Ходатай по делам земных

      Чума ушла, но её последствия – нет.       Город-на-Горхоне остался стоять практически полностью разрушенным. Первые дни после катастрофы Даниил Данковский не помнил: истощенный борьбой организм наконец сдался, погрузив его в глубокий, спасительный лечебный сон. Слишком долго он жил на пределе сил.       Даниил открыл глаза, но вместо привычных стонов за стеной его встретила оглушительная, новая тишина. Больше не было слышно ни криков санитаров, ни плача умирающих. Отстранённое сознание вяло пыталось нащупать реальность, но сил не хватало даже на воспоминания. Бакалавр мог лишь неподвижно смотреть в потолок мёртвым, изнуренным взглядом.       Раньше эта тишина казалась бы ему спасением. Теперь же она пугала сильнее криков. Шум означал, что кто-то ещё борется. Тишина могла означать только одно – бороться больше некому.       Тишину нарушил раздражающий скрип двери. Звук эхом отозвался в самой голове, причиняя острую боль. Поморщившись, Даниил инстинктивно прижал ладони к ушам.       — Ой... Дядь Бакалавр? Ты живой?       Голос был звонким, слегка простуженным и отчаянно молодым. Данковский с трудом повернул голову, чтобы оглядеть гостя. На пороге, нагло и одновременно аккуратно, как невидимая мышь, стоял Спичка.       — Ты чего тут забыл?.. – хрипло, едва разлепляя пересохшие губы, произнёс Данковский.       — Как что? За тобой слежу. Ты вон какой день лежишь.       Последняя фраза ударила сильнее головной боли. Боль отступила на второй план, позволяя мужчине встряхнуться и сделать попытку сесть.       — Как «какой день»? Я сколько спал?       Спичка прошмыгнул незаметно к кровати и подал стакан воды.       — А вот какой-какой. Пять дней ты спал. Медведь и то раньше тебя очнулся, на третий. Но вы сейчас вдвоём лечитесь.       Даниил повторил это почти беззвучно. Пять дней мир существовал без него. И, вопреки всему, не закончился. Отпив из стакана, Данковский чуть дрожащим голосом спросил:       — А другие? Что с городом, что с людьми?       Спичка неопределённо шмыгнул носом и уставился на свои стоптанные ботинки. Вся его привычная наглость куда-то испарилась, оставив лишь усталость.       — Да что с ними... Кто выжил – те выползают. В Термитнике тишина, на Складах – драка за сухари. Много кто умер, дядь Бакалавр. Сами же видели всё. Вон, Медведь из степи не вылезает, корни какие-то копает, травы ищет. А инквизиторша уехала. Молча, на рассвете, даже не попрощалась ни с кем. А армия ушла. Будто и не приезжала. Только дома поломанные остались и грязь.       Даниил медленно опустил пустой стакан на ночной столик. Пальцы ещё мелко дрожали. Город, может, был спасён от заразы, но цена… Цена казалась непомерной. Ему нужно было вставать. Нужно было разузнать, что произошло, пока он спал.       — Помоги мне подняться, – тихо приказал Даниил, сбрасывая одеяло. Ноги ощущались как чужие, налитые свинцом.       — Эй, дядь. Тебе нельзя ещё вставать. Рано. Мне же достанется от Гаруспика, если ты свалишься где-нибудь.       — Мне нужно наружу.       — Медведь сказал лежать.       — Где он?       — Да где всегда… То в степи, то в бойне, то в Термитнике. Я почём знаю?       Спичка скривил лицо, помялся и мигом выбежал из комнаты. Решив, что Спичка попросту сбежал, Данковский выругнулся сквозь зубы и попытался встать, держась то за кровать, то за тумбочку, то за стену. И какое же было для него счастье встать. Маленькая победа и первый шаг к неизвестному новому миру.       Медленно, придерживаясь стены, Данковский добрался до окна и выглянул на улицу. За эти недели он успел выучить город вдоль и поперёк, поэтому сразу понял, что находится в доме Исидора. «Неужели решили использовать его как место для выздоравливающих?» – мелькнуло в голове.       Данковский успел сделать всего несколько шагов от окна, когда дверь снова распахнулась.       — Дядь, ты бы мог и подождать, а не вставать!       Это вернулся Спичка. В руках он держал костыли, которые предназначались Данковскому, чтобы тот не упал.       Выйдя из дома, Данковский на мгновение остановился. Город лежал перед ним непривычно тихим, искалеченным и чужим. Где искать Гаруспика – он не имел ни малейшего представления. На скамье у соседнего дома сидели две старухи, молча перебирая какие-то тряпки. Увидя их, мужчина ощутил жжение в груди – ему было тревожно. Он слишком хорошо познакомился с местными. Здесь любая новость разносилась быстрее пожара, а чужака судили прежде, чем успевали выслушать. А если его успели посчитать врагом народа? Он не убежит, слаб. Наполнив холодным воздухом лёгкие, Даниил осмелился подойти к старухам.       — Простите. Вы не видели…       Старуха подняла глаза, замерла на секунду и вдруг всплеснула руками.       — Бох ты мой... Дохтор! Очнулся, стало быть?         — Очнулся...       — Ну и славно. Мы уж думали, и тебя Мать Бодхо забрала.       — Ну как видите, нет. Просто организм решил взять своё. К слову, не знаете, где Бурах?       — Да кто ж его знает… С утра вроде в Термитнике был.       — Был, да недолго, – перебила вторая. – Потом в степь ушёл.       — К старому логову. Он теперь всё туда ходит. Коренья сушит, травы перебирает. Если ищешь Гаруспика – ищи там.       — Благодарю.       Старухи не ошиблись. Дорога до старого логова оказалась длиннее, чем Бакалавр помнил. Или, быть может, длиннее её сделали костыли. Приходилось часто останавливаться, переводя дыхание. Город постепенно остался позади. Вместо запаха гари воздух наполнился сухими степными травами и непривычным холодом, а ветер больше не приносил ни криков, ни звона колоколов.       Старое логово показалось из-за невысокого холма таким же, каким он запомнил его несколько недель назад. Поднять на возвышенность, где лежат рельсы, и спуститься – оказалось тяжёлой задачей. Пока поднимался, Даниил успел несколько раз упасть. Слава всему, что не скатился кубарём вниз.       Перед входом, прямо на земле, сидел Артемий. Рядом лежала расстеленная холстина, усыпанная корнями, листьями и пучками степных трав. Он неторопливо перебирал их, раскладывая по небольшим мешочкам, словно занимался этим уже не первый час. Только сейчас Данковский заметил, что Артемий тоже был перевязан. Чума не пощадила никого. Даже того, кто привык стоять рядом с чужой болью.       Не поднимая головы, Артемий произнёс:       — Долго шёл.       — Уж извините, спешил и так как мог, – с привычным сарказмом ответил Даниил. – Как ты узнал, что это я?       — Спичка сказал, что ты опять упрямиться начал.       Даниил только сейчас понял, насколько долгим оказался путь. Хотя, зная Спичку и местных детей, то даже здоровым он не успел бы первым добраться до Гаруспика. Уж слишком они шустрые. Артемий молча подвинулся, освобождая место рядом. — Садись.       Данковский осторожно опустился на землю, морщась от боли в ноге.       Некоторое время оба молчали. Ветер перебирал сухую траву ничуть не хуже, чем Бурах – разложенные перед ним корни. Артемий отложил корни и впервые поднялся на ноги.       — Куришь?       Не дожидаясь ответа, он подошёл к стоявшим у входа бочкам, взял потрёпанный кисет и вернулся обратно. Данковский неопределённо повёл плечом.       — Иногда.       Бурах молча вложил кисет ему в ладонь и присел рядом к своим корням. Данковский принял кисет и раскрыл его. Несколько секунд он молча рассматривал табак и коробок спичек, затем перевёл взгляд на Бураха. Недоверие на его лице постепенно сменилось слабой усмешкой.       — После всего пережитого ты решил убить меня именно этим?       Артемий хмыкнул.       — Чума же не убила.       Данковский неторопливо свернул самокрутку, чиркнул спичкой и, затянувшись, посмотрел вдаль, на город. Над Горхоном стояла непривычная тишина. Такой она была разве что в первый день Чумы. Молчание затянулось. Наконец Данковский тихо спросил:        — Что произошло, пока я спал?       — Ничего необычного.       — И много умерло?       — Ты же сам знаешь ответ, ойнон.       И снова наступила тишина. Мрачнело на глазах, а тучи только сильнее сгущались.       — Что теперь будет с городом?       Артемий долго молчит.       — Не знаю.       — Не похожий на тебя ответ. Ты же, как бы, должен видеть свои линии.       — Теперь никто не знает.       Данковский хотел возразить. Хотел сказать, что выход есть всегда, что любую проблему можно разобрать на части и найти решение. Так он жил всю свою жизнь. Но впервые за долгое время он не находил этого решения. Его лаборатории больше не было. Записи исчезли. Работа, ради которой он приехал сюда, закончилась вместе с Чумой.       — Ты вернёшься в столицу? – тихо спросил Артемий.       Вопрос застал Данковского врасплох. Раньше ответ был для него очевидным. Вернуться. Продолжить исследования. Но теперь за этим словом ничего не стояла. Даниил промолчал. Впервые за долгое время он не знал, куда идти дальше. Его взгляд сам собой остановился на городе. Там, среди тумана и дыма, лежал Горхон – живой, но изломанный.       — Пока я шёл сюда, я видел людей, – тихо произнёс Данковский. – Они смотрят друг на друга так, будто Чума всё ещё здесь.       Артемий не поднял головы.       — Потому что она ещё здесь.       Даниил нахмурился.       — Но песок осел.       — Осел.       — Люди больше не заражаются.       — Верно.       Бурах собрал очередной пучок трав и перевязал его бечёвкой.       — Теперь они сами друг друга жрут.       Некоторое время они сидели молча после этого. Говорить было слишком тяжело физически из-за моральной и физической усталости. Потом Артемий поднялся и стряхнул землю с ладоней, взяв с собой пучки корней и трав.       — Идём.       Данковский посмотрел на него, докуривая свою самокрутку.       — Куда?       — Обратно.       — В город ты имеешь в виду?       — А куда ещё?       Ответ прозвучал настолько просто, что Данковский не нашёлся, что сказать.       Обратная дорога оказалась тяжелее, чем путь к логову. Возможно, дело было не только в слабости тела. Теперь он возвращался в город уже с пониманием того, что там его ждёт. Каждый шаг отдавался болью в ногах. Костыль уходил в сухую землю, ветер бросал в лицо пыль, а старые рельсы за спиной постепенно исчезали в степной дымке. Бурах шёл рядом молча. Иногда он придерживал Данковского за локоть, когда тот слишком сильно терял равновесие, но не говорил ни слова. Он понимал: сейчас Даниил скорее примет помощь молча, чем позволит пожалеть себя.       Когда показались первые дома, Данковский заметил, насколько изменился город. И не сами здания, а люди. Разрушенные стены были ожидаемы. Их можно было восстановить. Камень заменить камнем. А вот страх, недоверие и злость были куда сложнее. Раньше улицы были наполнены страхом перед Чумой. Теперь появился другой страх – страх остаться без еды, без помощи, без завтрашнего дня.       У одного из домов несколько человек окружили мешок с мукой. Сам мешок выглядел почти жалко – маленький, потрёпанный, но сейчас вокруг него стояло больше напряжения, чем вокруг оружия.       — Вы, ироды, это наши запасы!       — Ваши? А когда ваши больными лежали, кто вам воду носил?       — Не тебе решать, чей мешок!       Данковский остановился, хотя Бурах продолжил путь.       — Ты не вмешаешься?       Артемий обернулся.       — Во что?       — Они сейчас перегрызутся.       Гаруспик посмотрел на спорящих людей.       — Сегодня они поделят мешок.       — А завтра? А послезавтра?       Артемий ничего не ответил.       Дом Исидора встретил их тем же покоем, что и несколько часов назад. Если изначально Даниил воспринимал это место лишь как точку пробуждения, то теперь оно виделось ему тем, куда он непременно должен вернуться. Потому что впервые за долгое время у него не было ни лаборатории, ни плана, ни готового ответа. Был только город. И город почему-то всё ещё ждал от него чего-то.