Мой хрупкий король

Зелёное пламя выплюнуло их у массивной двери Отдела тайн. Элиас, последним вышел из камина. Рон, Гермиона, Джинни, Невилл и Луна стояли рядом откашливаясь и отплёвываясь от сажи. Вокруг не было ни души. Только тусклые шары света и гулкая тишина, которая давила на уши. Первое, что попытался сделать Элиас это вызвать лифт. Он поднял палочку, и его пальцы, всё ещё помнившие хватку, сжали её так крепко, что побелели костяшки. Он махнул палочкой резко, уверенно, но ничего не произошло. Металлические двери остались неподвижны. Ни привычного лязга механизмов, ни слабого гула магии, который должен был бы наполнить вестибюль. Только тишина давящая, гулкая, враждебная. В груди у него взорвался гнев. Глухой, рвущийся наружу, как гейзер, пробивающийся из недр земли. Он почувствовал, как желваки на скулах заходили ходуном, как зубы сжались до скрежета, и в ушах зашумело от ярости, которая кипела внутри. Снова. Снова он оказался здесь. Снова втянут в эту игру, как пешка на доске, где ходы уже давно расписаны. Страх тоже был с ним. Он боялся за Рона, Гермиону, Джинни, Невилла, Луну и за себя. Выйдут ли они все живыми? Он резко, почти неуловимо для остальных, наложил на комнату заглушающее заклятие. Воздух вокруг сжался, звуки приглушились. Не в силах больше сдерживаться, он шагнул к стене. Левая рука, сжатая в кулак, взметнулась вверх и обрушилась на холодный камень. Удар был глухим, тяжёлым. Костяшки встретились с поверхностью с такой силой, что боль пронзила пальцы, запястье, локоть. Но он не остановился. Он бил снова и снова. Каменная стена, казалось, содрогалась от его гнева. Пыль и мелкие крошки осыпались на пол. На костяшках его левой руки выступили ссадины, и тонкие струйки крови, тёмные, почти чёрные в тусклом свете, начали сочиться через кожу. Но Элиас не чувствовал боли. Только напряжение, которое, наконец, находило выход. Желваки на скулах ходили ходуном, и его лицо, обычно такое сдержанное, теперь было искажено гримасой, в которой смешались ярость и отчаяние. Он бил стену так, будто это была сама судьба, которая загнала его в эту ловушку, будто это был Волан-де-Морт, которому он так долго служил, будто это был он сам за то, что позволил себе снова поверить, что сможет вырваться из круга. За его спиной никто не произнёс ни слова. Рон, Гермиона, Джинни, Невилл, Луна, они стояли молча, глядя на эту вспышку ярости. Через некоторое время удары стали реже. Рука, онемевшая и дрожащая, опустилась. Элиас остановился, тяжело дыша. Его лоб был влажным от пота, волосы, выбившись из привычной чёлки, прилипли к вискам. Он прислонился лбом к холодной стене и закрыл глаза на секунду. Внутри, под рёбрами, ещё клокотало, но гнев уже утихал, оставляя после себя только ледяную пустоту. Он рушил все, что могло помещать ему выжить. И собирал заново. Когда он повернулся к остальным, его лицо было как камень. В нем не было ни эмоций, ни тепла. Ни следа той ярости, что только что выплеснулась наружу. Только зелень в глазах заледенела. Ссадины на костяшках его левой руки ещё кровоточили, но Элиасу было не до них. — Нас перенесли в ловушку. Это Отдел тайн. Волан-де-Морту нужно отсюда кое-что, и только я могу это достать, не пострадав. Честно признаюсь, положение у нас скверное. Нам нужно собраться и постараться выжить до прихода помощи. Для этого нужно иметь чистый разум. Выплесните эмоции и забудьте, что они существуют. У нас на это есть минута, и она пошла. Комната звукоизолирована, так что не стесняйтесь. — Он замолчал, давая им время осознать. На секунду все замерли. В тишине, нарушаемой только тяжёлым дыханием, они растерянно переглядывались, речь Элиаса была подобной первой в Выручай-Комнате. Джинни первой сорвавшись с места, отошла в самый тёмный угол комнаты. Она зажмурилась так сильно, что вокруг её глаз собрались мелкие морщинки, и, вскинув голову, начала выкрикивать проклятия и оскорбления. Её голос, сначала сдавленный, набирал силу, превращаясь в хриплый, рвущийся наружу крик. Она ругала Амбридж, Малфоя, Волан-де-Морта, весь мир, который загнал сюда. Её кулаки были сжаты так, что ногти впивались в ладони, а плечи вздрагивали от каждого выдоха. Гермиона, чуть помедлив, опустилась на колени в углу комнаты. Её движения были медленными, почти механическими, будто она действовала на автопилоте. Она наколдовала ещё один звуконепроницаемый барьер, и тонкая, мерцающая пелена повисла в воздухе, отгораживая её от остальных. И только тогда, когда она оказалась одна, в этом защитном коконе, она позволила себе уткнуться лицом в ладони. Казалось, она погрузилось в себя, возможно, так и было. Рон, не раздумывая, пошёл к стене. Он не искал удобного места, не выбирал позу. Он просто начал бить. Методично, тяжело, как это делал Элиас всего минуту назад. Его кулаки, сжатые до побелевших костяшек, обрушивались на камень с глухим, ритмичным стуком. Он не кричал, не ругался, только дышал тяжело и часто. Невилл в растерянности остался стоять посреди комнаты. Его трясло так сильно, что он не мог сделать шагу. Руки, сжатые в кулаки, дрожали, подбородок ходил ходуном, и он с такой силой впился зубами в нижнюю губу, что на ней выступила тонкая струйка крови. Элиас подошёл к нему и, положив руку на плечо, сжал его не сильно, но ощутимо, передавая тепло и уверенность. Он наклонился к уху Невилла и сказал тихо, почти ласково: «Усиль дрожь. Доведи её до абсурда. Позволь телу сделать то, что оно хочет». Невилл, услышав это, закрыл глаза. На мгновение он замер, а затем начал мелко-мелко трястись, и дрожь, вырвавшаяся из-под контроля, действительно стала почти комичной: сильной, неконтролируемой, но уже не такой пугающей. Луна осталась стоять рядом с Элиасом. Она не двинулась с места, не зажмурилась и не закричала. Она оставалась верной себе и просто стояла, глядя на происходящее своими большими, мечтательными глазами, в которых отражались тусклые огоньки свечей. Джинни кричала до тех пор, пока голос не начал срываться, превращаясь в сиплый шёпот, и только тогда остановилась, тяжело дыша и сжимая, и разжимая пальцы. А после Джинни, раскрасневшаяся и тяжело дышащая, вернулась в центр комнаты. За ней, чуть прихрамывая, подошёл Невилл. Его губа, прокушенная до крови, уже перестала кровоточить. Рон закончил предпоследним, разминая ноющие костяшки и хмуро глядя на свои руки, на которых уже начали набухать синяки. Гермиона поднялась с колен ровно через минуту, и её лицо, хотя и бледное, было сосредоточенным. Все выглядели собранными как будто действительно можно было за шестьдесят секунд стать готовыми противостоять Пожирателям Смерти. Элиас окинул взглядом каждого. Он видел их решимость. Затем он попросил поднять палочки. И по очереди, коротким, почти незаметным заклинанием, приклеил каждую палочку к руке. Сначала к правой руке Гермионы: тонкая, серебристая нить магии обвила её пальцы и запястье, делая палочку продолжением руки. Потом к руке Рона, Джинни, Невилла. Луна, подняв свою палочку, спокойно ждала, пока он проделает то же самое с ней. Это было изобретение Элиаса Моррисона простое, но гениальное: палочка, приклеенная к руке, не могла выпасть в бою, и даже если бы её попытались выбить, она осталась бы на месте. Контрзаклятие знал только он. А теперь и его друзья, чтобы они могли снять палочку в случае необходимости. Он видел, как Рон удивлённо поднял бровь, проверяя, насколько крепко держится палочка, и как Гермиона едва заметно кивнула, оценив изобретение. Затем Элиас заговорил снова, и голос его, хотя и тихий, звучал как приказ: — Наша задача выжить. Для этого нужно выжать из местности максимальную пользу. Если мы останемся здесь, нас быстро схватят. Идти наобум внутрь Отдела тайн — самоубийство. Всё там может быть опасно, и не факт, что путь, который ведёт туда, выведет обратно. Мне показали один верный путь. Но в конце нас скорее всего и поджидают. Это место, где проще всего оказывать сопротивление… Элиас говорил и говорил, отпечатывая инструкцию в головах друзей, а как закончил он решительно толкнул дверь, ведущую в Отдел тайн, и шагнул в темноту. Запоминайте: за этой дверью — комната со множеством дверей, двери могут быть не статичны. Круглая комната, в которую они попали, была слабо освещена синими, дрожащими огоньками. Дверей здесь было не меньше дюжины. Все они были одинаковые, чёрные, без ручек. Элиас помнил их по снам, но во сне он всегда уверенно пересекал комнату и входил в противоположную дверь. Теперь же, глядя на них, он не мог точно сказать, какая из них ведёт туда, куда нужно. Пока он смотрел, пытаясь решить, раздался низкий рокочущий звук, и свечи на стенах поехали в сторону. Круглая комната вращалась. Гермиона схватила Элиаса за руку, испугавшись, что пол под ногами тоже начнёт двигаться, но этого не произошло. Стены завертелись так быстро, что синие огоньки вокруг них слились в сплошные полосы, похожие на неоновые лампы. Затем, так же внезапно, рокот стих, и всё снова замерло в неподвижности. В глазах у Элиаса всё ещё стояли синие полосы. Рон, с опаской оглядываясь, спросил: — Чего это она? — Наверное, чтобы мы забыли, в какую дверь вошли, — негромко ответила Джинни. Элиас, моргая, чтобы избавиться от полос, сжал палочку крепче и сказал, стараясь не показывать сомнения: — Пока что это неважно. Он направился к двери, которая теперь находилась прямо напротив, и, положив левую руку на прохладную поверхность, толкнул её. Она легко распахнулась. Среди всех нам нужно найти ту, что ведёт в комнату с часами. Не трогайте ничего в комнатах, все может быть опасно. После полумрака круглой комнаты свет люстр, низко висящих на золотых цепях в этом длинном прямоугольном помещении, показался очень ярким. Комната была почти пуста, если не считать нескольких столов и огромного стеклянного аквариума, занимавшего самую её середину. Он был так велик, что все они свободно могли бы в нем искупаться. Приглядевшись, они заметили, что в аквариуме лениво плавают какие-то жемчужно-белые комья. — Что это за штуки? — прошептал Рон. — Не знаю, — сказал Элиас. — Может, рыбы? — предположила Джинни. — Вододышащие личинки! — возбужденно сказала Полумна. — Папа говорил, что в Министерстве выращивают… — Нет, — сказала Гермиона каким-то странным голосом. Она подошла к аквариуму и всмотрелась внутрь через стекло. — Это мозги. — Мозги? — Да… Интересно, что они с ними делают? Элиас тоже подошел и стал рядом с ней. Действительно, теперь, когда он глядел на них с близкого расстояния, ошибки быть не могло. Зловеще поблескивая, они то выплывали из глубин зеленой жидкости, то снова скрывались из виду, похожие на скользкие головки цветной капусты. — Пойдем отсюда, — сказал Элиас. — Это не та комната. Надо проверить другую дверь. Они вернулись в круглую комнату. — Стойте! — вдруг сказал Элиас, когда Полумна уже собиралась закрыть за собой дверь помещения с аквариумом. — Флагрейт! Он взмахнула палочкой, и на двери появился огненный крест. Стоило двери закрыться за ними, как вновь раздался низкий рокочущий гул, и стены снова начали быстро вращаться, однако теперь на фоне тусклых синих полос появилась и широкая, яркая красно-золотая. Когда все опять затихло, огненный крест не потух, он по-прежнему указывал им, из какой двери они только что вышли. — Хорошая идея, — сказал Гермиона. — Ладно, давайте проверим эту… Элиас снова пересек комнату и толкнул противоположную дверь, держа палочку наготове; друзья последовали за ним. Новая комната, прямоугольная и слабо освещенная, была больше предыдущей, а пол ее спускался вниз ступенями, образуя огромную каменную яму метров шесть в глубину. Они стояли на самой верхней из этих крутых каменных ступеней, или скамей, амфитеатром идущих вокруг всей комнаты. Глядя на них, Гарри вспомнил зал заседаний, где его судил Визенгамот. Однако тут вместо стула с цепями на дне ямы возвышалась каменная платформа, а на ней — каменная же арка, покрытая трещинами, такая древняя и ветхая на вид, что непонятно было, как она еще не рассыпалась в пыль. Проем арки был закрыт изорванным черным занавесом; несмотря на полную неподвижность холодного воздуха вокруг, этот занавес еле заметно колыхался, словно до него только что дотронулись. — Кто здесь? — спросил Гарри, спрыгивая на следующую скамью. Никто ему не ответил, но занавес в арке по-прежнему зыбился, точно колеблемый легким ветерком. — Осторожно! — шепнула Гермиона. Элиас спустился по крутым уступам до самого дна каменной ямы и медленно двинулся к платформе. Его шаги сопровождало громкое эхо. Отсюда, снизу, островерхая каменная арка казалась гораздо выше. Занавес продолжал мягко колыхаться, словно сквозь него секунду назад кто-то прошел. Элиас узнал Арку. Арку Смерти. Тревога где-то кольнула и улеглась под натиском контроля. У него было очень странное чувство, будто по ту сторону занавеса, прямо за аркой, кто-то стоит. Сжав палочку как можно крепче, он стал боком пробираться вдоль платформы, но там никого не оказалось: он снова увидел изорванный черный занавес, только с другой стороны. Было ощущение, что это материальная завеса между живым и мертвым миром. Она звала Элиаса. — Пойдем, — окликнула его Гермиона, спустившаяся до середины амфитеатра. — Тут что-то не так, Гарри. Лучше уйдем отсюда. По другую сторону амфитеатра стояли Джинни с Невиллом, они тоже смотрели на занавес, как загипнотизированные. Без единого слова Гермиона взяла за руку Джинни, а Рон — Невилла; потом они решительно повели их по ступеням вниз и вместе с ними поднялись обратно к двери. — Как по-твоему, что это за арка? — спросил Рон у Гермионы, когда они вновь очутились в круглой темной комнате. — Не знаю, но я уверена, что она опасна, — твердо сказала Гермиона, опять помечая дверь огненным крестом. Ещё раз закружились и замерли стены. Гарри наугад выбрал следующую дверь, толкнул, но она была заперта. Ни «Алохомора», ни нож Сириуса, который он попытался использовать, не помогли. Лезвие расплавилось. «Ладно, пропустим», — сказала Гермиона, пометив дверь огнём. Гарри опустил бесполезную рукоятку в карман, чувствуя, как его гнев и страх перерастают в ледяную сосредоточенность. Следующая дверь привела их в комнату, сверкающую бриллиантовым светом. Там повсюду висели часы. Они были разные: и большие, и маленькие, стоячие и настенные. Их тиканье наполняло пространство, как звуки шагов крошечной армии. Гарри сразу узнал это место по снам. — Сюда!» — сказал он, и они зашагали по узкому проходу между столами, направляясь к хрустальному сосуду в дальнем конце, внутри которого кружился вихрь воздуха, а в центре мерцало яйцо, из которого рождалась и умирала птица. — Не останавливайтесь, — приказал Элиас, и они прошли мимо, в единственную дверь позади сосуда. Через комнату с часами можно пройти в нужную. В комнату с кучей стеклянных шаров. —Нам сюда… Он оглянулся на своих друзей, все они держали палочки наготове и сделались серьезными и взволнованными. Он снова повернулся к двери и толкнул ее. Дверь открылась. Они наконец нашли то, что искали. Высокие стеллажи, уходящие в темноту, были заставлены стеклянными шарами. Кое-где к полкам были прикреплены зажженные канделябры, и шарики тускло блестели в их лучах. Здесь, как и в круглой комнате, свечи тоже горели синим пламенем. В зале было очень холодно. Элиас осторожно шагнул вперед и заглянул в один из сумрачных проходов между стеллажами. Он ничего не услышал и не заметил ни малейшего движения. Именно шар нам и нужен. Ряд девяносто седьмой. — Ты говорил, нам нужен девяносто седьмой, — прошептала Гермиона. — Да, — шепнул в ответ Элиас и поглядел на крайний стеллаж в ближнем ряду. Там, под канделябром с горящими синим огнем свечами, поблескивали серебряные цифры — тройка рядом с пятеркой. — По-моему, надо идти вправо, — прошептала Гермиона, вглядываясь в полумрак. — Да… вон пятьдесят четвертый ряд… — Готовьтесь, — тихо предупредил Элиас. Они украдкой двинулись вперед, по дороге заглядывая в длинные проходы между рядами стеллажей, дальние концы которых тонули в кромешной тьме. Под каждым стеклянным шариком, лежащим на полке, был приклеен крохотный пожелтевший ярлычок. Некоторые шарики испускали зловещее красноватое сияние, другие были темны и безжизненны, как перегоревшие лампочки. Они миновали восемьдесят четвертый ряд… потом восемьдесят пятый… Гарри прислушивался изо всех сил, стараясь уловить малейший шорох, что мог бы дать преимущество. — Девяносто семь! — прошептала Гермиона. Они сбились в кучку у самого края ряда, пытаясь разглядеть что-нибудь в проходе за ним. Там никого не было. — Он в дальнем конце, — сказал Элиас. Во рту у него вдруг слегка пересохло. Идти прямо на врага. Такое и врагу не пожелаешь. Но это самая эффективная стратегия растянуть время— Отсюда разве увидишь… И он повел их мимо высоченных стеллажей со стеклянными шариками, некоторые из этих шариков провожали их своим неярким сиянием… — Гарри, — осторожно окликнула его Гермиона, но он не захотел ей отвечать. Во рту у него было совсем сухо. — Кажется… где-то… здесь, — сказал он, играя растерянность и тревогу для «зрителей». Они достигли конца ряда, тускло освещенного канделябром. Тут никого не было. Их окружала гулкая, пыльная тишина. — Гарри! — позвал Рон. — Что? — Ты видел это? — спросил Рон. — Что? — повторил Элиас, с недоумением. Он подбежал к концу девяносто седьмого ряда, где маленькой кучкой стояли остальные, но увидел там только Рона, взгляд которого был прикован к одному из пыльных стеклянных шариков на полке. — Ну? — мрачно спросил Элиас. — Тут… тут твое имя, — сказал Рон. Элиас придвинулся ближе. Рон указывал на маленький шарик, тускло светящийся изнутри и покрытый толстым слоем пыли — похоже, никто не трогал его уже много лет. — Мое имя? — озадаченно переспросил Элиас. Он сделал еще шаг вперед. Поскольку Рон был выше его ростом, Элиасу пришлось вытянуть шею, чтобы прочесть надпись на пожелтевшем ярлычке, приклеенном к полке точно под стеклянным шариком. На нем тонким, почти неразборчивым почерком была написана дата — примерно шестнадцать лет тому назад, — а под ней стояло: «С.П.Т. — А.П.В.Б.Д. Темный Лорд и (?) Гарри Поттер». Элиас уставился на ярлычок. — Что это значит? — спросил Рон. В голосе его звучала тревога. — Почему здесь стоит твое имя? Элиас не знал, что ответить. Его ли это имя было? Почему рядом стоит вопросительный знак? И почему он видит инициалы Чертового Дамблдора? Именно это искал Волан-де-Морт. Пророчество Элиас медленно, будто опасаясь сомкнул пальцы на пыльной поверхности шарика. Он думал, что она будет холодной, но это оказалось не так. Наоборот, впечатление было такое, будто шарик много часов пролежал на солнце, точно внутреннее свечение согревало его. Элиас снял стеклянный шарик с полки и вгляделся в него. Там нас встретят. Им не резон нас убивать сразу им нужен один из шаров. Взять его могу только я. Ровным счетом ничего не произошло. Друзья обступили Элиаса, наблюдая за тем, как он счищает прилипшую к шарику пыль, вот только палочки они сжимали судорожно. И тут, прямо за их спинами, раздался голос. Кто-то сказал спокойно, чуть растягивая слова: — Очень хорошо, Поттер. А теперь повернись, медленно и без глупостей, и отдай его мне. Черные силуэты, возникшие неизвестно откуда, обступили их слева и справа, отрезав все пути к бегству; глаза блестели сквозь прорези масок, с десяток палочек с горящими кончиками были направлены прямо им в сердце. Джинни ахнула от ужаса, но быстро пришла в себя. Меня считают принципиальным гриффиндоцем. Знают, что я не пойду на сделку, если вас ранят. Так что нам будут сначала угрожать. — Дай его мне, Поттер, — с расстановкой повторил голос, и его обладатель, Люциус Малфой, протянул к Элиасу руку ладонью вверх. Он смотрел на Люциуса, на сеть мелких морщин у глаз, на дернувшиеся улыбку и видел Абракса, его отца. — Ну же, Поттер, — снова сказал Малфой. Несколько Пожирателей смерти рассмеялись. Затем грубый женский голос, принадлежащий одной из неясных фигур слева от Гарри, сказал с мрачным торжеством: — Темному Лорду известно все! — Все, — эхом откликнулся Малфой. — А теперь дай мне пророчество, Поттер! — С чего бы это? Лорд Мафлой мне, безусловно, льстит ваша компания. Хотелось бы подольше побыть подле вас. Важно показать себя напуганными и не представляющими угрозы. Скорее всего, диалог с Пожирателями буду вести я. Пожиратели смерти сузили свой круг, так что от Элиаса с друзьями их отделяла всего какая-нибудь пара шагов. Свет их палочек слепил глаза. Школьники жались к друг другу, пытаясь не смотреть на Пожирателей. — Довольно бесед. Отдай мне пророчество, никто не пострадает, — холодно сказал Малфой. Теперь настала очередь Элиаса рассмеяться. — Ну да, конечно! — сказал он. — Я дам вам это… пророчество, да? И вы спокойно отпустите нас всех по домам… Так, что ли? Не успел он договорить, как Пожирательница смерти взвизгнула: — Акцио, проро… Элиас среагировал вовремя, он выкрикнул «Протего!» прежде, чем она успела произнести заклинание до конца, и, хотя шарик едва не спрыгнул с его ладони, сумел удержать его. — А он у нас шустрый, этот малютка Поттер, — сказала она. Ее безумные глаза блестели в прорезях капюшона. — Ну что ж, ладно — тогда… — ПРЕКРАТИ НЕМЕДЛЕННО! — рявкнул на нее Люциус Малфой. — Если ты его разобьешь… Женщина шагнула вперед, отделившись от своих собратьев, и стащила с головы капюшон. Азкабан иссушил лицо Беллатрисы Лестрейндж, оно стало худым и похожим на череп, но глаза ее сверкали лихорадочным, фанатическим блеском, более сильным чем летом. — Значит, будем сопротивляться? — спросила она. Ее грудь быстро поднималась и опускалась. — Прекрасно. Возьмите самую младшую, — приказала она Пожирателям смерти, которые стояли рядом. — Пусть посмотрит, как мы пытаем девчонку. Я сама этим займусь. Элиас заметил, как его друзья теснее обступили Джинни. Он шагнул вбок, встав прямо перед ней и прижав пророчество к груди. — Только попробуйте напасть на любого из нас, и оно разобьется, — сказал он Беллатрисе. — Не думаю, что ваш хозяин будет доволен, если вы вернетесь к нему с пустыми руками. Или я не прав? Беллатриса не двинулась с места; не сводя с него глаз, она облизнула кончиком языка тонкие губы. — Ну, — сказал Элиас, — так что же это за пророчество, объясните! Он тянул время и продолжать разговор. Рука Невилла была прижата к нему, и он чувствовал, как она дрожит; затылком он ощущал участившееся дыхание остальных. — Что за пророчество? — повторила Беллатриса, и ухмылка сползла с ее лица. — Ты шутишь, Гарри Поттер. — Вовсе нет, — продолжил гнуть свою линию Элиаса. Его взгляд перескакивал с одного Пожирателя смерти на другого, ища слабое звено, место, где они могли бы прорваться. — Зачем оно понадобилось Волан-де-Морту? Несколько Пожирателей смерти испустили тихое шипение. — Ты осмеливаешься называть его имя? — прошептала Беллатриса. — А что? — отозвался Элиас, внимательно оглядывая Беллатриссу. Он еще крепче сжал в руке стеклянный шарик, предвидя новую попытку отобрать его колдовством. — Да, мне совсем нетрудно называть его Волан… — Замолчи! — взвизгнула Беллатриса. — ИМПЕДИМЕ… — НЕТ! Из палочки Беллатрисы Лестрейндж вырвался красный луч, но Малфой отклонил его, и заклятие угодило в полку слева от Элиаса. Несколько стеклянных шариков разбилось. Две фигуры, перламутрово-белые, как привидения, и текучие, как дым, поднялись из осколков стекла на полу и разом заговорили. Их голоса смешались друг с другом, и за криками Малфоя и Беллатрисы можно было различить лишь обрывки их речей. — Когда наступит солнцестояние, придет новый… — сказала фигура старика с бородой. — Не нападай! Мы должны получить пророчество! — Он осмелился… как он смеет… — невпопад выкрикивала Беллатриса. — Паршивец… грязный полукровка… — ПОДОЖДИ, КОГДА ПРОРОЧЕСТВО БУДЕТ У НАС! — взревел Малфой. — И никто не придет после… — сказала фигура молодой женщины. И обе фигуры, вырвавшиеся из разбитых шариков, растаяли в воздухе. От них и от их прежних убежищ не осталось ничего, кроме осколков стекла на полу. Ссора Пожиратей выглядела как подарок такой скупой на них судьба, Эдиас внутри усмехнулся. — Вы еще не объяснили мне, что особенного в этом пророчестве, которое я, по-вашему, должен вам отдать, — сказал он. — Не вздумай шутить с нами, Поттер, — сказал Малфой. — Никаких шуток, — ответил Элиас, сосредоточив внимание на своей ноге и стараясь не потерять при этом нить разговора. Наткнувшись на чью-то туфлю, он придавил ее носком ботинка. Резкий вдох у самого его уха подсказал ему, что нога в туфле принадлежит Гермионе. Ваша задача — медленно, аккуратно встать так, чтобы вы могли обрушить как можно больше шкафов. — Разве Дамблдор никогда не говорил тебе, что причина, по которой ты носишь шрам, спрятана в недрах Отдела тайн? — усмехнулся Малфой. — Я… что? — вырвалось у Элиас. На мгновение он вылетел. — При чем тут мой шрам? — Так ты ничего не знаешь? — сказал Малфой со злобным восторгом. Пожиратели смерти засмеялись опять, и под прикрытием их смеха Элиас прошипел Гермионе, стараясь как можно меньше шевелить губами: — Разбей стеллажи… — Значит, Дамблдор никогда не говорил тебе? — повторил Малфой. — Что ж, это объясняет, почему ты не пришел раньше, Гарри Поттер, — Темный Лорд удивлялся, отчего… — Разойдитесь. — …ты не прибежал со всех ног, как только он показал тебе во сне место, где спрятана эта причина. Ему казалось, что естественное любопытство заставит тебя явиться сюда, чтобы узнать все в точности… Или хотя бы опасность для Блэка. Но пришлось действовать более топорно… — Ах, вот так он полагал? — спросил Элиас. Он скорее чувствовал, чем слышал, как Гермиона у него за спиной передает другим его слова, и искал возможность продолжить разговор, чтобы отвлечь Пожирателей смерти. — Стало быть, он хотел, чтобы я пришел сюда и взял эту штуку? Зачем? — Зачем? — В голосе Малфоя прозвучало недоверчивое изумление. — Да затем, Поттер, что взять пророчество из Отдела тайн могут только те, о ком в нем говорится. Темный Лорд выяснил это, когда посылал других выкрасть его, а у них ничего не получалось. — Но зачем он хотел выкрасть пророчество обо мне? — О вас обоих, Поттер, о вас обоих… Ты никогда не задавал себе вопроса, почему Темный Лорд пытался убить тебя, когда ты был еще ребенком? Элиас в серые глаза Малфоя. Не в этом ли пророчестве крылась что-то стоящие? Неужели он держит в руке ответ на все загадки? — Значит, здесь уже давно хранилось чье-то пророчество о Волан-де-Морте и обо мне? — спокойно спросил он, глядя на Люциуса Малфоя и крепко сжимая в руке теплый стеклянный шарик. Размерами он несколько превышал снитч, и поверхность его до сих пор была шероховатой от пыли. — И Волан-де-Морт заманил меня сюда, чтобы я взял его и отдал ему? Но почему он не мог сам посетить Отдел? Когда я скажу слово «посетить», отсчитайте в уме десять секунд и обрушьте шкафы, а сразу после — бегите. — Сам? — пронзительно воскликнула Беллатриса под хриплый смех черных магов. — Ты предлагаешь Темному Лорду явиться в Министерство, где так любезно игнорируют его возвращение? Предлагаешь ему отдать себя в руки мракоборцев, которые пока что убивают время на моего драгоценного кузена? — Ага, так он заставляет вас делать за него грязную работу! — сказал Элиас. — Очень хорошо, Поттер, очень… — медленно протянул Малфой. — Но Темный Лорд знает, что ты не ду… Пять разных голосов позади него воскликнули: «РЕДУКТО!» Пять заклятий вылетели из палочек в пяти разных направлениях, и полки соседнего стеллажа, в который они угодили, разлетелись на куски; сотня стеклянных шариков взорвалась одновременно, и все огромное сооружение пошатнулось, а воздух сразу наполнился множеством молочно-белых фигур, и их голоса — эхо неизвестно какого далекого прошлого — смешались со звоном бьющегося стекла и ломающегося дерева, когда щепки вместе с осколками дождем посыпались на пол… Стеллаж за спиной Элиаса угрожающе накренился и с его верхних полок скатываются все новые шарики. Он побежал, но увидел Гермиону в ступоре и схватил её за одежду, таща вперед, прикрываясь другой рукой от града обломков и осколков, которые сыпались сверху. Какой-то Пожиратель смерти метнулся к ним сквозь облако пыли, и Элиас сильно ударил его локтем в закрытое маской лицо; вокруг раздавались крики боли, кто-то визжал, полки с грохотом обрушивались друг на друга, и в этот шум вплетались обрывки речей провидцев, выпущенных на волю из своих шариков… И последнее. Не ввязывайтесь в прямое столкновение, бейте из-подтишка. Будьте внимательны, помогайте друг другу. Наша цель не победить их. Мы тянем время до помощи. Я успел позвать Орден Феникса. Каждая секунда промедления противника — это наша маленькая победа. Помните об этом и берегите себя. Элиас заметил, что путь перед ним свободен; Рон, Джинни и Полумна пронеслись мимо него, закрывая головы руками. Что-то тяжелое ударилось ему в щеку, но он только пригнулся и добавил ходу; потом кто-то схватил его за плечо, и он услышал крик Гермионы: «Импедимента!» Плечо тут же отпустили… Они были в конце девяносто седьмого ряда; Гарри свернул направо и помчался к выходу изо всех сил. Сразу за собой он слышал чьи-то шаги и голос Гермионы, подгоняющей Невилла; прямо впереди маячила приоткрытая дверь. Гарри видел за ней переливчатый свет стеклянного сосуда. Он выскочил за порог, по-прежнему крепко сжимая в руке пророчество, и, дождавшись, пока следом выбегут его друзья, захлопнул за ними дверь… — Коллопортус! — задыхаясь, выпалила Гермиона, и дверь со странным чавкающим звуком запечаталась наглухо. — Где… где остальные? — еле вымолвил Гарри. Он думал, что Рон, Полумна и Джинни опередили их, что они уже дожидаются их в этой комнате, но здесь никого не было. — Наверное, они побежали не туда! — с ужасом прошептала Гермиона. — Слушайте! — воскликнул Невилл. Из-за двери, которую они только что запечатали, доносились шаги и крики. Гарри приложил к ней ухо и услышал, как Люциус Малфой взревел: — Оставьте, Нотта, оставьте его, слышите? Его раны — ничто для Темного Лорда по сравнению с утерей пророчества. Джагсон, вернись сюда, мы должны действовать организованно! Разобьемся на пары и будем искать… И не забывайте, с Поттером нужно обращаться осторожно, пока пророчество у него, а прочих можете убить, если понадобится… Беллатриса, Родольфус, вы идете налево; Крэбб с Рабастаном — направо; Джагсон с Долоховым — прямо вперед, в ту дверь; Макнейр и Эйвери, сюда; Руквуд, туда; Малсибер, со мной! Они побежали, стараясь не шуметь, мимо сверкающего сосуда, где птичка все так же вылуплялась из крохотного яйца и снова возвращалась в него, к двери в круглую комнату. Они почти достигли цели, когда Гарри услышал тяжелый, мощный удар в дверь, которую заколдовала Гермиона. — Отойди! — воскликнул грубый голос. — Алохомора! Дверь распахнулась, но Гарри, Гермиона и Невилл успели нырнуть под стол с часами. Через несколько секунд они увидели полы мантий, к ним быстрыми шагами приближались двое Пожирателей смерти. — Наверное, убежали в холл, — сказал грубый голос. — Проверь под столами, — посоветовал другой. Гарри увидел, как сгибаются колени одного из преследователей; высунув из-под столапалочку, он громко крикнул: — Импедимента! — выкрикнул Элиас, и красный луч, сорвавшись с его палочки, ударил в ближайшего Пожирателя смерти. Тот, не успев даже вскрикнуть, отлетел назад, сбив с ног стоячие часы, которые с глухим грохотом рухнули на пол. Осколки стекла брызнули в разные стороны, звеня о каменные плиты. Однако напарник Пожирателя, мгновенно среагировав, отпрыгнул в сторону, уклоняясь от заклинания Элиаса, и, развернувшись, направил палочку на Гермиону. Она как раз выползала из-под стола, пытаясь занять лучшую позицию для атаки. Её глаза, широко распахнутые, блестели в тусклом свете, а пальцы, сжимавшие палочку, побелели до синевы. — Авада… Элиас не дал ему закончить. Он рванулся вперёд, не думая, не рассуждая, и, обхватив Пожирателя за колени, повалил его на пол. Тот рухнул, потеряв равновесие и цель. Зелёный луч, сорвавшийся с его палочки, ушёл в потолок, оставляя на камне чёрную, дымящуюся отметину. Невилл, стоявший чуть поодаль, перевернул стол и, подбежав к месту схватки, направил палочку на сплетённые тела, срывая голос в отчаянном крике: — ЭКСПЕЛЛИАРМУС! Палочка Элиаса осталось на месте, а вот пожирательская вылетела из рук и, описав в воздухе дугу, устремились обратно к выходу из Зала пророчеств. Пожиратель бежал первым, его перекосившаяся маска сбилась набок, открывая подбородок. Невилл, тяжело дыша, бежал следом, и в его взгляде читался ужас от собственной неловкости. — Пропусти, Гарри! — закричал Невилл, стараясь закончить. Его голос сорвался на хрип, но в нём звучала решимость. Элиас опустил палочку и отошел, освобождая линию огня. Невилл, снова прицелившись, выкрикнул: — Импедимента! Красный луч, сорвавшийся с его палочки, прошёл в сантиметре над плечом Пожирателя, угодив в застеклённый шкафчик на стене. Стекло разлетелось вдребезги, из шкафчика посыпались часы — маленькие, хрупкие, со стрелками, которые продолжали тикать, даже падая на пол. Шкафчик, словно живой, подскочил вверх, снова принял прежнюю форму, и снова рухнул, разбиваясь вдребезги. Пожиратель смерти, воспользовавшись моментом, схватил свою палочку с пола. Элиас, мгновенно среагировав, крикнул: — Импе… — Импедимента! — взвизгнула Гермиона, вынырнув из-за колонны. Её заклинание ударило Пожирателя точно в грудь. Он замер, не успев закончить слово, его палочка выпала из рук и со звоном покатилась по полу. Он повалился назад, и его голова с глухим звуком вошла в стеклянный сосуд, стоявший на столе. Гарри ожидал услышать звон разбитого стекла, но вместо этого голова Пожирателя прошла сквозь поверхность сосуда, как сквозь мыльный пузырь. Он растянулся на столе, его тело осталось снаружи, а голова оказалась внутри сверкающего, переливающегося ветра. Невилл, стоявший рядом, вдруг застыл, глядя на голову Пожирателя, погружённую в сосуд. — Смотрите! — в его голосе звучал такой ужас, что Элиас и Гермиона невольно обернулись. Голова Пожирателя на глазах съёживалась. Волосы, чёрные и густые, сначала укорачивались, а затем исчезали, оставляя после себя гладкий, блестящий череп. Щёки теряли возраст, становились гладкими и пухлыми. Голова уменьшалась, превращаясь в младенческую, такую нелепую, с крохотными чертами лица, сидящую на толстой, мускулистой шее. Потом, так же внезапно, она стала расти, возвращаясь к нормальным размерам. Череп покрылся чёрной щетиной, которая превратилась в густые волосы. — Это Время, — прошептала Гермиона, и в её голосе слышался благоговейный страх. — Само Время… Пожиратель, чья голова всё ещё была в сосуде, пытался освободиться, но его усилия были тщетны. Он бился, как рыба на крючке, и его голова снова начала уменьшаться. И вдруг, откуда-то издалека, из соседней комнаты, раздался крик. Элиас вздрогнул, узнав голос Рона, а затем звук удара и отчаянный вопль. Пожиратель наконец вытащил голову из сосуда. Его крохотная младенческая головка заливалась плачем, а толстые руки беспорядочно молотили воздух. Элиас поднял палочку, но Гермиона остановила его: — Нельзя трогать ребёнка! Спорить было некогда. Из Зала пророчеств доносился топот бегущих ног. Крики Рона привлекли остальных Пожирателей. — Бежим! — скомандовал он, и они, бросив рыдающего урода, устремились к двери в дальнем конце комнаты. Но на полпути он увидел ещё двоих Пожирателей, бегущих им навстречу. Элиас резко свернул вправо и нырнул в маленький чулан, затаскивая за собой Невилла и Гермиону. — Колло… — начала Гермиона, но не успела. Дверь распахнулась, и в чулан ввалились двое Пожирателей. — ИМПЕДИМЕНТА! Двойное заклинание сшибло их с ног. Невилл перелетел через стол, чудом избежав удара об стену. Гермиона хлопала глазами, а место где она сидела обрушился водопад тяжёлых фолиантов. Элиаса устоял на ногах. — МЫ ЕГО ВЗЯЛИ! — завопил ближайший Пожиратель. — ОН В ЧУ… — Силенцио! — выкрикнул Элиас, и Пожиратель умолк. Его губы шевелились, но звука не было. Второй оттолкнул напарника. — Петрификус тоталус! — крикнула Гермиона, и тот рухнул на пол, как каменная статуя. — Отлично, Га… Но первый Пожиратель, которого сделали немым, внезапно взмахнул палочкой, и из её кончика вырвался язык пурпурного пламени. Он полоснул Гермиону по груди, и она, издав тихий, удивлённый звук, обмякла и упала. — ГЕРМИОНА! — мысленно взвыл Элиас, когда упал на колени рядом с её безжизненным телом. Он положил ладонь на лоб Гермионы, сканируя магический фон, и через секунду выдохнул с облегчением: — Не магическое повреждение. Ткани целы. Это истощение, она непроизвольно отдала всю энергию на щит. —, пояснил он обеспокоенному Невилу. Его пальцы засветились мягким золотом, и он начал вливать свою магию в её, шепча древние ритмы восстановления. На глазах у ошеломлённого Невилла бледность на лице Гермионы начала отступать, дыхание стало глубже. — Невилл, бери её. Прямо, потом направо. Я найду Рона. Невилл, сглотнув, кивнул и, подхватив бесчувственную Гермиону, зашагал к выходу. Элиас проводил его взглядом, сжал пророчество и, развернувшись, побежал на звук битвы. Но прежде чем он успел закончить, дверь справа распахнулась, и из неё вывалились Рон, Джинни и Полумна. Рон, бледный как смерть, с тёмной кровью, сочащейся из уголка рта, слабо улыбнулся и, хихикая, схватил Элиаса за мантию. — Гарри… ха-ха-ха… ты на себя не похож… — Помогите им! — крикнул Элиас, и они снова двинулись вперёд, к выходу. Но на пути снова встали Пожиратели. Сверкнули заклинания. Элиас проломился в ближайшую дверь, увлекая за собой остальных, и они оказались в Комнате мозгов, снова в ловушке. — Коллопортус! — запечатал он дверь за спиной. — Полумна, Невилл, запечатывайте остальные! Но было поздно. Пожиратели ворвались через незапечатанный вход. Полумна, отброшенная заклинанием, пролетела через стол и упала, потеряв сознание. Беллатриса, смеясь, рванулась к Элиасу. Рон, с трудом поднявшись, спотыкаясь, направил палочку на аквариум с мозгами. — Акцио, мозг! Мозг, выпрыгнув из зелёной жидкости, на лету развернулся и устремился к Рону. Рон, поймав его, закричал, когда щупальца мыслей обвились вокруг его рук и груди, сжимая, душа. Невилл бросился к нему, пытаясь разорвать ленты, но они не поддавались. — Диффиндо! — крикнул он, но без толку. — Невил, они его задушат! — закричала Джинни, но в этот момент луч ударил в неё, и она упала. Остались только Элиас, Невилл и пятеро Пожирателей. Невилл, оставшийся с палочкой Гермионы, отчаянно выкрикивал заклинания, но они не срабатывали. Элиас, видя, что они проигрывают, подхватил пророчество и, крикнув: «Сюда!», ринулся в дверь, увлекая за собой всех Пожирателей. Он мчался по коридорам, пока не оказался в амфитеатре с Аркой. Пожиратели, поспешно окружив его, сжали круг. — Ты проиграл, Поттер, — сказал Малфой, стягивая маску. — Отдай пророчество. — Отпустите остальных! — крикнул Элиас, но они лишь рассмеялись. Тогда появился Невилл, спускаясь по ступеням. — Я здесь! — прокричал он сквозь разбитый нос, но тут же был схвачен. Беллатриса, подойдя к нему, направила палочку и прошептала: — Круцио. Невилл закричал и рухнул на пол, корчась от боли. — Ну, Поттер, — сказала она, — или отдавай пророчество, или смотри, как он умирает в мучениях! Гарри, сжимая в руке нагретый шар, медленно поднял его и разжал ладонь. Малфой ринулся вперёд, чтобы схватить его. Но в этот момент за спинами Пожирателей раздался голос, полный тихой ярости: — Уберите руки от моего крёстника. Сириус, появившийся из-за колонны, уже поднимал палочку. В его глазах горела та же сталь, что и у Гарри. И битва началась снова. И вдруг высоко над ними распахнулась ещё одна дверь, за ней другая и в комнату ворвались Сириус, Люпин, Тонкс и Кингсли. Пожиратели смерти, ошеломлённые внезапным появлением членов Ордена, на мгновение замешкались, и этого хватило, чтобы в битве образовался хаос: яркие вспышки, падающие тела, крики и лязг палочек. Элиас, не теряя ни секунды, метнулся вниз с платформы, уклоняясь от летящих заклятий, и скользнул на пол рядом с Невиллом, который отползал в сторону, пытаясь встать на четвереньки и оплетая того, диагностическими заклинаниями. Кажется Невил действительно был относительно цел. — Как ты? — крикнул Элиас, перекрывая шум битвы. — Дичего, — отозвался Невилл. Его лицо было залито кровью, но глаза горели решимостью. — Кажедся, дорбальдо, од все еще драдся с бозгоб… Не успел он договорить, как прямо перед ними взметнулся фонтан каменной крошки очередное заклятие ударило в пол в сантиметре от руки Невилла. Друзья отползли в сторону, и вдруг чья-то толстая рука, вынырнув из темноты, сгребла Элиаса за шиворот и подняла его так, что он едва касался ногами пола. Он слишком расслабился. — Отдай мне его, — прорычал голос прямо в ухо, — отдай пророчество! Ворот перехватил дыхание, в глазах потемнело, но Элиас увидел в нескольких шагах Сириуса, который сражался с Пожирателем, не замечая его отчаянного положения. Элиас попытался направить палочку в бок врага, но сил не хватало, а тот уже тянулся к его сжатому кулаку с пророчеством. — А-а-а! — Невилл, не имея возможности произнести заклинание, просто с силой ткнул палочкой Гермионы в глазную прорезь маски Пожирателя. Тот взвыл от боли и отпустил Элиаса, а Элиас, освободившись, мгновенно развернулся и выпалил «Импедимента!». Пожиратель рухнул на пол это оказался Макнейр с заплывшим, кровоточащим глазом. — Спасибо! — крикнул Элиас, оттаскивая Невилла в сторону, чтобы освободить дорогу Сириусу и его противнику. — Таранталлегра! — выкрикнул Долохов, и ноги Невилла немедленно пустились в сумасшедший пляс, сбивая его с ног. Долохов уже поднимал палочку, но Элиас, не раздумывая, выставил Щитовые чары, и сила удара отбросила его назад, но спасла от самого худшего. Долохов снова занёс палочку, собираясь повторить заклятие, и в этот момент на него обрушился Сириус, сбив с ног. Между ними завязалась яростная битва, искры летели от их палочек, как от шпаг. Вскочив, Элиас крикнул «Петрификус тоталус!», и Долохов, окаменев, рухнул на пол. — Отлично! — восхитился Сириус, уклоняясь от нового заклятия. — А теперь давай-ка беги отсюда! Хватай Невилла и беги! Элиас не стал спорить, схватил Невилла, чьи ноги всё ещё выделывали кренделя, и потащил его вверх по ступеням. Но Люциус Малфой налетел на них, повалил на пол и вжал палочку в рёбра Элиаса, требуя пророчество. Элиас, чувствуя невыносимую боль, влез в голову Мафлоя и пустил вспышку страха. На мгновения хватка ослабла и Элиас, спеленал Люциуса «Инкарцеро». Невилл, в ужасе от ситуации, смотрел на это, пока на его лице не отразилось изумление: прямо над ними появился Дамблдор, его палочка была поднята, а лицо побелело от гнева. Но пока все смотрели на Дамблдора, Элиас успел увидеть, как Беллатриса, вынырнув из тени, направила палочку на Сириуса. Он видел её лицо — торжествующее, безумное, — и её губы, беззвучно шепчущие проклятие. Красный луч, яркий и неумолимый, сорвался с кончика её палочки и ударил Сириуса прямо в грудь. Улыбка ещё не сошла с его губ. Он стоял, как всегда, смеясь над ней, над её безумием, над самой смертью. А затем его тело, изящно выгнувшись, начало падать назад медленно, словно время превратилось в патоку. Элиас видел каждую деталь: как расширяются глаза Сириуса, как в них мелькает удивление, почти спокойное, как его руки, безвольно тянущиеся к нему, к Элиасу, к жизни. Он видел, как тень Арки, древней и безжалостной, уже падает на его лицо, как занавес, колышущийся от невидимого ветра, готовится принять его. Внутри Элиаса что-то рухнуло. Всю битву он держал себя в руках. Ледяная сосредоточенность, отточенная годами контроля, позволяла ему видеть поле боя, принимать решения, двигаться вперёд. Он подавлял страх, запирал гнев, прятал боль глубоко под слоями холодной логики. Он был колдомедиком, стратегом, воином. Он не позволял себе чувствовать, потому что чувства были роскошью, которую он не мог себе позволить. Но сейчас плотина чувств треснула. — СИРИУС! — закричал Элиас, и его голос, сорвавшись на хрип, разорвал тишину. В этом крике было всё: отчаяние, гнев, любовь, которую он так долго прятал, и боль, которую он не мог больше сдерживать. Это был крик ребёнка, который теряет последнюю опору, крик мужчины, который видит, как рушится его мир. Сириус. Его единственная живая семья. Единственный человек, который не требовал от него быть героем, который просто был рядом, который верил в него, даже когда он сам в себя не верил. Единственная нить, связывающая его с миром, который он пытался выстроить. — НЕТ! Он бросился вперёд. Время больше не имело значения. Каждая секунда растянулась в вечность, и он видел, как тело Сириуса падает, как занавес уже касается его лица, как его руки, всё ещё тянущиеся к жизни, начинают исчезать за этой чёрной, колышущейся вуалью. Он знал, что не успеет. Физика, законы мира, расстояние всё было против него. Но он был не только Гарри Поттером. Он был Элиасом Морисом, Избранным Смерти. И его учили, что Неумоливая иногда все же внемлет молитвам. Он выбросил руку вперёд, не думая, не рассуждая. Его пальцы, дрожащие и влажные, нащупали руку Сириуса и еще что-то невидимое, скользкое, холодное, как лёд, и живое, как пульс. Он сжал это, чувствуя, как магия, тёмная и древняя, течёт через него, как вода через трещину в плотине. Он не был уверен, что делает. Он просто цеплялся за это нечто, как утопающий за соломинку, и тянул. Тянул изо всех сил. Занавес загудел, голоса, доносившиеся из-за него, закричали, и тьма, казалось, взбунтовалась против него. Но Элиас не отпускал. Он чувствовал, как его собственная жизнь, его магия, его душа переливаются через эту невидимую нить, и он шептал, не слова, а что-то древнее, что-то, что он знал наизусть, что было выжжено в его сознании: «Отдай его мне. Пожалуйста. Верни его мне. Я готов отдать всё. Всё, что угодно. Только верни его». И Неумолимая, услышавшая его мольбу, — или, может быть, просто уставшая от его упрямства, — отпустила. Элиас вытащил Сириуса за руку из Арки, и они рухнули на пол. Сириус кашлял, хватая ртом воздух, его глаза были широко раскрыты, полные изумления и жизни. Живой. Целый. Элиас лежал рядом. Его руки дрожали, когда он обхватил Сириуса, притягивая к себе, сжимая его в объятиях так крепко, что, казалось, боялся, что тот снова исчезнет. Он чувствовал, как бьётся сердце Сириуса: громко, ровно. Это было самое прекрасное, что он когда-либо слышал. Он чувствовал его дыхание, его тепло, его жизнь. И слёзы, которые он так долго сдерживал, хлынули через край. Сириус, всё ещё кашляя, положил руку ему на плечо. — Гарри… — прохрипел он, но Элиас не мог ответить. Он просто сжимал его, уткнувшись лицом в его плечо, чувствуя, как дрожит всё его тело. Внутри него что-то разбилось и срослось заново. Что-то, что он думал потерять навсегда. Но вместе с облегчением пришёл гнев. Ледяной, всепоглощающий гнев, который поднялся откуда-то из самой глубины его существа. Он не помнил, как отпустил Сириуса, не помнил, как поднялся на ноги. Он смотрел на дверь, в которой только что исчезла Беллатриса, и его лицо было перекошено яростью. — Останься с ним, — сказал он Люпину, и его голос прозвучал глухо, как у чужого человека. Он даже не обернулся к Люпину, который уже подбегал к ним. Он просто знал, что тот здесь. Что Сириус в безопасности. Что сейчас ему нужно только одно. Он сорвался с места и побежал за Беллатрисой. Его шаги были тяжёлыми и быстрыми, и в его руке была палочка, готовая к бою. Он слышал её смех, раздающийся где-то впереди, и этот смех был для него приговором. Он должен был найти её. Он должен был остановить её. Он должен был заставить её заплатить за то, что она чуть не отняла у него всё. *** Коридоры Отдела тайн были бесконечными, как лабиринт, в который забрели самые безумные сны. Элиас бежал, и его шаги, гулкие и торопливые, отдавались от каменных стен, складываясь в хаотичный, нервный ритм, похожий на удары сердца. Своды коридоров уходили вверх, теряясь в полумраке, и эхо каждого его шага, каждого судорожного вздоха отражалось от стен, многократно усиленное пустотой, и казалось, что за ним бежит целая армия. Комнаты, которые он проносил мимо, мелькали, как кадры старой, истерзанной киноленты: круглые, с множеством дверей; залитые неестественным бриллиантовым светом, где время застыло и умирало; и та, где на стенах всё ещё пульсировали огненные кресты — их оставил он сам, словно хлебные крошки, чтобы найти обратную дорогу. Воздух здесь был холодным и сухим, пахло озоном, пылью и тем особым, металлическим запахом, который остаётся после сильных заклятий. Стены, покрытые вековой пылью, хранили эхо криков и звон разбитого стекла. Где-то позади слышались голоса — Люпин, Сириус, Тонкс. Но они были далёкими, как из-под воды, и Элиас не мог остановиться. В одной руке он сжимал палочку, побелевшими костяшками вцепившись в её рукоять; в другой пророчество, и его пальцы, онемевшие от напряжения, с трудом удерживали тёплый, пульсирующий шар. Он чувствовал, как он пульсирует горячий, живой. В ушах его, смешиваясь с гулом собственной крови, звенел этот смех пронзительный, безумный, торжествующий смех Беллатрисы. Он, казалось, разносился по всему коридору, отражаясь от стен, от каменных колонн, от самого мрака, который сгущался впереди. Элиас бежал, и внутри него клокотал гнев. Он чувствовал, как он поднимается откуда-то из самых глубин его существа, обжигая внутренности, застилая глаза красной пеленой. Он видел перед собой спину Беллатрисы её чёрную мантию, развевающуюся на бегу, и этот образ был для него мишенью, единственной точкой в хаосе. Он посылал все темные проклятья и сглазы, что знал, но гнев застилал глаза и он раз за разом промахивался. Он не думал о том, куда бежит, не замечал ни дверей, ни комнат, ни ловушек. Он просто бежал и кидал заклятия, потому что иначе не мог. Потому что если бы он остановился, если бы дал себе передышку, эмоции, бурные и неконтролируемые, захлестнули бы его с головой. Гнев, боль, облегчение, страх — всё это смешивалось в нём, как краски в грязной луже, и он не мог их разделить. Они текли через край, все больше размывая ту ледяную плотину, которую он так долго строил. Они текли через него, как река в половодье, и он не мог их остановить. Он чувствовал, как его дыхание становится рваным, как сердце колотится где-то в горле, как его пальцы, сжимающие пророчество, начинают дрожать. И тогда, в один из моментов, когда он споткнулся о камень, о незаметный выступ в полу, которого он не заметил в своей слепой ярости. Равновесие ушло из-под ног. Его тело качнулось вперёд, и пророчество, которое он сжимал так крепко, выскользнуло из его пальцев. Он увидел, как оно, описав в воздухе нелепую загогулину, полетело к земле. Стекло разбилось со звоном высоким, чистым, как звук разбитого хрусталя. Он замер, глядя, как осколки разлетаются по каменному полу, как из них поднимается перламутрово-белая фигура. Он видел, как двигаются её губы, как старый, дребезжащий голос профессора Трелони разносится по коридору, и слова, древние и полные пророческой силы, вонзаются в его сознание, как крючки: «…сможет победить Темного Лорда, ибо у него будет сила, о которой Темный Лорд не знает… и ни один из них не умрёт от руки другого, потому что не сможет жить, пока жив другой…» Он слышал их. Он слышал их отчётливо, и каждое слово отдавалось в нём, как удар колокола. Слова казались некорректными. Это староанлийский? Но времени вдумываться не было. Времени не было вообще. Он заставил себя вырваться из оцепенения, заставил ноги двигаться, и, оставляя разбитое пророчество позади, он снова рванул вперёд. Коридор уже заканчивался впереди виднелся выход в холл, огромный и пустой. Смех Беллатрисы был уже ближе, и в этом смехе, каким бы безумным он ни был, слышалось торжество. Гнев клокотал в нём, как расплавленная медь в печи. Он чувствовал, как он поднимается откуда-то из самых глубин его существа, обжигая внутренности, застилая глаза красной пеленой. И вместе с ним приходила и боль. Острая, режущая боль от того, что он чуть не потерял. От того, что видел, как тело Сириуса, исчезает за колышущимся занавесом Арки. От того, что он едва не опоздал. Эта боль была живой. Живее, чем Элиас помнил себя. Она билась в его груди, как второе сердце, и смешивалась с гневом, с облегчением, с отчаянием и с той странной, новой теплотой, которая зародилась в нём, когда он вытащил Сириуса. Эмоции захлёстывали его, накатывали волнами, бурные, как река в половодье, и он не мог их сдержать. Они текли через край, размывая ту ледяную плотину, которую он так долго строил. Когда Элиас выбежал в холл, он увидел как Беллатриса гордо стояла во весь рост и направляла палочку на смою Метку. И Он пришел. Элиас вновь видел Волан-де-Морта. Он стоял посреди зала, неподвижный, как статуя, и в этом первом взгляде было так много, что Элиас почувствовал, как его дыхание перехватило, он опустил взгляд и увидел туфли. Чёрные, лакированные, безупречно чистые. На них не было ни пылинки, ни царапины, словно их начистили только что. Потом взгляд поднялся выше: длинные ноги в безупречно отглаженных брюках, чёрная мантия, ниспадающая до пола, с серебряной застёжкой на плече, которая тускло поблёскивала в мерцающем свете. Его руки все еще длинные, бледные, с перстнями на пальцах были опущены вдоль тела, неподвижные, и в них не было той угрожающей, хищной готовности, которую Элиас помнил. И лицо. Элиас смотрел на его лицо, и внутри него что-то дрогнуло. Бледная, как кость, кожа, красные глаза с узкими зрачками, почти змеиными. Всё это было знакомо до боли, до тошноты. Но в этом лице не наблюдалось привычной безумной ярости, не было той кричащей, истеричной злобы, которая обычно искажала его черты. Темный Лорд выглядел спокойным. Уставшим. Почти человеческим. Его рот, тонкий был сложены в лёгкую, почти вежливую усмешку. И от этой усмешки мурашки забегали на спине Элиаса, ведь в этом было что-то от прежнего Тома. И тогда внутри Элиаса, где-то в самой глубине его существа, что-то шевельнулось, как искра, мелькнувшая в темноте. Словно где-то внутри него, под рёбрами, зажглась маленькая, тёплая свеча. — Доброй ночи, Гарри, — сказал Волан-де-Морт, и его голос, хотя и тихий, разнёсся по холлу, как шелест шёлка. — Где ты оставил пророчество? Элиас почувствовал, как его рука, сжимавшая пустую ладонь, дрогнула. Ему потребовалась секунда, чтобы осознать, что пророчества у него больше нет, что осколки остались там, в коридоре. — Оно разбилось, — ответил он, и его голос, хотя и ровный, был полон того же напряжения, что и всё его тело. Он смотрел на Волан-де-Морта, и внутри него, вместе с теплом, росло смятение. «Он похож на себя. Каким был. Как?» — Прискорбно, — сказал Волан-де-Морт, и он действительно казался слегка разочарованным. Его голова чуть склонилась набок, как будто он рассматривал Элиаса с новым, почти научным интересом. — Тебе выпала честь хотя бы услышать его? Элиас кивнул. Его горло сжалось, и он не мог произнести ни слова. Он просто стоял и смотрел на Волан-де-Морта, на его лицо, на его руки, на его глаза. И тепло в его груди росло, разгоралось, становилось сильнее. Хотелось назвать его как раньше. — Я хочу его знать, — сказал Волан-де-Морт, и он сделал шаг вперёд. Движение было плавным, почти грациозным, как у кошки. — Поэтому я вынужден настаивать, чтобы ты прошёл со мной. — Прежде всего, — сказал Элиас, и он услышал, как его голос стал твёрже, хотя внутри него всё дрожало, — мне бы хотелось удостовериться, что мои друзья живы. Волан-де-Морт на секунду задумался. Его взгляд, красный и пронзительный, скользнул по лицу Элиаса, словно он оценивал его, взвешивал. — Что ж… Это разумная просьба… И в этот момент из другого конца зала появился Дамблдор. Он шёл медленно, величественно, в своих пурпурных мантиях, расшитых золотыми звёздами, и его палочка была поднята. Его лицо было спокойным, но в глазах, за стеклами очков, горел холодный, решительный огонь. — Том, — сказал он, и в его голосе не было удивления. Только твёрдая, непоколебимая уверенность. — Я ждал тебя. — Альбус, — Волан-де-Морт повернулся к нему, и его губы тронула лёгкая, почти вежливая усмешка. Он сделал полупоклон ироничный, но изящный. — Ты всегда любил театральные эффекты. — А ты — власть и устрашение, — парировал Дамблдор, и его голос был таким же спокойным, как у Тома, но в нём слышалась сталь. — Но теперь у тебя их отняли. Частично. Волан-де-Морт медленно перевёл взгляд на свои руки. Он поднял их, повернул ладонями вверх, будто рассматривая что-то, чего не видел раньше. Его пальцы, длинные и тонкие, слегка дрогнули. — Я чувствую пустоту, — сказал он тихо. — Но не сожаление. — Ты никогда не умел сожалеть, — вздохнул Дамблдор, и в его голосе послышалась та особая, грустная нотка, которую Элиас слышал так редко. Они стояли друг напротив друга два величайших волшебника эпохи. Но он почти не смотрел на директора. Его взгляд был прикован к Тому. К его лицу, спокойному и почти человеческому. К его голосу, который адекватно общался. Внутри Элиаса, там, где только что горела искра, разгорался огонь. Он чувствовал, как тепло растекается по его груди, по рукам, по всему телу. «Он снова становится собой, — думал Элиас, и эта мысль была как глоток свежего воздуха. — Он возвращается. К тому, кем был. Крестражи?» Он не дал себе закончить мысль. Не сейчас. — Ты пришёл убить меня, Альбус? — спросил Волан-де-Морт, и в его голосе послышалось любопытство. Его голова чуть склонилась вбок, как у птицы, и в этом жесте было что-то почти беззащитное. — Я пришёл защитить Гарри, — ответил Дамблдор. — Если для этого понадобится убить, я сделаю это. Но я предпочёл бы, чтобы ты сдался. — Сдался? — Волан-де-Морт рассмеялся — сухо, коротко, но в этом смехе не было привычной, безумной радости. Было что-то усталое, даже горькое. — Ты смешон, старик. Ты всегда был смешон со своей верой в любовь, в прощение, в то, что можно изменить человека. Он поднял палочку. Дамблдор поднял свою. И началось сражение. Элиас стоял в стороне, прижавшись спиной к холодной колонне, и смотрел. Заклинания летали над головами свет и тьма, огонь и вода, красные и зелёные лучи, от которых трещали стены и осыпалась штукатурка. Стены холла дрожали, и слышно было, как где-то вдалеке падают куски камня. Элиас не вмешивался. Да и на чью сторону встать, было не ясно. Победит Дамболдор и Элиас начет спокойную жизнь. Победит Том и останется жив. Он видел, как руки Тома двигаются, как его палочка выписывает круги в воздухе, как его лицо, спокойное и сосредоточенное, светится отблесками заклятий. И в его груди, там, где только что была искра, теперь горел костёр. «Удивительно, но харизма все еще при нем, — подумал Элиас, и эта мысль, простая и внезапная, заставила его вздрогнуть.» Том уклонялся от заклятий Дамблдора с грацией, которую трудно было описать словами. Его движения были плавными, почти танцевальными, и в них чувствовалась та же уверенность, что и в старые времена. Дамблдор был могуч, его заклятия были сильными, но Том был быстрее. Он читал его, как открытую книгу, и его улыбка, хотя и едва заметная, становилась всё шире. Элиас чувствовал, как внутри него разгорается что-то странное. Казалось, он видит спарринг своего Короля, и это зрелище он находил прекрасным. «Быть может он станет как раньше? — думал Элиас, и его сердце билось так быстро, что он слышал его стук в ушах.» А потом, в какой-то момент, Дамблдор замешкался, глаза Тома вспыхнули, и его палочка, изогнувшись, описала в воздухе короткую дугу, и зелёный луч, тонкий и смертоносный, пронзил грудь Дамблдора. Дамблдор неловко оступился. Последний вздох, короткий и удивлённый, и его тело, такое же величественное даже в падении, рухнуло на каменный пол. Его мантия, пурпурная и золотая, распласталась по плитам, как крылья сбитой птицы, и его глаза, открытые и стеклянные, смотрели в сторону. Смерть Дамблдора совпало с появление авроров. Они застыли и опешили на мгновенье, видя Темного Лорда вполне себе живого и труп Дамблдора у его ног. Время замедлилось. Авроры бегали, кричали, бросались вперёд, но их голоса были далёкими, как из-под воды. Волан-де-Морт исчез растворился в воздухе, оставив после себя только запах озона и тишину. Элиас стоял неподвижно, и в его груди, там, где билось сердце, горел тёплый, яркий, почти ослепительный огонь. Он смотрел на мёртвого Дамблдора и думал о том, что чувствует. Он пытался облечь чувства в слова и не мог. Это было слишком сложно. Слишком ново. Слишком страшно. Он чувствовал себя виноватым, потому что не чувствовал скорби. Он наконец-то чувствовал себя живым, потому что его Король был жив. Он чувствовал себя потерянным, потому что внутри него рушились все стены. Он смотрел в стеклянные глаза Дамблдора, все еще ярко голубые и думал: «То приятное, яркое, что я чувствую сейчас, когда думаю о нём… Возможно… Возможно это и называют любовь?»