Ментальный хирург

02.03.1911

Это был вполне обычный вечер. Все представители маленькой части семьи Льюисов сидели в гостиной. Они о чем-то разговаривали. Мартин не помнил, о чем. Для него это не имело значения. Он лишь следил за беседами отца с матерью, чтобы удачно вставить отрепетированную реплику. И вот, случай представился: Кстати, я хотел сказать, — Мартин поднял глаза на родителей с улыбкой, — Я решил уехать. Мать и отец ничего не ответили, только изменились в лице и пристально посмотрели на парня. А тот продолжил: — Я думал об этом еще давно. Знаете, на многое в жизни я стал смотреть по–другому. И вот, я окончательно решил. — Что решил?.. — спросил Ховард без ожидаемой заинтересованности. Он привык ко многим речам своего сына за последний месяц. — Уехать в другую страну. Начать жизнь заново. Мужчина обомлел, — В какую страну? — он снял очки и бросил их на середину журнального стола. Он впервые за вечер посмотрел на юношу с должным вниманием и, к своему ужасу, увидел ясный взгляд человека, не затуманенный дымкой эмоций или назначенных препаратов. — Во Францию, пап, — юноша достал из своей записной тетради билет на корабль и показал отцу на расстоянии вытянутой руки. Тот в растерянности посмотрел на протянутый Мартином билет. Арабелла продолжала сидеть в кресле оцепеневшая, наблюдая за реакцией супруга. — Завтра в пять часов утра?! — Ховард было взял билет в руки, но Мартин быстро убрал его на прежнее место меж страниц и захлопнул тетрадь. — Что это за спектакль?! — он повысил голос. — Спектакли я устраивал много раз до этого момента, — ответил Мартин. Он держался свободно и уверенно, — А Это мои настоящие намерения на жизнь. — Какая жизнь? Ты хоть представляешь, как это сумбурно выглядит?! Человек собирается бросить все, внезапно приняв неизвестно кому нужное решение уехать… куда? Куда, Мартин, ты хочешь уехать безвозвратно? На каком основании ты принял это решение? — А дело–то в том, что ничего ценного я не бросаю. Медицина — совершенно не мое. Ты сам видишь, что я скатываюсь в ничто в университете. Друзей у меня нет. А положение в обществе, это смешно. Павлин с куриными крыльями. — Слышишь ли ты себя сейчас? — произнес его отец металлическим голосом. — А слышишь ли ты меня сейчас? — Мартин повысил тон без ярости, — У меня здесь нет жизни. И я хочу попробовать что–то построить сначала. — Нет, я отказываюсь тебя слушать, Мартин. Ты поступаешь неразумно. — И что же следует после твоих слов? Я не собираюсь менять своих планов. — Что следует? Предупреждение: ты сильно обожжешься, — За мыслями мужчины играло отчаяние. «Что из этого выйдет?» — думал мужчина, — «Даже если уедет, деньги он растратит месяца за два и вернется. Хватит с меня», — вопреки своей усталости, Ховард произнес то, к чему его обязывало родительство, — Мартин, как я могу тебя отпустить? — молвил он, взывая к пониманию юноши, — Ты нужен нам. — Тогда какого черта я был тебе не нужен в детстве?! — прокричал Мартин с надломом и хрипотой в голосе, — Где ты был раньше, когда был нужен мне?! Ховард опешил. Проглотив оскорбление вместе со своей гордостью, он произнес, — Сын, не говори так. — Да какой я тебе сын?! — рявкнул Льюис младший, — Конечно, легче признавать ребенка, когда он вырос. Можно наблюдать за его достижениями, гордиться им… — Мартин с яростью смотрел в глаза отца, обожженные обидой, и продолжал кричать, — Поэтому я и хочу уехать. Я ведь здесь вроде мебели! Просто еще один жилец в этом доме. Звено шаблона приличной аристократической семьи. В твоей семье нет детей. Сына у тебя не было! Ховард мог вытерпеть все, что выпалил вздорный подросток в непонятно каком порыве. За исключением последней фразы. Он опустил глаза и отвернулся, не чувствуя сил больше смотреть на юношу, — Значит, сына у меня не было, — тихо сказал мужчина, — И у тебя не было отца. Мартин отточил каждый звук в своем ответе, оскалившись, — Именно. Уверенная фраза и наглая искривленная улыбка юноши упали на душу Ховарда тяжелым камнем, — Тогда тебя и правда в этом доме ничего не держит. — Ховард! — воскликнула Арабелла в ужасе. Тот вскинул руку и отвернулся, — Пусть идет на все четыре стороны. «Уж лучше бы он злился», — промелькнуло в голове у его супруги, — «Уж лучше бы кричал». — Мартин, что ты делаешь?! — она подбежала к сыну, обронила руки ему на плечи и просяще посмотрела в его глаза. Мартин смотрел сквозь нее. Взгляд, еще недавно сверкающий спекутром невыразивых эмоций, потух. — Дорогой, что ж ты слушаешь?! Он не смыслит ничего в том, что говорит! — дрожаще заговорила она мужу. — О, нет, Арабелла, — он обернулся, — Мартин Ховард Льюис всегда изъяснялся с полной ответственностью за свои слова, — он еще раз заглянул в глаза Мартина. не увидев там ничего, что располагало бы к диалогу, Ховард произнес поперек своим рвениям, — Делай, что хочешь. Только перед уходом достойно попрощайся со своей матерью, прошу тебя, — он тихо вышел из гостиной залы, сцепив руки в замок за спиной. Арабелла вновь закричала, — Нет! Что же ты! Мартин! Мартин! — она стала бить по плечу юноши, — Ничего! Ничего! Поговорите завтра! — схватилась мать за спасительную мысль, — Вы поговорите, ты извинишься… Мартин не слушал ее, просто стоял и смотрел в пол.

***

Ночью юноша не спал. Он лежал на заправленной кровати в одежде. Дорожная сумка, небрежно собранная вечером, валялась у запертой двери. Было пять утра, когда он открыл входную дверь, собираясь уходить. Ступив за порог, Мартин замер и прислушался, не зная, зачем. Все спали. На улице пусто. Парень зажмурился и вдохнул воздух. В нем был запах дома, едва ли ощутимый от привычки, вперемешку с утренней свежестью. «Уходить. Задерживаться бесполезно». Юноша снял с вешалки у входа свой плащ, перекинул его через руку и шагнул за порог. Улицы были тихие. Мартин шел и старательно слушал эту тишину, чтобы мысли не лезли в голову. В конце улицы была видна площадь. А за ней пристань. Немного, еще немного. Всего полчаса, и его корабль отчалит. Проявить терпение, и другая страна, другой город. Другой воздух и другие люди. Пожалуй, идеально для того, чтобы перестать. Мартин опустил голову на руки, держась за перила помоста. Он по привычке и, наверное, негласному желанию пришел на когда–то излюбленное свое место, где открывался вид на море. «Люблю это место», — подумал Мартин бессловесно, — «И город люблю. И их тоже, безмерно». «Но, может быть, отца немного больше, чем мать». «Много больше». «Пусть они меня ненавидят». «Все правильно».

***

Свое пребывание на корабле он не помнил. Дни проходили не то мучительно долго, не то слишком быстро. Слоняясь по коридору в один вечер Мартин поймал себя на мысли, что лучше бы написать все заранее. Придя в каюту, он достал единственную взятую с собой тетрадь, открыл на чистой странице и положил металлическое перо на бумагу. Слов на этой странице так и не появилось. Юноша знал, что писать, но фразы не могли складываться обезвоженным умом. Он хорошо запомнил огни над гладью воды, когда оставалось совсем немного до твердой земли. Потом поезд. Глаза людей, мало отличающиеся от тех глаз, что юноша видел у себя на родине. Иноязычие со всех сторон мало смущало. По прибытии нужно было снять квартиру. Удалось это не так быстро, но в итоге юноша все же остался в новом своем прибежище с ключами в руках. Пройдя в небольшую гостиную, он положил на стол ключи и документы, на которые было оформлено проживание. «Жак Равель» — имя и фамилия по фальшивым документам. Мартин сел перед листками бумаги и пером. В стороне лежали конверты. Пропала гостиная, пропал свет керосиновой лампы. Остался лист бумаги, сначала медленно, потом все быстрее заполняющийся рвистым почерком. Что–то включилось в голове, стремительное и бесповоротное. Слова «прости», «со мной все в порядке», «прошу не беспокоиться за меня» были на каждом листе для писем к разным адресатам. Имитировать письмо человека, собирающегося встретить и завтрашний, и послезавтрашний день, да вообще не собирающегося умирать, очень трудно. Он смеялся. Тут, на предпоследнем письме Мартин почувствовал мокроту в глазах. Мозг горел у затылка. Жжение спускалось до шейных позвонков. Зачем–то Льюис уже достал из сумки револьвер и положил рядом. Мало, ничтожно мало одного листа бумаги. «Идиот, пиши сдержанно!» — говорил он себе. Все. Одеревеневшими руками он запечатал все конверты. Последовательно сложил их в стопку, положил на них документы со своим подлинным именем и вышел из квартиры. Дверь не запер. Забыл. Времени, как оказалось, почти не оставалось. Мартин вбежал в помещение почтового отделения. Работник вечерней смены, стоящий у поста, раздраженно вздохнул. Дело завершено. Отправка писем определена. Юноша по отвратительной памяти возвращался обратно. В последнем темном переулке он что–то выбросил из рук. Это были его прежние документы. «Мартин Льюис потерял документы,» — он шел быстро, — «А Жак Равель. Сегодня. Умрет.» «Лучше запереть дверь,» — подумал юноша, входя в квартиру. Последовав своей мысли, он сел за стол. Вложил рукоять оружия в правую руку. Дуло револьвера положил на зубы. Палец на курок. Зубы скрежетнули по металлу в челюстном напряжении. Абсурд. Абсурд. Ты не должен так легко отделаться! Думающее существо раздвоилось: «Тебе страшно оставаться в этом мире хотя бы еще одну секунду,» — сказал кто-то Второй его голосом. «Просто нажми на курок», — Мартин сжал зубы и почти подал импульс к движению пальца. «Трус», — сказал тот. Странное явление. Еще секунда. Стало также страшно, как и в первом ночном кошмаре после убийства. «Чувствуй. Ты уже мертвый. Единственное отличие — сейчас ты все осознаешь. Смерть физическая — отличное спасение.» Руки стали опускаться. «Но я же хочу этого…» В голову забралась дурацкая мысль прижать дуло револьвера к виску незаметно для себя. И также незаметно выстрелить. Лишь бы этот Второй не успел заставить этого не сделать. Дышать было тяжело, — «Дыши!» Мысли о том, что было совершено собственными руками, сводило сознание судорогой. Который день, — «Думай об этом снова!» Жить в этом всем категорически не хотелось, — «Живи, паскуда». Мартин откинул револьвер. Он холодными пальцами впился себе в волосы и надрывно вздохнул. Вскинул голову и засмеялся навзрыд. Он чувствовал небезопасность, словно сейчас сорвется и схватит оружие снова. Это желание удерживала на границе поступка струна самонаказания: — Ты так легко не отделаешься.