Мой хрупкий король

Солнце медленно клонилось к закату над Литл-Уингингом, заливая улицу густым, медовым светом, который, казалось, делал воздух вязким и звенящим. Изумрудные газоны, ухоженные до неестественной стерильности, источали тяжёлый аромат скошенной травы, смешанный с запахом тёплого асфальта. Стриженые изгороди стояли неподвижно, будто застывшие зелёные солдаты, а с ветвей каштанов изредка доносилось ленивое стрекотание цикад. В этом идеальном, застывшем мире благополучия время текло медленно и плавно, как растопленный леденец. И всё же, глядя на длинные тени, ползущие от аккуратных крыш, Элиас с тоской думал о том, что даже здесь, в этом оплоте магловского порядка, ничто не вечно. Лето рано или поздно уступит место осени, солнце скроется, и на смену этому томному зною придёт сырой холод. Мысль о том, что время неумолимо движется вперёд, независимо от войн, магии и человеческих страданий, была неожиданно горькой на вкус. Думая об этом Элиас, шёл и шёл, оставляя Тисовую улицу позади, пересекая целые районы и искусно прячась в тенях переулков и избегая света фонарей. Отойдя почти на окраину городка, когда солнце уже окончательно скрылось за горизонтом, Элиас наложил на себя дезиллюминационные чары и аппарировал на порог уже знакомого заброшенного дома. Войдя в него, не выпуская палочку, Элиас просканировал взглядом помещение, проверил заклинанием наличие живых существ и только после этого расположился на подоконнике, как на единственной пригодной для сидения поверхности. Спустя пару минут появился и Барти. В полумраке его кожа отливала воском и зеленью, а взгляд был мертвенно-обеспокоенным, он стоял, нервно переминаясь с ноги на ногу, его левая рука сжимала маленький флакон с густой, переливающейся жидкостью. — Держи, — его голос прозвучал хрипло, и он протянул зелье Элиасу так, словно передавал живую змею. — Это всё, что осталось от моих запасов. Будь… будь осторожен. Элиас молча взял флакон. Жидкость внутри медленно перетекала из цвета в цвет — от болотного зелёного к мертвенно-бледному, затем к грязно-коричневому. — Инструкция прежняя, — быстро, почти тараторя, заговорил Барти, его глаза бегали по сторонам. — Глоток. Хватит на час. Помни о моих… привычках. Я… я имею обыкновение теребить манжету левой рукой. И когда нервничаю, моё левое веко немного дёргается. Я почти со всеми поддерживаю вооруженный нейтралитет. Кроме Снейпа и недавно сбежавших Лестренджей. И… — Он замолчал, сглотнув. Его взгляд, полный невысказанного страха, встретился с холодным, собранным взглядом Элиаса. — Он… он не просто задаёт вопросы. Он заглядывает внутрь. Ты должен быть готов. Должен. В его голосе прозвучала странная, неуместная нота — не страх за собственную шкуру, а нечто похожее на беспокойство. Будто часть его, та самая, что когда-то, очень давно, повзрослела в Азкабане, тревожилась за того, кто собирался шагнуть в пасть дементора под его именем. Элиас кивнул, его пальцы уверенно сомкнулись вокруг флакона. — Покажи мне, что было за те пару дней, что мы не виделись. — приказал Элиас, вставая с подоконника и приклеивая свой взгляд к глазам Барти. Он не произносил заклинаний, ни взмахивал палочкой, но спустя пару ударов сердца отвел взгляд и вздохнул. Зелень в глазах Элиаса заледенела, а губы превратились в тонкую нить, как у тигра, что готовиться к охоте. Взяв, волос Барти, он поместил его во флакон и разболтал. Пара пассов и три шарика с оборотным зельем зависло в воздухе, их он спрятал за щекой и в случае нужды разломит если потребуется еще порция. Взболтав остатки жидкости в флаконе, что осталось Элиас развернулся к окну. Холодный флакон будто обжигал ладонь. Элиас стоял освещенный взошедшим полумесяцем, глядя на переливающуюся жидкость. Он мысленно ещё раз пробежался по всем данным: привычка теребить манжету, нервный тик, осанка, голос… Всё должно быть идеально. Если бы кто-то спросил, что чувствовал Элиас в тот момент, то он бы не ответил. Внутри ходуном ходило что-то склизкое и холодное, и только в грудной клетке, прямо у сердца Элиас чувствовал крохотное тепло неугасаемой надежды. Надежды в лучшее. Он откинул голову и одним решительным движением опрокинул содержимое флакона в горло. Зелье было безвкусным, но густым, словно жидкий металл. Оно обожгло горло, и Элиас едва не закашлялся, зажав рот ладонью. И тут же боль пронзила каждую клетку его тела. Это был не огонь, а нечто иное — ощущение, будто всё его существо растворяется, теряет форму. Кости с хрустом смещались и укорачивались, мускулы перестраивались, растягивая и сжимая кожу. Он едва не упал на колени, сдерживая стон, вцепившись пальцами в пыльный подоконник. Зрение помутнилось, в ушах зазвенело. Когда волна боли отхлынула, он был уже не он. Его конечности казались чужими, более короткими и тощими, хотя казалось куда бы. Он поднял руку — перед ним была рука Барти Крауча-младшего: бледная, с тонкими пальцами и слегка дрожащая. Он потрогал своё лицо — острый подбородок, впалые щёки, тонкие губы. Элиас поднялся, его новое тело двигалось непривычно, словно кукла на верёвочках. Он подошёл к старому, разбитому зеркалу, висевшему на стене. Из него на него смотрел Барти — испуганный, измождённый, с безумным блеском в глазах. Но за этими глазами, в их глубине, горел холодный, решительный огонь, принадлежащий Элиасу. Он спешно переоделся в мантию, заставил углы губ дрогнуть в подобии нервозной ухмылки. Затем потрогал левый манжет, заставив пальцы слегка подрагивать. Тик. Привычка. — Готов, — прошептал он, и голос, хриплый и надтреснутый, принадлежал Барти, — Сколько осталось до собрания? — Еще 10 минут, Наставник, — вторил ему тот же голос. — Экспелиармус, — неожиданно для Барти, но почти лениво произнес Элиас, выбивая палочку из рук своего ученика и ловя на лету. — Чёрное дерево, бук, и жила дракона? — Всё так, — хрипло подтвердил Барти, взглядом впиваясь в палочку, внутренне пресекая попытки вернуть палочку назад. Он поспешно разделся, после чего Элиас методично произнес: — Надеюсь увидимся, Остолбеней! После Элиас натянул вещи Барти, прислонил того к стене и наколдовал согревающие чары. Элиас закрыл глаза, и сделав пару циклов дыхания открыл, мысленно осматривая себя. Маска была надета. Мантия тоже. Своя палочка убрана в голенище сапога. Теперь предстояло самое сложное — сыграть свою роль перед тем, кто мог увидеть не просто лицо, но и душу. Миг и Элиас исчез из помещения. *** Элиас растворялся в тенях, чтобы материализоваться из мрака у ворот поместья Макнейра. Воздух сгустился, и его вытолкнуло из небытия перед массивными коваными воротами, украшенными стилизованными змеиными головами. Ворота бесшумно распахнулись, словно почувствовали его присутствие. Длинная аллея, обрамлённая стрижеными тисами, чьи кроны отбрасывали зловещие, искажённые тени в свете бледной луны, вела к мрачному особняку из тёмного камня. Элиас снял маску, на собраниях не было принято прятать лицо, и заставил своё новое тело двигаться с характерной для Барти суетливой, немного сгорбленной походкой. Он чувствовал, как чужие мускулы напрягаются с непривычки, как дрожат пальцы, и мысленно приказал им сжать манжету — нервная привычка, которую он тщательно скопировал. Парадные двери были из чёрного дерева. Они отворились сами, пропустив его в просторный, холодный вестибюль. Воздух внутри был тяжёлым, пахнущим воском для натирания паркета и чем-то ещё… сладковатым и гнилостным, что щекотало ноздри. Комната была чудовищным гибридом охотничьего трофея и магического зверинца. Со стен на него смотрели стеклянные глаза чучел — тут и акромантул, застывший в угрожающей позе, и гиппогрифф с навечно расправленными крыльями, и даже голова маленького дракона, чей окаменевший взгляд и устрашающая пасть, к счастью, уже не мог никого убить. Элиас, скользнул взглядом по собравшимся Пожирателям, стараясь не привлекать внимания. Он узнал высокую, гордую фигуру Люциуса Малфоя, чья белоснежная льняная мантия и безупречно уложенные волосы резко контрастировали с мрачным убранством зала. Малфой стоял чуть поодаль, опираясь на изысканную трость с серебряным набалдашником, и его бледное лицо было бесстрастной маской. Только вот его выдавали бледные, почти белые от напряжения пальцы, что сжимали трость слишком сильно и застывшая, будто из мрамора вырезанная неестественная поза. Неподалёку, почти сливаясь с тенью у камина, замер Уолден Макнейр. Его коренастая фигура и тяжёлый взгляд палача, привыкшего к смерти, выдавали в нём хозяина поместья. Он небрежно облокотился на каминную полку, под которой тлели угли, отбрасывающие зловещие отсветы на чучело гиппогриффа на стене позади него. Лестренджи расположились почти ближе всего к трону, стояли обособленно и даже слегка заносчиво. Элиас выбрал место в заднем ряду, у высокой витрины, где в стеклянных колбах плавало нечто, напоминающее заспиртованные органы магических существ. Это позволяло ему наблюдать, оставаясь частично скрытым в тени. Он встал, слегка сгорбившись, в точности как это делал бы настоящий Барти. Его чужие пальцы слегка подрагивали — часть от игры, часть от неподдельного напряжения. Воздух в зале был густым и звенящим от безмолвного ожидания. Пожиратели перешёптывались, но их голоса тонули в гнетущей тишине. Никто не решался говорить громко. Никто не смел даже кашлянуть. Все взгляды, затравленные и хищные, бродили по лицам своих, в поисках слабого звена, которым можно потопить, во спасение свой шкуры. Но тем не менее, украдкой рано или поздно все взгляды цеплялись за массивное, пустое кресло из тёмного дерева, стоящее на невысоком возвышении в конце зала. Оно было обрамлено рогами неведомого зверя и обито чёрным бархатом. Трон Тёмного Лорда ждал своего хозяина. За несколько мгновений до полуночи, когда напряжение в зале достигло точки кипения, боковая дверь бесшумно отворилась. В проёме возникла высокая, худая фигура в развевающихся чёрных одеждах. Северус Снейп вошёл стремительно и бесшумно, словно не касаясь каменных плит пола. Его взгляд, чёрный и пронзительный, скользнул по собравшимся, на мгновение задержавшись на Элиасе-Барти, прежде чем он занял место рядом. Он стоял неподвижно, его бледное лицо было бесстрастной маской, скрывающей бурю под спокойной поверхностью. И тогда воздух в зале внезапно сгустился и похолодел. Пламя свечей погасло, оставив лишь зловещее зелёное свечение, исходившее от самого центра зала. Из этой внезапно сгустившейся тьмы материализовалась высокая, худая фигура. Он появился без звука, без вспышки света — просто возник, словно был здесь всегда. Тёмный Лорд показывал своим сторонникам, что превосходит их даже в этом. Он обладает теми знаниями, что не доступны даже элите аристократии, с собственными менорами. Элиас тоже знал эти чары, ведь они вместе откопали их, путешествуя по самым отдалённым уголкам магического мира. Итак, вот он и увидел Короля вновь. Теперь его величали Волан-де-Морт. Его змеевидное лицо было искажено холодной усмешкой, а красные глаза, похожие на расплавленные рубины, медленно скользили по притихшим рядам Пожирателей. Он не спеша прошёл к своему трону, его длинные бледные пальцы с тёмными ногтями провели по резной спинке кресла. — Мои верные… — его голос был тихим шипением, которое, тем не менее, заполнило каждый уголок зала, проникая в самые потаённые уголки сознания. — Как трогательно видеть, что вы помните, кому обязаны своей верностью. Он сел, и в наступившей тишине был слышен лишь сдавленный вздох облегчения, что пытка ожидания наконец окончена. Но все понимали — настоящая пытка только начиналась. — Вы всё ещё цепляетесь за старые представления о власти. За идеи террора, за тактику устрашения. Он медленно прошёлся взглядом по толпе, и Пожиратели замирали, будто под действием Парализующего заклятья. — Магглы — это не нация. Не народ. Это болезнь. Чума, разъедающая саму плоть этого мира. — Его красные глаза, сузившиеся до щелочек, метали молнии. — И вы предлагаете лечить чуму, вырывая отдельные язвы? Нет. Он остановился, и в наступившей тишине его шёпот прозвучал громче любого крика. — Я видел это. Реки, вспять текущие по воле волшебника. Небо, почерневшее от пепла их городов. Земля, на которой ничего не растёт и никогда не будет расти. Мы должны не убивать их. Мы должны стереть саму память о том, что они когда-либо ходили по этой земле. Сделать так, чтобы от их цивилизации не осталось и пылинки. В зале повисло ошеломлённое молчание. Умертвить 6 миллиардов маглов. Сотни городов превратить в пыль. Оставить бесконтрольными все технологии, что создали маглы. Атомные Реакторы. Взгляд Снейпа заледенел от ярости, и он глубже отступил в тень, пряча в ней лицо. Эйвери отшатнулся, его глаза расширились, наполняясь животным ужасом, а губы беззвучно зашептали: «Нет…». Даже Макнейр, привыкший к жестокости, невольно сморщился, будто почувствовал тошнотворный запах безумия, исходивший от их повелителя. Внешне Элиас-Барти стоял неподвижно, лишь его левый манжет был слегка помят дрожащими пальцами. Но внутри него рушился фундамент. Он смотрел на того, кого когда-то считал воплощением силы и цели, и видел лишь безумца, пусть и обладающего силой, чтобы превратить свой бред в реальность. И эта мысль была страшнее любого заклинания, услышанного в этом зале в воспоминаниях Барти Стоя в теле Крауча младшего, Элиас чувствовал, как ледяная волна ужаса поднимается от самого основания его позвоночника. Он заставил себя сохранять маску нервной преданности, но внутри его ум лихорадочно работал, пытаясь осмыслить это чудовищное безумие. «Реки, текущие вспять… Небо в пепле…» Слова Тёмного Лорда эхом отдавались в его памяти, но не теми огненными картинами, что видел Волан-де-Морт, а совсем другим воспоминанием. Прохладный вечер легкий бриз с Балтийского моря. Он и Том, два юноши сидели на веранде. «Они слишком многочисленны, — говорил тогда юный Том Реддл, и в его глазах горел холодный, аналитический огонь. — Их технологии… они начинают представлять угрозу. Тот город, где мы недавно останавливались там не осталось ничего после бомбежки. Поэтому наш мир должен оставаться скрытым. Мы должны создать барьеры. Контролировать информацию. Изолировать их влияние, чтобы магия оставалась вершинной силой.» Тогда это казалось таким… логичным. Стратегией, где цель — сохранение их мира. План, рождённым в голове его Короля. «Стереть саму память…» Мысли Элиаса резко вернулись в настоящее. Это было не продолжение тех давних разговоров. Это было нечто иное. Не стратегия, не холодный расчёт. Это был бред. Мания величия, смешанная с жаждой абсолютного, бессмысленного уничтожения ради всё той же Цели. Тот Том, которого он знал, хотел власти, чтобы править и защитить их мир. Этот… этот хотел уничтожить всё, что не мог контролировать. И тогда из толпы вырвался исступлённый, восторженный вопль. — ДА! ДА, МОЙ ЛОРД! Белатрисса Лестрейндж упала на колени, её тело сотрясали конвульсивные подёргивания. Глаза были остекленевшими, зрачки расширенными и не реагирующими на свет, будто она смотрела в какую-то иную реальность, видимую лишь ей одной. Уголки её гут подрагивали в неестественной, застывшей улыбке, а пальцы судорожно рвали на себе волосы, выдёргивая целые пряди. — Они шепчут мне… духи в стенах… они говорят, что вы правы! — её голос сорвался на визгливый, почти детский лепет, затем резко перешёл на низкие, гортанные тона. — Велите — и я сама подожгу их небо! Я заставлю землю разверзнуться под их ногами! Я… я слышу, как они кричат уже сейчас! Слюна тонкой нитью стекала по её подбородку, но она, казалось, не замечала этого. Её сознание полностью захлестнули галлюцинаторные видения тотального уничтожения. Взгляд Элиаса упал на Белатриссу, бившуюся в конвульсиях у ног Лорда. «Она сошла с ума в Азкабане, — с ледяной ясностью подумал Элиас. — Дементоры выели её разум, оставив лишь оболочку, одержимую тем, кто стал для неё якорем в море безумия.» Она была единственным живым существом в зале, чей энтузиазм не был притворным. Пока остальные застыли в леденящем душу ужасе, Белатриска билась в истерическом трансе, с восторгом взирая на апокалипсис, который предлагал её кумир. И этот контраст между её безумием и немым страхом остальных был, пожалуй, самой страшной частью всего собрания. Ещё одного безумца, что вышел бы вперед и озвучил общие опасения не нашлось. В воспоминаниях Барти, Элиас уже наблюдал какая нелицеприятная участь ожидала таких «смельчаков». Однажды и Барти был из их числа. Но самым страшным было не это, а вопрос, который пронзил его подобно лезвию, и был таков: а чем тогда сам Волан-де-Морт, с его апокалиптическими видениями, отличался от Белатриссы? Не был ли и он продуктом той же тьмы, лишь в иной, более могущественной форме? — Ну же, — прошипел он, — не стесняйтесь, как мы уничтожим эту заразу? Тут же посыпались предложения — одно чудовищнее другого. Нападения на многолюдные магловские места, массовые заклятья Империус, чтобы те сами себя истребили… Иногда поток голосов, прерывался криками неудачливых Пожирателей, что прямо на месте получали своё наказание. Элиас, слушал и смотрел как лихорадно бегают от страха и отвращения к самим себе глаза Пожирателей и его тошнило. Он чувствовал, как маска Барти на его лице начинает плыть от напряжения. Когда настала его очередь говорить, он раскусил шарик с оборотным, и сделал свой голос таким же визгливым и преданным, как у настоящего Барти и вышел вперед, под ясные очи Волан-де-Морта. Слова, что он произнёс в последующем, были неожиданны и для него самого. — Мой лорд, ваша мудрость безгранична! — начал он, склонив голову. — Но… разве не истинная сила — в наших рядах? Пока наши верные братья томятся в каменных утробах Азкабана, наши силы разделены. Ленстренджи бежали, но остальные, что также преданны Вам остались взаперти. Представьте, мой Лорд, какой ужас посеют в сердцах наших врагов, когда узы Азкабана падут и ваша армия восстанет из пепла в полном составе! Пусть мракоборцы дрожат, охраняя свои клетки, пока мы вырываем из них наших воинов! Он видел, как красные зрачки Волан-де-Морта сузились, в них мелькнул интерес. Идея возрождения своей старой гвардии, несомненно, льстила ему. — Готов ли ты заняться этим делом, Барти? — прошипел Тёмный Лорд, его глаза-щелочки испытующе сузились, как перед броском. — На исполнение Ваших приказов, я готов положить свою жизнь, — трепетно проблеял Элиас, склоняясь перед этим существом в поклоне. — Постарайся Барти, и я достойно вознагражу тебя. Скажем… подарю тебе милую маглу из моего питомника. — почти, ласково проговорил Господин, после того как просканировав мысли «Барти» не нашёл повода для сомнений. На что Элиас, склонился еще ниже выражая признательность. Внутри эхом отзывались слова Лорда. Каждое слово, срывающееся с губ Волан-де-Морта, било по Элиасу больнее, чем любое заклинание Круциатус. Элиас чувствовал, что его затягивает в бездну глубочайшего, всепоглощающего отчаяния, от которого сжималось сердце и перехватывало дыхание. Перед ним стоял не всемогущий Тёмный Лорд. Перед ним был Том. Его Король. Мальчик с блестящими чёрными волосами и пронзительным взглядом, с которым он делился своими самыми сокровенными мыслями в тишине приютской спальни. Тот, кто обещал изменить мир. Тот, кого Элиас выбрал своим Королём, своим единственным другом, своей семьёй. И теперь он смотрел на это изуродованное существо, на эту пародию на его мечту, и чувствовал, как внутри него что-то разрывается на части. «Том… что же с тобой случилось?» — пронеслось в его голове отчаянной, беззвучной мольбой. Он вспомнил, как Том, тогда ещё просто одарённый мальчик, с холодной яростью говорил о несправедливости мира, о своём желании силы, чтобы больше никогда не быть отверженным. Это была боль, которую Элиас понимал. Это была ярость, которую он разделял. Но то, что он видел сейчас… Это не было стремлением построить новый порядок. Это была жажда хаоса. Не желание править, а жажда уничтожения. Искажённое до неузнаваемости эхо того мальчика, чьи амбиции когда-то казались Элиасу такими благородными. Он смотрел на бледное, змеиное лицо, на горящие красные глаза, в которых не осталось и следа от того пронзительного, человеческого взгляда, и его охватывала волна такого острого горя, что он едва не застонал. Он сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони, пытаясь физической болью заглушить душевную. Это было похоже на то, как если бы он смотрел, как медленно умирает самый близкий ему человек, превращаясь в чудовище. И самое ужасное было то, что он ничего не мог с этим поделать. Он не мог крикнуть: «Том, очнись!». Не мог схватить его за руку и увести из этого кошмара. Он мог только стоять здесь, в теле другого человека, и молча наблюдать, как рушится всё, во что он когда-то верил. Как человек, которого он любил, как брата, исчезает, поглощённый созданным им же самим монстром. Должен ли он положить конец страданиям того мальчика из приюта, чья боль и ярость выросли в это чудовище, терзающее мир? Уничтожить последнее, что осталось от его лучшего друга? Собрание завершилось так же внезапно, как и началось. Волан-де-Морт растворился в темноте, оставив после себя ледяную пустоту. Пожиратели расходились молча, поспешными, нервными шагами, не глядя друг другу в глаза. Их лица были серыми и размытыми, будто они только что видели нечто, что нельзя было забыть, но о чём невозможно было говорить. Снейп вышел одним из первых. Его чёрные одежды слились с тенью в дверном проёме, и он исчез, не проронив ни слова, его лицо оставалось невозмутимой маской, но Элиас, знавший его лучше многих, уловил в его спине неестественную жёсткость. Элиас, всё ещё в облике Барти, двигался к выходу на автомате. Его взгляд упал на Люциуса Малфоя, который пытался придать своему лицу привычное выражение надменного спокойствия, но безуспешно — его пальцы предательски дрожали, поправляя плащ. — Беспокоит, когда собака хозяина начинает кусать собственный хвост, не так ли, Люциус? — тихо, почти невнятно, прошипел Элиас, проходя мимо. — Особенно, когда она уже не отличает хвост от своей же глотки. Малфой резко обернулся, его глаза сверкнули, но он ничего не сказал, лишь сжал губы и ускорил шаг. *** Вернувшись в заброшенный дом Элиас, наконец ощущал себя в безопасности, оказавшись далеко от Пожирателей и Волан-де-Морта его вырвало несколько раз. Не от физической тошноты, а от накопившегося ужаса, отчаяния и горя. Он рухнул на колени среди битого кирпича и пыли, и его тело сотрясали беззвучные, судорожные рыдания. Ощущения были будто крушение целого мира. Том Реддл, его Король, его единственный друг, его мера всех вещей… был монстром. Не просто жестоким лидером, не тираном — а безумным существом, одержимым идеями тотального уничтожения. «Что мне делать? — металась мысль в его разгорячённом мозгу. — Как я могу работать без него? Все эти годы… всё было ради него. Ради нашей цели. Ради мира, который мы построим вместе.» А этот мир, который видел Волан-де-Морт… это был кошмар. Ад, созданный по его собственному проекту. Ошеломляющая, пронзительная ясность обожгла его: «Он должен быть остановлен. Кто-то должен это сделать.» И тут же, холодной волной, накатила другая мысль, ещё более ужасная: «Проще… проще прекратить всеобщие мучения. Убить его.» Но мысль об этом вызвала в нём такую волну паники и отрицания, что ему снова стало физически плохо. «Убить Тома?» Никогда Они срослись слишком сильно. За долгие годы их жизни, их планов, их тайн, они переплелись так, что Элиас уже не понимал, где заканчивается он и начинается Том. Том был его тенью и его светом, его болью и его опорой. Уничтожить Тома… это было бы равноценно тому, чтобы отрезать часть самого себя. Кто в здравом уме станет убивать сам себя? Даже если эта часть поражена гангреной безумия, даже если она отравляет всё остальное… она всё равно была частью. Убийство Тома было бы самоубийством. Медленным, мучительным и окончательным. Элиас сидел на холодном полу, обхватив голову руками, и смотрел в пустоту. На остатки паркета пади крупные обжигающе отчаянные слёзы. Вокруг него царила тишина, но в его голове стоял оглушительный гул. Он видел путь, единственно верный путь… и не мог его принять. Он видел пропасть, в которую падал его друг… и не мог отпустить его руку. Он не знал, что делать. Впервые в жизни он был полностью, абсолютно потерян. У него не было плана. Не было цели. Была только рана на месте той связи, что когда-то давала ему смысл существовать, и леденящий душу ужас от того, во что превратился тот, с кем он так сросся.