Мыльные пузыри

«Адам мёртв…» Эти слова Сэры ещё долго будут раздаваться гулом в голове Авеля. Он не подал виду, не пустил слезу, даже уголки губ, так привыкшие натянуто улыбаться, не дрогнули, чтобы не подрывать главную суть Рая — вечное наслаждение. Он просто замер с идиотским выражением лица: неестественная радость, которая ещё века назад застыла на его лице, не сменилась печалью. Другие ангелы хватались за головы, кричали, требовали объяснений, спрашивали Сэру, не захочет ли Ад уничтожить Рай. Но Авель не изменил своему принципу — быть хорошим и удобным для всех. Казалось, он даже не понял до конца, что ему сказали. Он перестал жаловаться ещё там, на Земле, ещё будучи ребёнком. Родителям было тяжело, Каину было тяжело, его капризы, его недовольства, детские проблемы были никому не нужны, они только бы усугубили их и без того горькую жизнь. После перерождения в Раю ничего не изменилось: здесь не нужно из кожи вон лезть, чтобы просто выжить, но и на Небесах никому не сдались чужие горести — Авель это уяснил сразу. Никто не поможет тебе, если тебе плохо. И даже не поймёт причину твоей боли. Придя домой с собрания, Авель зарыдал, впервые за несколько веков. В последний раз ему было настолько больно, когда он и отец осознали, что мама не попадёт в Рай, что она потеряна для них навсегда. Он с трудом смирился с тем, что, умерев, он расстался с матерью навеки. Она безвозвратно ушла: ни Рай, ни Ад не стали её пристанищем после смерти. Первая человеческая мать канула в небытие. Или продолжала где-то существовать, но вдали от известного им мира? Никто не знал. Неизвестность пугала Авеля до сих пор, но он научился жить с этим страхом и этой болью. Теперь предстояло справиться с потерей отца. И тоже необратимой. Он теперь сирота. Из семьи остались только две самые младшие сестрёнки и Сиф (судьба мамы и Каина была неизвестна, другие сёстры попали после смерти в Ад). Но Авель был убит, когда старшей из сестёр было четыре года, а младшей — два. Сиф и вовсе родился после смерти Авеля. В Раю они были словно чужие друг другу, Илана, Элия и Сиф жили своей жизнью, он — своей. Авель теперь один. А когда-то у них была большая, пускай и не очень дружная семья. Отец никогда не любил его. Мама говорила, что Адам любил Авеля, когда он был ещё совсем маленьким, но он плохо помнил этот промежуток своей жизни, поэтому рассказы мамы о том, как отец нянчил его, укладывал спать, целовал в лоб, являлись для него просто рассказами, которые были будто и не про них. В остальное время их отношения… были натянутыми. В более осознанном детстве Авеля отец был холодным по отношению ко всем членам своей семьи. Он убивался на охоте, изготавливал оружие и орудия труда, обрабатывал шкуры животных, ловил рыбу, защищал жену и детей от самых суровых хищников допотопного мира, всегда имел множество ран и травм. У него попросту не было ни сил, ни времени на семью, поэтому все они молча восхищались Первочеловеком, но не смели претендовать на получение от него любви. И чем дольше они жили, тем суровее становился отец. Когда настало время Авеля становиться мужчиной, он не справился. Обладая большой физической силой, но при этом безбожными неуклюжестью и трусостью, он был ужасным охотником. Адам разочаровался в нём. Он ждал, что Авель станет помощником для него и Каина, но ничего не вышло… Авелю позволили большую часть времени проводить с мамой в надежде, что настоящий мужчина ещё родится, но мама рожала только дочерей вплоть до Сифа, который появился на свет уже после смерти отца. Авелю удалось, несмотря на неудачи (это мягко сказано) на охоте, стать полезным, когда он сумел приучить животных и научиться разводить их, но клеймо урода в семье на нём так и осталось. Поначалу он очень боялся волков, не мог защитить собственное стадо, и отец смеялся над этим. И Авель, устав слушать насмешки, взял себя в руки и впервые заколол волка. Отец и Каин его даже похвалили, но их отношения не стали теплее. Авелю так и была закрыта дорога в мужской мир. Он продолжил быть частью мира женского, мира мамы и многочисленных сестёр. Он завидовал Каину, что он так близок с отцом, что он его правая рука. А Каин, казалось, завидовал ему, отец не позволял первенцу много времени проводить с матерью и сёстрами, говоря, что они его «испортят», а он нуждался в том тепле, что они могли подарить ему. Каин завидовал Авелю, что мама ласкает его, даже если он уже взрослый, завидовал, что он играет с сёстрами, а он только работает, работает, работает и ещё раз работает, чтобы не разочаровать свой главный авторитет — отца. Авель не знал точно, почему брат с такой ненавистью в глазах убил его, но считал, что одной из причин стала его изоляция от мира нежности и любви. Авель попал в Рай и увидел в нём отца — снова здорового и полного сил. Адам принялся расспрашивать сына, почему он оказался здесь так рано. Услышав ответ, он помрачнел и сжал кулаки, сказав сквозь зубы «К-каин». Адам сделал вдох-выдох и спросил про маму и сестёр. Авель рассказал, что маме плохо без мужа (он умолчал, что она буквально обезумела после его гибели), что она беременна, что сёстры живы-здоровы, но скорбят по отцу. Отец снова вздохнул: «И как они там будут без нас? Даже страшно представить. Я оставил их…» Авель сжался, на него свалилось чувство вины, он стал винить себя в собственном убийстве. Он думал, что если бы он был внимательнее к Каину, то этого не произошло бы и мама и сёстры не остались бы совсем одни в жестоком и опасном мире, где без сильных мужских рук выжить почти невозможно. И после этого разговора Авель почти не общался с отцом. Они лишь изредка взаимодействовали: вдвоём сидели у ворот и ждали маму, а когда они поняли, что она не придёт, пропала та единственная ниточка, что позволяла им быть вместе хоть иногда. Спустя века характер Адама изменился. И не в лучшую сторону. Нелюдимый и замкнутый мужчина стал дерзким, самовлюбленным, эгоистичным, думающим только о своём удовольствии. И своё отношение к Авелю он не изменил. Он не оскорблял его, но и общаться тоже не хотел. Избегал, просил отстать при попытках со стороны Авеля наладить контакт, иногда делал вид, что вообще не видит и не слышит своего ребёнка. Но Авель продолжал любить его. Он любил его на Земле и не перестал любить на Небе. Он всегда тянулся к нему и верил, что за суровой маской прячется ранимый и умеющий любить человек. И мечтал, что он увидит эту его часть. Но мечтам не суждено было сбыться… Когда пришло известие о его гибели, Авель не мог в это поверить. Психика отвергала эту новость, и ему казалось, что отец жив, что все просто сошли с ума, говоря, что он мёртв. Создавалось ощущение, что папа всё ещё живой, где-то ходит сейчас, как обычно, ест тонны фастфуда, флиртует с женщинами, готовится к очередному концерту, пишет новые песни. Не могло быть такого, что Первочеловек умер! Не могло! Не желая принимать новую реальность, Авель вёл себя во многом, как обычно, и, возможно, кому-то казалось, что ему плевать и смерть отца его не ломает, но человеческая скорбь устроена сложнее, чем просто беспрерывные слёзы. Как бы Авель ни боялся демонов, в нём впервые проснулась жажда мести. Сначала он воспринимал смерть отца так, будто она произошла из-за несчастного случая, будто в ней нет виноватых, но потом становилось всё более ясно, что причиной смерти отца стали конкретные демоны. Их можно было оправдать, что они держали оборону от угрозы, но сыновие чувства вопили в Авеле, что никто не имел права расправляться с его отцом. Хотелось вломиться к принцессе Ада и потребовать объяснений, но Авель слишком боялся того, что внизу. Он никогда не видел демонов и не хотел их знать, поэтому отомстить Авель не мог и даже не понимал, действительно ли он обязан это делать. И справедливо ли вообще считать, что демоны заслуживают возмездия? Адам ведь напал на них первым… Но он же исполнял приказ… Хотя убивать ему всё же нравилось… Голова гудела от роя мыслей. Авель пытался забыться. Он стал прятаться от скорби в компании своих верных друзей — Эмили и Петра. Они сидели в кафе и ели мороженое. У каждого была огромная порция. Авель привык заедать стресс сладким, он стал прибегать к этому способу сразу же, как человечество изобрело различные сладости, но постепенно, хотя и медленно, чувство удовольствия от поедания сладкого начало притупляться, и ему требовалось всё больше и больше. Пускай он и переродился ангелом, приобрёл нимб, крылья и способности, но его тело оставалось во многом похожим на человеческое. Привыкая к дофамину, оно просило его всё больше и больше. У Петра, по его же словам, тоже была зависимость. Эмили же, будучи чистым ангелом без каких-либо «человеческих примесей», не имела таких трудностей, но тоже была той ещё сладкоежкой. Рядом наслаждались днём другие победители: они ели вкусную еду, разговаривали, делали фотографии, рядом находилась игровая зона, где резвились и дети, и взрослые. Раздавалась музыка, во всех песнях, что проигрывались здесь, пелось про любовь, про верную дружбу, про прекрасный дивный мир. За окном разъезжали роскошные авто, бегали райские животные, которые были вечно молодыми и здоровыми, экраны пестрили яркой рекламой. Все были счастливы, несмотря на нападение Вокса, произошедшее не так давно. И в таком мире просто не находилось места для скорби Авеля. — Хорошо, что ты вышел погулять с нами, — говорила Эмили, поедая ту часть мороженого, что имела клубничный вкус, шарик был посыпан разноцветными кондитерскими звёздочками. — Четыре дня просидел дома. Мы успели соскучиться. Эмили сказала об этом так легко, будто изоляция Авеля не была следствием потери отца. — Даааа, — протянул Пётр и положил в рот ложку с мятным мороженым. — Мы тут чуть с ума не сошли от скуки. Без тебя тусовки это вообще не то, бро. Авель понимал, что они не хотели его упрекнуть, но для него, изможденного горем, это звучало так, словно друзья его в чём-то обвиняют. — Сидел и грустил дома, когда вокруг так много интересного! — прозвенела Эмили. Авелю становилось всё более неуютно от этого разговора. — Тебе же сейчас лучше? Авель кивнул, хотя, по ощущениям, горе не отпустило его ни на каплю. Перед глазами всё ещё мелькал умирающий и истекающий кровью отец. Авель не видел, как его убивают, но ему снилась его смерть. Что испытала Лют, увидев это лично, ему даже было страшно представлять. — Вот. Надо было всего лишь поесть вкусного мороженого! — улыбаясь, сказала Эмили и отправила себе в рот целый шарик. — Точняк, систер, — произнёс Пётр и подмигнул подруге. Авелю захотелось плакать. Он старался держаться, он сказал, что согласен с Эмили, сказал, что мороженое — лекарство от всего, но он не верил собственным словам, ему было от них противно. Его бросило в жар, перед глазами возник отец со словами «неудачник… слабак…». Что-то словно перекрыло кислороду доступ в лёгкие, и Авель начал задыхаться. Он сполз со стула. Эмили и Пётр бросились к нему и стали звать его, но он ничего не мог им ответить. Эмили начала гладить его по спине, нежно, медленно, и эти прикосновения будто вернули его в реальность. Мысли прояснились, он снова смог задышать полной грудью, жар отступил. — Авель, что с тобой? — тревожно спросила Эмили. — Бро, ты выглядишь неважно, — проговорил Пётр. — Почему тебе стало плохо? — невинно прозвенела Эмили и наклонилась перед Авелем. Её синие глаза были красивы, они будто сияли, они всегда восхищали Авеля, но в тот раз они вызвали в нём приступ гнева. Они смотрели на него так, будто он чуть не задохнулся, не имея вообще никаких причин настолько паршиво себя чувствовать. Смерть отца, на которого было плевать всем вокруг, его измучила, выпила всю его золотую кровь, а на него смотрели так невинно, так непонимающе, что даже тошно. — Не смотри на меня так! — недовольно сказал Авель и сел на стул. — Что не так? — искренне не понимала Эмили и хлопала своими наикрасивейшими во всей Вселенной глазами, которые одновременно вселяли и любовь, и гнев. — Так спрашиваешь, будто у меня вообще ничего плохого не произошло, — нахмурился Авель. — Ты всё ещё скорбишь? И тут в Авеле что-то надломилось. — Конечно! Конечно, я скорблю! Эмили испуганно отшатнулась от него. Пётр смотрел на него, как на сумасшедшего. — У меня умер отец! Как ты не понимаешь?! Он прокричал это так громко, что победители и ангелы рядом уставились на него. — Я думала, тебе стало лучше, — испуганно сказала Эмили. Пётр помрачнел. — Папу закололи, как животное! И ты думаешь, что я, зная это, смогу почувствовать себя лучше из-за мороженого?! — Авель еле сдержался, чтобы не ударить по столу. — Бро, остынь, — сказал Пётр. — Замолчи, Пётр! Что ты вообще можешь понимать? — Знаешь, — апостол за долгое время впервые стал выглядеть серьёзно, — я тоже много всего пережил… Авель вспомнил всем известный сюжет: учителя Петра, что был дорог ему больше всего на свете, схватили и распяли, самого апостола тоже распяли жесточайшим образом, он перенёс мучительную долгую смерть. Действительно, вряд ли он забыл обо всём, попав сюда. Просто он привык делать вид, что ничего плохого никогда не происходило. Он даже ни разу ни с кем не говорил об этом. Авелю стало ужасно стыдно перед лучшим другом. Эмили смотрела на них обоих растерянно. Её взгляд метался то на одного, то на другого. Другие победители и ангелы продолжали смотреть на них, как на что-то чужеродное. Никто не понимал, что происходит. — Прости, Пётр. Прости, Эмили. Не знаю, что на меня нашло… Простите. Мне нужно идти… Он развернулся и полетел домой, не желая позориться дальше. Было тяжело, неся в себе столько боли, двигаться по сияющим улицам, слушать непрекращающийся смех, видеть, как десятки людей, что уже и не выглядят, как люди, обсуждают абсолютно бессмысленные вещи, будто вся их жизнь — это еда, тусовки и парки развлечений. Хотя почему «будто»? Так и было. Или они все притворялись? Эмили рассказывала, что Рай устроен так, чтобы постепенно подавлять всё сильней и сильней негативные чувства праведников. Но почему-то это плохо действовало на Авеля, который все ещё почти каждую ночь видел, как его жестоко убивает Каин. Может, этот эффект Рая действует далеко не на всех? Или Авель был таким стойким к его воздействию, потому что являлся одним из первых людей? Ответов не было. Оставалось только гадать. Спросить лично у праведников, как на них действует Рай, не предоставлялось возможным. Говорить о горе на Небесах как минимум неприлично, да и вообще опасно, высшие ангелы могут быть недовольны, что кто-то смеет подрывать главную суть их города. Размышляя об этом, Авель подлетел к дому. Он жил в небольшом домике на окраине. Белого цвета деревянный домик с бледно-розовой крышей, окружённый поляной цветов, приветливо встретил своего хозяина. Также Авелю были рады овцы, которые, увидев его, стали «здороваться» с ним блеянием. Он подошёл к загону и погладил несколько овец: «Привет, мои хорошие». Животные ластились, как кошки, Авелю хотелось заобнимать своё прекрасное стадо. За такую нежную любовь к животным его осуждал Адам, хотя мама рассказывала, что в Эдеме он тоже обожал животных, а они обожали его. Авель зашёл домой, почувствовав запах дерева. Наверное, его домик был единственной деревянной постройкой во всем Раю. Его жилище было скромным, но нравилось своему хозяину. Несмотря на некоторые современные убранства — кожаный диван, довольно большую и удобную кровать, всем оборудованный душ, телевизор, электрические гитары, пианино — дом в целом воссоздавал атмосферу деревенского уюта. Живя на Земле, Авель не застал момента, когда люди переселились из пещер в дома, но он много знал о жизни потомков отца и видел, какие дома они строят. Авелю нравились простые крестьянские жилища, и он хотел так же. Мечту удалось довольно легко воссоздать. Он любил эти ароматно пахнущие деревом стены, окна с расписными ставнями, любил, что его домик освещался не лампами, а свечами, любил камин, который в целом был не нужен, так как в Раю никогда не холодно, но благодаря ему Авель мог часами смотреть, как горит огонь, и это его успокаивало; любил слушать, как блеют овцы, и смотреть на цветы, среди которых были и ромашки, и одуванчики, и крокусы, и васильки, и лютики. А ещё Авель любил Эмили — эту неугомонную, громкую, вечно весёлую девушку. Его часто раздражала непрекращающаяся радость победителей и ангелов, но нескончаемый позитив Эмили был воистину прекрасен. Она помогала ему забыться, помогала постоянно открывать что-то новое в Раю, хотя, казалось, что здесь он видел вообще всё. Его восхищали её невинность, её неопытность, несмотря на жизнь длиною больше ста веков. Нравилось, как она поёт, он не мог наслушаться её голоса, ни один ангел так не пел. Эмили стала первой и единственной его любовью. У Авеля была жена, по совместительству его младшая сестра, но он всегда видел в ней только сестру, и ему было противно слушать, как Адам говорил, что ждёт от них внуков. Детей они, к счастью, так и не завели. Каин не чурался жить, как с женой, со своей сестрой, но Авель ещё в те времена, когда не была сформирована мораль, уже понимал, что это что-то неправильное, хотя в их случае нельзя было по-другому. Если подумать, то и мама была отцу как сестра (или даже дочь), его плоть от плоти, кровь от крови, но это не мешало им рожать детей. И как бы Авель ни любил Эмили, он не смог ей признаться. Он прекрасно видел, что ей не нужно, чтобы кто-то испытывал к ней подобные чувства. Она бы никогда не ответила взаимностью. Она слишком чиста и невинна, чтобы ощущать такую любовь. Ангелы вообще редко вступали в подобные отношения, Бог не наделил их половым влечением. Да, у Люцифера была жена и есть дочь, но, как предполагал Авель, их любовь первоначально была целиком и полностью платонической (хотя со стороны Лилит, может, и нет), любовь, приближенная к человеческой, возникла между ними уже после Грехопадения. И как же тяжело человеку, любившему ангела, — этого в прямом смысле слова возвышенного, безгрешного Божьего создания. Так и оставалось Авелю любить её тихо, любоваться ею издалека, оставаясь одним из её сотни друзей, Эмили восхищались многие, и она в силу своей безграничной открытости миру считала своим другом каждого, с кем хотя бы стояла рядом. Для Авеля она чуть ли не вся жизнь, а он для неё — её маленькая часть. Авель важен Эмили, но, как он думал, она бы не стала горевать, перестань он с ней общаться. Такой ангел, как она, не может знать печали. Ангелы вообще не знают страданий. Кроме истребителей. Авель не понимал почему, но, как ему казалось, они очень приближены к людям. И как он посмел повысить голос на Эмили? Она точно не заслужила ни малейшего проявления недоброжелательности в её сторону. Её должны все любить, не давать ей и повода для негативных эмоций. А он её точно напугал. Ничтожество. Как обычно, он сделал всё только хуже. — «Нужно извиниться», — подумал Авель и бросился к двери. Он открыл её — там уже стояли Эмили и Пётр. — Прости меня, — тут же начала серафим. — И меня, — подхватил святой. — Прости, что не понимали твою боль. Эмили впервые выглядела такой грустной, и сердце Авеля сжалось, в ту минуту он считал себя самым ужасным человеком в мире. Неужели он смог довести эту вечно счастливую девушку до отрицательной эмоции? В ангельский мир проник мир человеческих страданий. — Я не знаю, как помогать в таких случаях, — говорила Эмили. — Скажи, что нужно сделать, и мы с Петром сделаем всё, как ты скажешь. — Да, бро, мы поможем, — кивал святой. Авель вздохнул. — Не нужно ничего делать, вы не обязаны помогать мне, я должен сам справиться с этим… — Но друзья не бросают друг друга в беде! — крикнула Эмили и взяла Авеля за руку и прижала её к сердцу — его щеки стали золотыми, но она этого и не заметила. — Мы должны как-то помочь! Пётр снова кивал. — Хорошо. Если вы так хотите помочь, то мы можем сходить… — Жест Эмили так его смутил, что он забыл все слова на свете. — Давайте просто погуляем… — Ура! — взлетела Эмили и тут же опустилась. — Но не в центре города. Там слишком шумно. Я бы хотел погулять здесь, здесь тихо и спокойно. Я знаю, что вам не нравится такое, но… — Нет, — сказала Эмили, — нам нравится проводить время с тобой в любом месте. Кивок от Петра. Он выглядел радостным, как обычно, но Авелю казалось, что в нем пробудилось что-то меланхоличное, будто он тоже о чем-то задумался. — Спасибо вам, — говорил Авель, его глаза чуть не слезились. Эмили снова взяла его за руку. — Веди нас, куда тебе хочется. Он улыбнулся, так искренне он уже давно не улыбался, улыбка шла от самой души, Эмили смогла задеть каждую струну в ней. Его большая рука была в её маленькой руке. Они шли по цветочному полю, обдуваемом ветром, вдыхали этот аромат и пыльцу, слушали трели птиц, и Авель впервые за века чувствовал такое умиротворение. Образы мёртвого отца размывались, тревога, жажда мести демонам и одновременно страх перед ними утихали. Друзья и природа успокаивали его, наполняли силами и залечивали раны. По телу разливалось тепло, будто солнечный свет согревал его изнутри. И пускай друзья и не до конца понимали его (Эмили так точно), он ценил, что они так стремятся помочь ему, не боятся столкнуться с его горем и пошатнуть привычный уклад. Особенно ценно это было от Эмили. Настолько святое существо не боялось буквально спускаться в Ад и помогать заблудшим людским душам. Сама того не понимая, она была для Авеля лучиком света. Если он это израненная, измотанная, потерянная, древняя и старая душа, то она душа мира добра, блесток, сахарной ваты, леденцов, мармелада, ромашкового чая, пышущая силой и верой, что всё обязательно будет хорошо. И как же ему повезло, что она его лучшая подруга. Он освещаем ей сотни веков, и он молился Богу, чтобы так было и дальше. — Авель, смотри, как могу, — сказала она, и из её рук стали появляться мыльные пузыри. Они летели всё выше и выше, прямо к небу, прямо к солнцу. Сотни маленьких пузырьков резвились перед Авелем, переливаясь цветами радуги. Рядом смеялась Эмили, хлопал в ладоши Пётр. И всё так хорошо, так спокойно, и будто и нет грешной Земли, и нет Ада, и нет смерти, и нет горя, да и самого Рая тоже, только мыльные пузыри.