОРИЕНТИРОВКА № 285 Владлена замерла. Ноги перестали слушаться, будто вросли в асфальт. Сердце, которое только начало успокаиваться, снова сорвалось в галоп, и перед глазами поплыло — не так, как от усталости, а как-то по-другому, будто мир вокруг стал ватным, нереальным. Она с трудом заставила себя читать дальше, хотя каждая буква давалась с боем. Строчки прыгали, сливались, расплывались, но она всё равно пыталась ухватить хоть слово, хоть намёк, хоть что-то, что объяснило бы, почему её так колотит. Валера, который уже отошёл на пару шагов вперёд, заметил, что она не идёт. Остановился, обернулся. — Ты чё встала? — спросил он, и в голосе его появилось раздражение. Владлена не ответила. Она стояла, уставившись на листовку, и не могла отвести взгляд.

ОРИЕНТИРОВКА № 285

г. Казань 22 февраля 1989 г.

По уголовному делу № 7463, возбужденному 15 февраля 1989 г. следственным отделом ОВД Вахитовского района г. Казани следователь — старший лейтенант милиции ИСМАГИЛОВ А.А.

РАЗЫСКИВАЕТСЯ ЛИЦО, ПОДОЗРЕВАЕМОЕ В СОВЕРШЕНИИ ПРЕСТУПЛЕНИЯ

Пол: женский Фамилия, имя, отчество: установлению подлежат Приметы (со слов пострадавших): Возраст: ориентировочно 20-25 лет Рост: 165-170 см Телосложение: худощавое Вес: ориентировочно 55-60 кг Волосы: длинные, темные, вьющиеся Лицо: овальное, черты лица правильные, характерные для лиц татарской национальности Иные приметы: родинка под губой. Одета была: сведения неточные, предположительно куртка светлого цвета, юбка темная, обувь длинная. Род занятий: не установлен, по имеющимся данным — не работает, ведёт антиобщественный образ жизни, предположительно занимается проституцией

Подозревается в нанесении умышленного тяжкого телесного повреждения, предусмотренного ст. 108 ч. 2 УК РСФСР (умышленное тяжкое телесное повреждение с особо тяжкими последствиями), совершённого 15 февраля 1989 г. около 01 час. 30 мин. в подвальном помещении дома №**, ул. Ахтямова, г. Казань.

После совершения преступления скрылась в неизвестном направлении, возможно, убыла на территорию Московского либо Приволжского районов г. Казани. Лицо может быть дезориентировано, находиться в состоянии нервного возбуждения.

При задержании соблюдать меры личной безопасности.

В случае установления личности или местонахождения немедленно сообщить следователю СО ОВД Вахитовского района г. Казани ст. лейтенанту милиции Исмагилову А.А. либо в дежурную часть ОВД Вахитовского района г. Казани. Турбо подошёл к ней, встал рядом и тоже уставился на листовку. Прочитал. В голове у него, видимо, что-то щёлкнуло, потому что он вдруг хмыкнул — невесело, с какой-то брезгливой насмешкой, и сказал, глядя на строчку про «ведёт антиобщественный образ жизни, предположительно занимается проституцией»: — Хорошо ищут, ничего не скажешь. — пауза. — Таким самое место — или на панели, или на нарах. Шлюха, она и есть шлюха. Пальцем в дерьме не разберёшь. Владлена ничего не ответила. Стояла и смотрела на листовку, но уже не читала — просто смотрела в одну точку, и внутри у неё вдруг стало легко. Не то чтобы радостно — радость была не в её лексиконе последние годы, — а так, будто огромный камень, который висел на шее и тянул вниз, вдруг упал и разбился на мелкие кусочки. Коленька, оказывается, умел делать выводы. Видимо, её визит в больницу, её ласковые угрозы и просьбы «вспоминать всё по-другому» подействовали. Или он просто испугался — по-настоящему, по-животному, так, что даже сквозь свою боль и обиду понял: если скажет правду, она вернётся. А она вернулась бы. И в следующий раз уже не стала бы церемониться. Валера перехватил её за локоть настойчиво, и повёл к подъезду. Бондаренко послушно двинулась за ним, чувствуя, как ноги становятся ватными, а в груди разливается приятная, почти пьянящая слабость. Минус одна проблема. И не абы какая, а ебать какая серьёзная. Та, которая могла разрушить всё — и работу, и жизнь, и взаимоотношения, и возможность спокойно выйти на улицу. Та, из-за которой она боялась каждого шороха и каждого взгляда. Теперь можно было выдохнуть. Они зашли в подъезд, поднялись. Турбо открыл дверь, пропустил её вперёд, и Владлена шагнула в темноту его квартиры, чувствуя знакомый запах — табак, пыль, что-то ещё, неуловимое, что бывает только в жилье, где мужчина живёт один и не особо заморачивается порядком. — Как давно ты сюда не приходил? — спросила Владлена, оглядываясь. — Пылью пахнет. — Да на прошлой неделе вроде был, — буркнул он, скидывая ботинки. — Не ной. — На прошлой неделе? — она приподняла бровь. — А сегодня какое число? — А хуй его знает, — он прошёл в коридор и, не оборачиваясь, бросил. — Я на боковую. Ты тут не шали, поняла? Не занимайся всякой хуйнёй. И скрылся в той комнате, где в прошлый раз спал — там, куда она заглядывала утром, и видела его, спящего в уличной одежде, с уставшим и побитым лицом. Дверь за ним закрылась. Владлена чуть не села от такой гостеприимности — ну прям отель «Космос», блять, с индивидуальным обслуживанием. Прошла в зал и увидела, что всё здесь осталось по-старому. Серьёзно, не изменилось даже количество окурков в пепельнице. Хотя, возможно, слой пыли на поверхностях стал чуть толще, да и всё. Она опустилась на диван, потом встала, прошлась по комнате, села обратно. Спать не хотелось. Совсем. После того, что она прочитала на листовке, в ней забурлила давно спящая энергичность — та самая, которая не давала ей сидеть на месте, когда внутри всё кипело от напряжения. Она начала осматриваться. Не потому что хотела что-то украсть или найти — просто руки чесались, а голова отказывалась отдыхать. Взгляд скользил по стенам, по полкам, по старому стеклянному серванту, который стоял в углу и, кажется, помнил ещё прошлую жизнь этой квартиры — ту, в которой были люди, голоса, смех, а не только пыль и одиночество. Её внимание привлёк старый шкаф у стены. Не тот, что в прихожей, а другой — массивный, тёмный, с резными ручками, которые когда-то, наверное, были красивыми. Дверца была приоткрыта, и Владлена, сама не зная зачем, подошла и заглянула внутрь. Там лежали вещи. Старые, потрёпанные, сложенные в стопки, как будто их кто-то бережно хранил, но давно забыл про них. Детские вещи. Маленькие курточки, штанишки, вязаные шапочки — такие, какие носят дети лет пяти-шести. Владлена замерла. Она не знала, почему смотрит на них. Не знала, почему внутри вдруг стало неловко. Девушка осторожно тронула пальцами вязаную шапку — мягкую, серую, с вытянутым верхом, и представила маленького мальчика, который бегает в ней по двору, смеётся, падает, встаёт, идёт домой, где его ждут. Где его ждали. Где его больше не ждут. Бондаренко приподняла небольшую стопку одежки, чтобы рассмотреть их поближе. Из под низа выпала фотография и упала на пол, к её ногам. Старая, выцветшая, с потрескавшимися краями. На ней — женщина, похожая на него — такие же кудрявые волосы, больно добрые и нежные глаза, но такая же прямая линия губ. Рядом с ней — мужчина, широкоплечий и высокий, суровый, смотрит в камеру без улыбки. А между ними — мальчик лет двенадцати, с той самой вязаной шапкой на голове, сбитой набок, и такой серьёзный, будто его заставляли стоять смирно, а он не хотел, но терпел. Это был Валера. Просто чуть меньше, еще почти ребенок. Владлена взяла фотографию в руки, рассматривая её в тусклом свете лампы. Вот, значит, какие они — его родители. Суровые, неулыбчивые, создающие впечатление не самой счастливой семьи. Такие, которые не знают зачем им эта семья, и которые не привыкли к нежностям. Она долго сидела на полу, прислонившись спиной к шкафу, и смотрела на фотографию. Смотрела до тех пор, пока лица на ней не начали расплываться, превращаясь в размытые пятна, пока глаза не заболели от напряжения, а в голове не зашумело так, что она перестала понимать, где находится и зачем вообще сюда пришла. Потом Бондаренко сунула фотографию обратно — туда, где взяла, задвинула стопку одежды, закрыла шкаф и кое-как поднялась на ноги. Тело было ватным, тяжёлым, будто она не сидела на полу, а таскала мешки с цементом всю ночь. Ноги гудели, колени ныли, голова раскалывалась, но спать не хотелось. Совсем. Она легла на диван, закрыла глаза и стала ждать. Чего? Сама не знала. Может, того, что провалится в темноту и не будет думать. Может, того, что утро наступит быстрее, и этот день, который никак не хотел заканчиваться, наконец-то останется позади. Но мысли не отпускали. Думала о сегодняшнем дне. О том, как всё началось — с машины, с того мужика, с Гвоздя, которого она лишила зрения, с его крика, с крови, которая брызнула ей на руки. О том, как она потом чуть не оказалась блином на обочине, потому что жить не хотелось после такого. Думала о Зинаиде. О том, как она лежала на диване, серая, страшная, с впалыми щеками и мутными глазами, которые не видели ничего, кроме своих галлюцинаций. О том, как она кричала, как просила дать ей «её», как билась в истерике, когда Владлена включила свет. О том, что они оставили её там. Одну. Наедине со шприцами, с этой дрянью, с кастрюлей, в которой лежало то, что когда-то было живым, пушистым, возможно, даже любимым. Владлена зажмурилась, сжала зубы, попыталась дышать ровно — но тошнота, которая отступила было на улице, вернулась с новой силой. Подкатила к горлу, обожгла пищевод, заставила сглотнуть несколько раз подряд, чтобы не вывернуло прямо здесь, на диване, в чужой квартире. Она села. Резко, будто её подбросило, и замерла, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как ладони становятся липкими, а в голове — непроглядный шум, в котором тонут все мысли, все чувства, все попытки взять себя в руки. Она не знала, зачем встала. Не знала, зачем натянула куртку, зачем нащупала в темноте свои сапоги, зачем старалась не скрипнуть половицей, не задеть стену, не издать ни звука. Она просто делала это на автомате, как будто её тело знало, что нужно делать, даже когда мозг отказывался соображать. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком, и Владлена осталась одна в тёмном, холодном подъезде, где пахло сыростью и кошками, и где каждая ступенька, казалось, ждала, чтобы она споткнулась и разбила себе голову. Она спускалась медленно, держась за перила, потому что ноги не слушались, потому что перед глазами всё плыло, а в ушах стоял такой гул, что она почти не слышала собственных шагов. Тошнота подступала всё ближе, и она прижимала руку ко рту, сжимала зубы, глотала эту мерзкую, кислую слюну, которая скапливалась под языком, и думала только об одном: скорее, скорее наружу, скорее на воздух, скорее, пока её не вывернуло прямо здесь, на лестнице, у чужой двери. Она вылетела на улицу, и холодный ночной воздух ударил в лицо, обжёг лёгкие, но не принёс облегчения. Наоборот, стало ещё хуже. Запах, сладковато-гнилой, который она чувствовала там, в квартире, вдруг снова ударил в нос, хотя его не могло быть здесь, на улице. Но он был. Он был везде. Он въелся в одежду, в волосы, в кожу, и она чувствовала его каждой клеткой, каждым нервом, каждой частицей своего измученного тела. Она пошла. Не знала куда. Не знала зачем. Просто шла, не разбирая дороги, сворачивая за углы, пересекая дворы, проваливаясь в сугробы и снова выбираясь из них. Ноги не слушались, но несли её вперёд, будто знали что-то, чего не знала она. В голове билось одно и то же, как заезженная пластинка, которую невозможно остановить. Я не хороший человек. Я полное уебище. Такие, как я, недостойны жить. Она не понимала, откуда берутся эти мысли. Не понимала, почему они такие чёткие, такие правильные, такие неоспоримые. Она просто знала, что это правда. Всё, что она делала, кем она была, всё, что она видела — всё это доказывало, что она не заслуживает того, чтобы дышать, чтобы ходить, чтобы чувствовать. Она свернула за угол какого-то дома, и ноги подкосились. Она чуть не завалилась в сугроб, но успела упасть на колени, и её вырвало. Не просто вырвало, а вывернуло наизнанку — так, что в горле защипало, в глазах потемнело, и она подумала, что сейчас умрёт прямо здесь, на снегу, в чужом дворе, в чужой куртке, с чужими мыслями в голове. В жидкой массе, которая вышла из неё вместе с остатками того, что она ела сегодня, она увидела тёмные сгустки. Кровь. Её собственная кровь, и это почему-то не испугало её, а наоборот, успокоило. Будто организм наконец-то делал то, что должен был сделать давно — избавлялся от неё самой. Она кое-как набрала в ладони снега и начала тереть себе лицо — щёки, лоб, подбородок, губы. Снег таял, смешивался с кровью, слезами, остатками рвоты, стекал по шее за шиворот, но она не чувствовала холода. Она вообще ничего не чувствовала. Лучше бы это была я, подумала Бондаренко, и мысль эта пришла неожиданно. Почему все хорошие люди подвергаются самому мучительному? Почему они страдают, а такие, как я, продолжают жить? Нет. Нужно спасти её. Она должна жить. Я — нет. Владлена подняла голову, посмотрела мутными, слезящимися глазами на тёмный ночной двор, на голые деревья, на окна, в которых не горел свет, и стала искать. Что — она не знала. Что-то, что могло бы помочь ей сделать то, что она должна была сделать уже много раз, но почему-то откладывала. Что-то острое, твёрдое, надёжное. Верёвка. Высокое место. Что угодно. Я — не хороший человек. Я полное уебище. Такие, как я, недостойны жить. Она встала. Пошатнулась, упала на одно колено, снова поднялась. Пошла вперёд — не разбирая дороги, не глядя под ноги, не зная, куда идёт. Просто шла, потому что остановиться было страшнее. Потому что если она остановится, то начнёт думать. А если начнёт думать, то, может, передумает. А передумывать было нельзя. Она вышла на пустую улицу. Фонари горели через один, и свет от них падал на асфальт. Ни машин, ни людей. Только ветер, и где-то далеко лаяла собака. Владлена остановилась посреди дороги, подняла голову к небу — чёрному, беззвёздному,— и подумала: как же легко было бы просто лечь в сугроб и заснуть. Не просыпаться больше. Не чувствовать. Не помнить. Она не слышала шагов за собой, пока шла в неизвестном направлении. Не потому что они были тихими — они шли громко, размашисто, не скрываясь, хрустели снегом, перебрасывались короткими фразами, смеялись. Просто её сознание, её слух, всё, что должно было предупредить об опасности, было забито тем гулом, который стоял в голове целую вечность. Она не заметила, откуда они появились. Из-за угла? Из подворотни? Из темноты? Не важно. Важно, что они были уже рядом — двое, в тёмных куртках, с тяжёлыми, масляными взглядами, которые скользнули по её фигуре, по её хромой походке, по её лицу, которое в свете тусклого фонаря выглядело бледным, как у покойницы. — О, гляньте-ка, — сказал один, и голос его был таким, от которого у нормальных людей бегут мурашки по коже — вкрадчивый, липкий, будто он не говорил, а выплёвывал слова. — Какая-то куколка заблудилась. Одна, ночью, в таком состоянии... Она не остановилась. Не ускорила шаг. Просто продолжала идти, глядя прямо перед собой, не видя их, не слыша, не понимая, что они здесь. Она думала о кастрюле. О мёртвом глазе, который смотрел на неё из темноты. О шприцах с бурой кровью. О Зинаиде Петровне, которая, наверное, уже умерла, пока они бежали по лестнице, пока она блевала в сугроб, пока она шла, по этой пустой, тёмной улице, и ждала... Чего? Она сама не знала. Они перегородили ей дорогу. Она врезалась в одного из них — грудью, плечом, не глядя, не ожидая, и отшатнулась назад, потеряла равновесие, чуть не упала. Подняла голову. Посмотрела на них мутными, слезящимися глазами, и они увидели её лицо — болезненное, измождённое, с красными глазами, с запёкшейся кровью в уголках губ, с бинтами на руках, которые уже пропитались грязью и, казалось, не знали, что такое чистота. Они переглянулись. Многозначительно. С пониманием. С предвкушением. — Удолбанная, что ли? — спросил второй, и в его голосе не было жалости. — Или просто накуренная? — А какая разница? — усмехнулся первый. — Не видишь, она в отключке. Даже не поймёт, что с ней происходит. Владлена смотрела на них и не понимала. Не понимала, кто они, что им нужно, почему они смотрят на неё так, будто она не человек, а вещь, которую можно взять, использовать и выбросить. Она подумала, что это галлюцинация. Что её больной, измученный мозг, не выдержав напряжения, начал рисовать картинки, которых нет. Что она стоит одна, посреди пустой улицы, и никто не стоит напротив, не смотрит на неё сальными глазами, не облизывает губы. Она попыталась обойти их — сделать шаг в сторону, потом другой, — но они двинулись следом, перекрывая путь. — Ты куда, красавица? — спросил тот, что был повыше, и его рука легла ей на плечо — тяжело, уверенно, собственнически. — Не торопись. Мы тебя проводим. Только сначала... поговорим немного. Она не отреагировала. Не дёрнулась. Не попыталась сбросить его руку. Потому что не поняла, что это происходит на самом деле. Она стояла, смотрела сквозь них, и в голове у неё билась одна и та же мысль: это не по-настоящему. Это всё, блять, не по-настоящему! Сейчас они исчезнут, как исчезают утренние сны, когда открываешь глаза. Но они не исчезали. Они прижали её к стене и она почувствовала спиной, как кирпичи впиваются в лопатки, как холод пробирается сквозь куртку, как мир вокруг сужается до маленькой, тёмной точки, в которой есть только она и эти двое. — Какая худенькая, — сказал тот, что был пониже, и его пальцы прошлись по её руке, по бинтам, по открытой коже между ними. — Смотри, вся в шрамах. Любишь себя, да? О чем он, блять, говорит вообще? Слова долетали до неё с запозданием, распадались на отдельные звуки, не складывались в смысл. Она слышала голоса, но не понимала, что они говорят. Чувствовала прикосновения, но не могла отличить их от собственной дрожи. Первый, тот, что повыше, наклонился к её шее — так близко, что она почувствовала его дыхание, тёплое, с запахом табака и чего-то кислого. — Чем это от тебя так вкусно пахнет? — спросил он, и его голос вибрировал где-то у её уха. — Кровью? Слезами? Или... страхом? Второй рассмеялся — коротко, хрипло, и его рука скользнула под её куртку, пальцы прошлись по ребрам, сжали ткань кофты, потянули вверх. Она не поняла, что он делает. Не поняла, почему её тело вдруг стало чужим, не принадлежащим ей. Она смотрела на его руку, на свои оголённые рёбра, на грязные бинты, которые разматывались, падая на снег, и не чувствовала ничего. Ни страха. Ни отвращения. Ни злости. Только пустоту. — А она ничего, — сказал второй, и его пальцы сжали её кожу так, что останутся синяки. — Молчаливая какая. Не кричит, не зовёт на помощь. Стерпится — слюбится. Первый усмехнулся, отстранился на секунду, чтобы посмотреть ей в лицо, и его взгляд — масляный, тяжёлый — скользнул по её губам, по шее, по ключицам. — Может, она немая? — спросил он, и в его голосе было такое... сожаление, что ли? Будто он боялся, что она не сможет закричать, а ему так хотелось услышать её крик. — А может, просто тупая, — ответил второй, и его пальцы уже расстёгивали пуговицы на её кофте, одну за другой, не спеша, с каким-то странным, почти медитативным наслаждением. — Не вдупляет, что с ней происходит. Они не знали, что она действительно не понимает. Что её сознание, её разум, всё, что делало её человеком, сейчас находилось где-то далеко, в другой реальности. Владлена стояла и смотрела в темноту, и в голове у неё билась одна и та же мысль. Это не по-настоящему. Это всё, сука, не по-настоящему! Сейчас я проснусь. Сейчас открою глаза и увижу потолок квартиры Турбо. Или диван. Или этот дурацкий шкаф. Сейчас... Но она не просыпалась. А пальцы чужой руки уже скользнули под ткань, коснулись её живота, холодные, шершавые, и она почувствовала, как тело реагирует — не страхом, не отвращением, а какой-то странной, парализующей слабостью, от которой невозможно пошевелиться, невозможно закричать, невозможно даже закрыть глаза. А следом — удар. Короткий, резкий, в челюсть, от которого голова мотнулась в сторону, а перед глазами вспыхнули белые искры. Стон. Чей-то, не её — она даже не поняла, откуда он взялся, кто его издал, может, это она сама, а может, кто-то из них, тот, который вдруг перестал её трогать, отшатнулся, ослабил хватку, и она почувствовала, как её тело, лишённое поддержки, начинает сползать по холодной, шершавой стене вниз, туда, где снег и грязь, где темнота и тишина. Ещё удар, уже посильнее, и где-то рядом, совсем близко, раздался хруст — то ли кости, то ли лёд под ногой, то ли чья-то челюсть, которую сворачивают с места отработанным движением. Владлена почувствовала, как из носа потекла тёплая, густая кровь, как она заливает верхнюю губу, растекается по подбородку, капает на куртку, на снег, на чьи-то руки, которые вдруг подхватили её, не давая упасть окончательно. И мир, который и так был мутным и ненастоящим, потерял последние очертания и превратился в одно сплошное пятно.