Мой хрупкий король

Рассвет ещё только размывал ночную синеву за окнами Гриффиндора тонким слоем свинцового серого цвета, когда сознание вернулось к Элиасу. Он вздрогнул, и первым ощущением было странное, застывшее в памяти чувство бесконечности. Перед его внутренним взором всё ещё стоял образ: длинный, мрачный коридор, стены которого были усеяны таинственными дверьми, а в конце тускло мерцало не то стекло, не то водяная гладь. Коридор, которого он никогда в этой жизни не видел, но который почему-то казался до боли знакомым. Отдел Тайн, — пронеслась в голове догадка, холодная и отчётливая, словно не из сна, а из чужого, украденного воспоминания. Он моргнул, пытаясь стряхнуть остатки видения, и осознал, где находится. Не в своей кровати под балдахином, а в глубоком кресле у почти потухшего камина в гостиной. Свечи догорели, оставив в воздухе лёгкий запах гари и воска. На его коленях лежала открытая тетрадь, а в руке зажат самопишущий пергамент, выпавший из ослабевших пальцев. Сердце на мгновение ёкнуло ледяным уколом тревоги. Беспечность. Глупость. Он резко наклонился, схватив тетрадь. Страницы были испещрены его аккуратным, угловатым почерком, но это были не конспекты. В центре страницы было обведено в тревожную рамку слово «ПРОРОЧЕСТВО». От него, как паутина, расходились стрелки и заметки: «Албания? (шаткая, но возможная связь с ранними годами изгнания)», «Кёнигсберг → библиотека тёмных искусств? Уничтожена в 45-м?», «ЧАША» было подчёркнуто трижды, а рядом карандашный набросок, отдалённо напоминающий кубок Хельги Хаффлпафф. Ниже — список: «Местонахождение: Хогвартс, частные владения (Малфои, Ноты, Лестренджи?)», «Защита: скорее всего, заклятья, проклятия, возможно, элементали…». Он с облегчением выдохнул. Было слишком рано, чтобы кто-то увидел. Гостиная была пуста, лишь призраки раннего утра колыхались в предрассветном сумраке. Он даже порадовался этой случайной оплошности и раннему пробуждению — теперь у него был запас времени, чтобы стряхнуть остатки сна и собраться. И сразу же, будто тень от этой мысли, навалилось осознание: сегодня вечером занятие со Снейпом. Первое. Он закрыл тетрадь, сунул её во внутренний карман мантии (защищённый простым, но эффективным заклятьем на неприметность) и потянулся, чувствуя, как затекшие мышцы спины и шеи ноют от неудобной позы. Прошедшая неделя промелькнула в памяти чередой утомительных, раздражающих событий. Чтобы получить доступ в Запретный лес под благовидным предлогом, ему пришлось напроситься помогать Хагриду с «очень деликатными, совершенно безобидными существами, Гарри, честное слово!». Три дня он продирался через колючие заросли и топкие трясины, терпя восторженные пояснения великана о повадках скрытоживов, в то время как его собственный взгляд выискивал любые аномалии в ландшафте, любые намёки на старую, тёмную магию. Результат — ноль. Только грязь по колено, царапины и чувство напрасно потраченного времени. Занятия по Защите превратились в фарс. Недовольство кипело под спудом, как вода в закупоренном котле. Амбридж своим писклявым голосом продолжала пилить сознание бесконечными теориями, и каждый её взгляд на его всё ещё болезненную, зудящую руку (уроки «вежливости» продолжались) вызывал у Элиаса холодную, беззвучную ярость. Рон, пытаясь как-то загладить свою неловкость после того, как неуклюжий комплимент Гермионе о её «очень… э… объёмных конспектах» был воспринят как намёк на её занудство, теперь носился по коридорам с видом мученика закона. Он выписывал замечания за малейший шум, за расстёгнутую мантию, с фанатизмом новообращённого, явно надеясь, что образцовое служение вернёт ему расположение подруги. Гермиона же наблюдала за этим с высокомерным и одновременно растроганным терпением, что, похоже, бесило Рона ещё сильнее. Близнецы Уизли, вдохновлённые всеобщим мрачным настроением, объявили тихую войну. Их «забастовочные завтраки» стали легендой: яйца, превращавшиеся в резиновых цыплят, котлеты, гоняющиеся по тарелке за сосисками, апельсиновый сок, который нужно было ловить ртом, как летающую рыбу. Профессор МакГонагалл сокрушалась, Флитвик тайком хихикал, а Амбридж ничего не могла поделать — формально еда была съедобной. А вчера случился маленький, но приятный инцидент. Мимбулус Мимблетония Невилла, казалось, впитала в себя всю ярость своего хозяина на Амбридж и слизеринцев. Когда Малфой, проходя мимо, с обычным высокомерием что-то ляпнул о «вырожденцах Гриффиндора», растение, мирно стоявшее на подоконнике, вдруг развернулось и плюнуло ему прямо в раскрытый от изумления рот густой, липкой, дурно пахнущей слизью. Картина Малфоя, давящегося и орущего, пока Крэббе и Гойл беспомошно хлопали его по спине, согревала душу многим. Он бесшумно поднялся в спальню, где царил хаотичный хор храпа и тяжёлого дыхания спящих подростков. Светало, и в щели между балдахинами пробивались первые бледные лучи. Элиас подошёл к своему сундуку, не скрипнув половицей. Простого «незаметного» кармана было недостаточно. Он прикоснулся к замку, прошептав неслышное заклинание на древнеславянском —, конечно же его не было в учебниках Хогвартса, оно было из тех манускриптов, что пылились в забытых уголках библиотеки Дурмстранга, которыми, в своё время, с удовольствий делился Вольф Мессинг на одном из приёмов в Польше. Дерево слегка дрогнуло, и внутри послышался тихий щелчок. Только сейчас, спрятав тетрадь в это импровизированное убежище, защищённое от простых заклинаний на поиск и чужих глаз, он позволил себе расслабить плечи. Ванная комната встретила его прохладной кафельной пустотой. Он включил душ, сделав воду ледяной, почти обжигающей. Резкий контраст с тёплой дремотой спальни встряхнул сознание, отгоняя последние призраки странного сна. Пара бытовых заклинаний — «Аква Эректо» и «Компно» высушили и уложили непослушные волосы. Он ловил своё отражение в запотевшем зеркале. Лицо было бледным, но черты, смягчённые в детстве, теперь обретали определённость. Плечи, расправленные регулярными (хоть и тайными) тренировками, уже не были костлявыми. Сириус, в те редкие моменты на Гриммо, когда его не съедала тоска, оказался неплохим наставником в фехтовании на палочках и физической выносливости. Элиас отметил это с лёгким, почти профессиональным удовлетворением. Тело перестало быть хрупкой оболочкой. Затем наступил самый важный этап — внутренняя настройка. С каждым разом погружение в образ Гарри Поттера занимало всё меньше времени. Он закрыл глаза, отсекая посторонние мысли. Вспомнил ощущения: яростный, несправедливый гнев, жгучую тоску по семье, которой не было, глухую боль утрат, постоянное давление чужого ожидания. Он не просто думал об этом — он позволял этим чужим, но хорошо изученным эмоциям окрасить своё внутреннее состояние. На лице появилось знакомое выражение — напряжение в скулах, лёгкая складка между бровями, взгляд, одновременно прямой и немного отстранённый. Маска была готова. А что за маской? Он всё ещё не решил, как относиться к Снейпу. Учитель зельеварения был тёмной лошадкой. Его ненависть к Джеймсу Поттеру была очевидна, но его истинная лояльность оставалась загадкой. Был ли он просто злобным, обиженным человеком на стороне Ордена? Или в его преданности Дамблдору скрывался иной, более глубокий расчёт? Элиас отложил окончательный вердикт. Сегодня Снейп был не человеком, а препятствием. Он натянул мантию, аккуратно застегнув манжету на левом запястье, скрывая тонкий, всё ещё розоватый шрам, оставленный пером Амбридж. Физическое напоминание о боли должно было остаться его тайным оружием — оно добавляло правдоподобия образу затравленного, страдающего подростка. Спустившись в гостиную, он обнаружил, что до завтрака ещё добрых полчаса. Вместо того чтобы ждать, он вышел в коридоры замка. Его блуждания не были бесцельными — он намечал в уме маршруты, проверял, какие посты могут занимать преподаватели после отбоя, мысленно составляя карту «слепых зон». Встречные портреты зевали и потягивались, некоторые ворчали на раннюю пташку. В Большом зале за завтраком Невилл, намазывая тост мармеладом, удивлённо уставился на него. — Гарри? Ты где был? Я проснулся, а твоя кровать уже пустая. Не заболел? — Нет, просто не спалось, — отозвался Элиас, надевая на лицо лёгкую, усталую улыбку. — Прогулялся. Невилл кивнул с пониманием, явно решив, что дело в очередном кошмаре, которые стали настолько обыденными, что уже не были секретом ни для Ордена, ни для соседей Гарри. Когда прозвенел звонок, и все потянулись к выходам, его путь преградила Анджелина Джонсон. Её тёмное лицо было серьёзно. — Гарри, слушай, — она понизила голос, отведя его в сторону от потока студентов. — Умоляю, держи голову ниже на этой неделе. Никаких драк со Снейпом, никаких скандалов с Амбридж. В четверг — отбор в команду. Мне нужен мой ловец в строю, а не в кабинете у Филча с метлой на штрафной стоянке. Ты понял? Элиас посмотрел на неё — её взгляд был твёрдым, почти умоляющим. Ловец. Квиддич. Ещё одна ниточка, связывающая его с жизнью Гарри Поттера. — Постараюсь, Анджелина, — сказал он, и в его голосе прозвучала искренняя, чуть виноватая интонация, которую он тщательно отрепетировал. — Обещаю. Она похлопала его по плечу с силой, от которой он едва не кашлянул, и убежала, крича что-то Кэти Белл. Оставшись один, Элиас сделал глубокий вдох. Образ был собран, как пазл. Обычный, немного уставший, немного взвинченный Гарри Поттер, у которого на неделе отбор в квиддич и неприятная отработка у Снейпа. Ничего необычного. Ничего, что могло бы намекнуть на холодный, расчётливый ум, прячущийся за зелёными глазами. Он направился на свой первый урок, мысленно повторяя план на вечер: пусть Снейп увидит только то, что захочет увидеть. Только боль, только шум, только эхо чужих воспоминаний. И под этим шумом — идеальная, непроницаемая тишина. Уроки того дня прошли в густом, тягучем напряжении, которое теперь было привычной атмосферой Хогвартса. На зельеварении Снейп, казалось, источал ядовитый туман безмолвного неодобрения, его взгляд чаще, чем обычно, задерживался на Гарри, будто пытаясь обнаружить трещину в новой, странно сдержанной маске. Трансфигурация МакГонагалл была строгой и деловой, но даже она не могла скрыть озабоченности, глядя на то, как Гермиона, обычно её гордость, сидит с каменным лицом, игнорируя робкие попытки Рона передать ей через стол исправленный листок с ошибками в домашней работе. Казалось, Рону нужно было лишь извиниться простыми словами, и буря утихла бы, но слова, как всегда, застревали у него в горле, превращаясь в неловкое мычание. Зато на уроке травологии Стебль у всех заметно поднялось настроение после вчерашнего инцидента даже профессор Стебль, пряча улыбку за полями остроконечной шляпы, похвалила Невилла за «агрессивную, но целенаправленную защитную реакцию» его растения. Но все эти мысли испарились, как дым, когда вечером Элиас снова стоял перед массивной дверью в кабинет зельеварения. Глухой, одинокий звук его шагов по каменным ступеням в подвал казался отсчётом последних секунд перед битвой. Он толкнул дверь. Глухой хлопок и щелчок тяжёлой защёлки за его спиной прозвучали как приговор. Они были одни в полумраке, освещённом лишь зелёным светом тлеющих под котлами огней. Снейп стоял посреди комнаты, его чёрная фигура казалась вырезанной из самой тьмы. На его бледном, аскетичном лице не было и тени обычного презрительного спокойствия — оно было искажено холодной, сдержанной яростью. Прошлая их встреча была сорвана «неотложными делами», на которые намекнул Дамблдор, и Снейп, очевидно, считал, что его время потрачено впустую из-за капризов Поттера. Теперь он был переполнен сарказмом и ядом, готовым излиться. — Пунктуальность, — начал он, не двигаясь с места, и его голос шипел, как масло на раскалённой сковороде. — Единственное, чему вы, кажется, начинаете учиться, Поттер. Жаль, что это не компенсирует вашей вопиющей умственной пустоты. Садитесь. Элиас молча сел на указанный стул, держа спину прямо, но не напряжённо. Он позволил своему взгляду выразить настороженность и подавленное раздражение. — Мы будем изучать окклюменцию — магическую защиту ума от проникновения извне. Малоизвестный раздел магии, но крайне полезный. При правильном использовании сила окклюменции защитит вас от проникновения или влияния. На этих уроках я попытаюсь проникнуть в ваше сознание, а вы попытаетесь сопротивляться. Элиас почувствовал, как нарастает холод внутри. Пришло время. — А почему профессор Дамблдор считает, что мне это нужно, сэр? — спросил он, глядя Снейпу прямо в глаза, но с тщательно рассчитанной долей неуверенности в голосе. Снейп помолчал, а затем презрительно произнёс: — Наверняка вы уже догадались сами, Поттер? Тёмный Лорд весьма сведущ в легилименции… — А это что такое? Сэр. — Это умение извлекать чувства и воспоминания из чужого ума… — Он умеет читать мысли? — спросил Элиас, заставив свой голос прозвучать немного громче, с оттенком паники. — Хотите сказать, что если он узнает об этом, то сможет читать мои мысли? — спросил он, голос чуть дрогнув, как и планировалось. — Читать? — Снейп почти фыркнул, и в его губах искривилось что-то уродливое. — Контролировать! Путать! В прошлом ему доставляло особое наслаждение проникать в сознание своих жертв и порождать мучительные видения, доводившие их до безумия. Лишь насладившись агонией до последней капли, лишь заставив их буквально молить о смерти, он наконец-то убивал их. Он отвернулся, его мантия резко взметнулась. Слова Снейпа, произнесённые с холодным, клиническим отвращением, вызвали в Элиасе странный, противоречивый отклик. Где-то в глубине, в запертых сундуках чужих воспоминаний, кольнуло смутное, почти забытое чувство — не вины, а скорее ледяного понимания. Да, Том был именно таким. Он хладнокровно показывал предателям и врагам ужасающие иллюзии о том, как пытают их детей и супругов, давал прочувствовать на себе эту иллюзорную боль от пыток. Делал всё, чтобы они выдали интересующую информацию. Зато непричастные лица оставались в целости и даже не пленялись для шантажа, чем кстати, «светлые» не гнушались. — В вас нет тонкости, Поттер, — продолжал Снейп, его темные глаза блеснули. — Вы не понимаете тонких различий. Это одна из причин ваших плачевных успехов в зельеварении. Снейп помолчал, смакуя это оскорбление, и продолжал: — Только маглы рассуждают о «чтении мыслей». Ум — не книга, которую можно раскрыть, когда заблагорассудится. Мысли не напечатаны внутри черепа, чтобы их мог изучить всякий любопытный. Мозг — сложный и многослойный орган — по крайней мере, у большинства людей, Поттер. — Он усмехнулся. — Верно, однако, что те, кто овладел легилименцией, способны при определенных условиях проникнуть в сознание своих жертв и правильно интерпретировать добытые сведения. В частности, Тёмный Лорд почти всегда знает, когда ему кто-то лжет. Только искушённые в окклюменции способны подавить чувства и воспоминания, противоречащие лжи, и, таким образом, говорить неправду в его присутствии, не опасаясь разоблачения. Услышав такое пренебрежение к маглам, Элиас едва сдержал внутреннюю, ледяную усмешку. Формулировка была до боли знакомой, почти дословной из тех идеологических тирад, что он когда-то слышал — и возможно, даже составлял — в другом времени, в другом теле. «Только маглы...». Это звучало так, как мог бы сказать сам Тёмный Лорд или любой из его преданных последователей, презирающих «ограниченность» неволшебного мира. Ирония ситуации не ускользнула от него: Северус Снейп, пусть и со своим ядом, невольно повторял догмы того, кого якобы ненавидел. — Готовьтесь, — слегка резко предупредил Снейп, не дав больше задать вопросов. — Легилименс! Атака была не физической, но от этого не менее мощной. Давление, острый, ледяной щуп, вонзившийся в его сознание. Элиас не стал выстраивать высокую стену. Вместо этого он отпустил её. Он открыл шлюзы. На Снейпа обрушился поток хаотичный, оглушительный вихрь. Крик Лили Поттер. Зелёная вспышка. Холодный мрамор пола в зале приёмов, запах пыли и страха. Лицо Седрика, пустые глаза. Голос Волан-де-Морта, шипящий из тьмы. Боль в шраме, жгучая, пульсирующая. Ярость на Дурслей, тоска по Сириусу, страх за друзей — все эмоции были нарочито грубыми, первичными, громкими. Он не пытался их скрыть, он выпячивал их, заставляя этот эмоциональный ураган бушевать на самом виду, заполняя всё мысленное пространство. Смотри, Снейп, смотри на его боль, это всё, что тут есть. И за этим воем, под многометровыми слоями намеренно неструктурированных воспоминаний, прятался он сам. Как тишина, в комнате наполненным криками. Как глубокое, ледяное озеро бездонной пустоты, замаскированное под ещё одно, самое страшное, но не поддающееся расшифровке воспоминание о падении в небытие. Снейп, его лицо было напряжённой маской концентрации, рыскал в этом хаосе. Элиас чувствовал его присутствие — холодное, методичное, безжалостное. Он видел, как тот просеивает обрывки, ищет слабину, ищет контроль. Но натыкался только на новые волны сырой, детской агонии. И тогда, в самый разгар этой бури, Элиас решился на отчаянный шаг. Пока Снейп был поглощён расшифровкой криков призраков Гарри, Элиас, используя малейшую брешь в собственном смятении как маскировку, протянул тончайшую, почти неосязаемую нить собственного восприятия навстречу давящему присутствию учителя. Это был пробный шар, попытка хоть что-то ощутить за железным щитом Снейпа, которого не зря поставили в ряд с Королём и Дамболдором. На мгновение ему показалось, что он улавливает что-то: вспышку старой, въевшейся обиды, горький привкус дыма и полыни, тень огромного, голодного страха... Но это длилось лишь долю секунды. Щит Снейпа был лабиринтом из лезвий и зеркал, отражающих любое вторжение обратно. Попытка Элиаса соскользнула, не оставив следа и, что важнее, не будучи замеченной. Она не принесла информации, лишь подтвердила — проникнуть в этот разум грубой силой невозможно. — Хватит! — рявкнул Снейп, разрывая контакт. Элиас откинулся на стуле, делая вид, что тяжело дышит, проводя рукой по лицу. Его сердце билось ровно, но он изобразил дрожь в пальцах. Снейп смотрел на него с нескрываемым отвращением и... разочарованием? Казалось, он ожидал найти больше, а обнаружил лишь этот неприятный, шумный беспорядок. — Жалко, — прошипел он. — Не защита, а истерика. Вы даже не пытались упорядочить свой разум, Поттер. Вы просто выплёскиваете всё наружу, как больной щенок. Это делает вас предсказуемым и уязвимым. На сегодня достаточно. В следующий раз я ожидаю хоть каких-то признаков дисциплины. Или эти уроки — пустая трата моего времени. Элиас молча встал и поклонился, не поднимая глаз. Внутри царила ледяная тишина. Он не раскрылся. Попытка разведки провалилась, но и не была обнаружена. Это был паритет. Ничья в первой партии самой опасной игры. Выйдя в холодный коридор, он почувствовал не облегчение, а лишь более острое понимание: Снейп — загадка. И разгадывать её придётся не штурмом, долгой, изнурительной осадой, где каждый шаг будет стоить невероятных усилий. Игра только началась.